Текст книги "Не на месте(СИ)"

Уллерваэнера-Ёррелвере из семьи Мароа, клана Псарей

Меня разбудила возня и нетерпеливое ворчание. Не проспала? Я распахнула ставни. В лицо дохнуло свежестью. Небо только начинало светлеть, по краю моря тянулась розовая полоса. Прекрасен мир твой, Господи!

Я вознесла утреннюю хвалу и принялась спешно одеваться.

В корзине скреблись и повизгивали, потом она, наконец, опрокинулась, и щенки на нетвердых лапках устремились ко мне. Я разлила по мискам молоко и побежала на кухню готовить фарш с яйцом. Питание в период перехода с молока – особенно важно, чтобы пёс вырос крупным.

Слава Богу, хоть в весе начали прибавлять, а то совсем была беда: из шести в помете более-менее крепких оказалось всего трое (мама, несомненно, и этих бы отбраковала), потом у Бровки, как на грех, пропало молоко, а Вислоушка, другая кормящая сука, отказалась их принять... Щенки были столь слабы, что я даже в общий двор их пока боялась выпустить, чтобы старшие их не "заиграли".

После кормежки полагалось непременное массирование пузиков, необходимое для пищеварения. Потом – вынести щенков ненадолго на солнышко. Пока приготовить еду остальным. Забрать маленьких, выпустить старших (всех выгулять не успеваю, приходится им прямо во дворе сыпать опилки или рубленную солому). Кормежка, и всех обратно по загонам. Щенки засматривали в лицо, каждый в надежде, что на прогулку возьмут именно его. Но в церковь я беру только самых смирных.

– Пойдем, Ремешок.

Немного медлительный кобелек, зато подчиняется беспрекословно.

Папу я будить не хотела, но он уже сам вышел, тяжко оперся о косяк.

– К заутрене, Уллере?

– Да, пора. Если хочешь, я попрошу святого отца, чтобы зашел вечером.

– Ничего. Я уж тут и помолюсь, и покаюсь, у своего алтарика. Преставься я сегодня, Держитель, думаю, простил бы мне грехи, что я успел совершить.

– Ну, что ты, право. Помолись и сразу снова ложись, ладно?

Сегодня день третьего испытания Дюжь-Пяти апостолов – встреча с дикими зверями алчущими. Для нас особенный, ведь мы работаем с собаками. Но здесь его не отмечают. В Герии сейчас празднества, не вполне уместные в дни Испытаний, ну да не мне судить...

Ремешка я оставила у ворот с командой "Замри!". Он сел столбиком и сразу окаменел, даже взгляд застыл. Хоть полдня может так сидеть, даже ухом не поведет. Не все собаки способны правильно выполнять эту команду.

Я осенилась на пороге и вошла. Тускло мерцали свечи. Храм был почти пуст. Запах церковных благовоний, прохладного камня и горячего воска, от которого сразу становится так покойно... Я поставила две свечки к изваянию святой Дьярвере. Слушала, как трещит пламя, как шепчут богомолки. Молитвы не шли на ум. А Она смотрела на меня сверху вниз с ласковой скорбью сестры и матери всех женщин, словно спрашивала: "Ну, а тебе как тут живется, в этой стране грешников?"

Теперь уже легче, Заступница, много легче.

***

Девять лет как я тут.

Первый год был ужасен. Мы не раз помянули недобрым словом дядину авантюру, но пути назад все равно не было. Из-за дядиной же пьяной выходки мы теперь были в ссоре с семьей Мраута, могущественной семьей. Такой позор... Я тогда чуть не отлупила дядю, ей богу. И стоило бы... Бедная бабушка осталась расхлебывать, а нам пришлось убираться подальше.

Мы приехали в конце осени. Взрослых собак пришлось продать, чтобы выплатить искупительный дар Мраута и оплатить дорогу. С собой привезли лишь три дюжины щенков двух– и трехлеток. Клетки были слишком тесные, в трюме постоянная сырость. Половина собак простудилась, две умерли. Мне не дали возможности похоронить их, как следует. Потом была зима: промозглая слякоть и стылый ветер. Всю зиму папу мучил сильный кашель. Собаки чахли, о дрессуре и речи не шло, лишь бы выжили.

Пригласившего нас Чашинского князя я только раз издали и видела. Меня к нему не звали, и дядя просил, чтобы я не настаивала на встрече – тут другие порядки. Дела тут ведут только мужчины. Мужчины решают, мужчины наследуют титулы, имущество. И все бы ничего, будь здешние кобели благоразумны, но они еще хлестче наших. Дяде князь благоволил и часто звал к своему столу, но денег на обустройство псарни дал ничтожно, а вскоре и вовсе прискучил этой затеей. Дядя не больно и горевал: он был тут как рыба в воде...

Я сама приводила в божеский вид заброшенный дом, что нам предоставили, и следила за строительством псарни. Герские работники лентяйничали, пьянствовали и провожали меня сальными взглядами – у геров, вопреки законам природы, половое напряжение не ослабевает круглый год. Мужчины на улице тоже буквально взглядом раздевали... Новые соседи с нами даже не здоровались. Наших земляков тут хватало, но все это были захваченные в набегах невольники: простые рыбаки и крестьяне с восточного побережья – язычники, не признавшие Истинной веры и власти Матери-королевы и не имевшие ее защиты...

Папа, как и дядя, много раз бывал в Герии. Он свободно владел языком и сохранил кой-какие связи, но открывать свое дело было не на что. Питомник пока приносил лишь убытки, денег постоянно не хватало. В итоге папа стал преподавать в семьях местных купцов и судовладельцев. К счастью, его солидный возраст вызывал хоть какое-то почтение. Он сильно сутулился, отчего казался ниже ростом, и говорил почти без акцента, его часто принимали за своего. А ко мне цеплялись все кому не лень, считая, видимо, еще одной кухонной девкой. Приходилось постоянно носить с собой медную табличку-документ, удостоверяющую мои права и статус. Хотя и это мало помогало.

Я еще не знала толком ни языка, ни нравов местных и полагалась лишь на звериное чутье, что сохранили мы с древних времен. Чужая стая, дикая, почти неуправляемая. Без четкой иерархии, лишь разрозненные вожаки, кое-как уживающиеся меж собою. Наиболее сильные доминанты подгребают под себя остальных, обзаводятся множеством сук и потомства, сбивают свои малые стаи... Это они многие годы разоряют наши прибрежные поселения, грабят, порабощают, вывозят людей целыми кораблями и продают на юг. Алчные, хищные твари, понимающие лишь язык насилия...

Что ж, пусть так. Я стала всюду брать с собою одного из подросших щенков. Когда хам-работник попытался пристать ко мне, я скомандовала Бровчику-младшему: "Фас!" и остановила его лишь в последний момент. Приходя на стройку, я больше не пыталась вежливо втолковать – я отдавала приказы. И уличных приставал тоже осаживала резко. Вам надо почувствовать руку, кобели? Отлично.

Когда дела в питомнике немного наладились, я стала помогать отцу с учениками, теми, что помладше. Думаю, эти ребята меня ненавидели. Я уводила их в дальние комнаты и просила слуг прикрыть ставни, чтобы не было видно сада или других детей, играющих в мяч. Столкнувшись с тем, что дети здесь могут просто встать и уйти с урока, я стала сажать у порога комнаты щенка, дав команду на удержание. Большинству достаточно было увидеть оскаленные зубы. Особо упрямых собаки пару раз прикусывали пониже спины. Как ни странно, родители учеников это только одобряли. Так сей немудреный прием позволил значительно повысить успеваемость, а с ней и мои гонорары.

В первый день Весенней течки дядя примчался сломя голову, крича, чтобы мы запирались на все замки. Даже что-то из оружия принес. Папа всполошился тоже: "Ах, и верно! Детонька, тут такие нравы..." У нас на родине в эту пору женщины тоже стараются без нужды не выходить, но чтобы настолько!..

Дядя воротился на службу, а мы затворились в своем доме, как в крепости. Я сидела у окна мансарды, с досадой ощущая, как окутывает меня течный запах, и смотрела на море. По берегу гуляли в обнимку парочки, ничего предосудительного... Но потом какой-то парень крикнул мне с улицы: "Ей, беляночка! Спускайся, киса! Ну же!" Он вошел во двор, подергал дверь, потом начал проверять на прочность ставни. Он явно считал, что не совершает ничего дурного. Я просто слов не находила. Дичь какая, Господи!.. К калитке подошли еще двое. Тут папа, отстранив меня, вдруг гаркнул чужим, грубым голосом что-то явно бранное по-герски и выставил в окно взведенный арбалет (видимо, дядя принес). "Охотники" убрались. Папа виновато развел руками. "Зверьё! Тупое похотливое зверьё!" – твердила я с остервенением, срывая щеколды с загонов. Я спустила во двор собак, снова заперла двери и снова села у окна. Парочки одна за другой скрылись за камнями. Ветер доносил с берега смех и женский визг. Мне было гадко как никогда в жизни...

С тех пор я стала брать с собой Чёлку и Кусаку, двух самых злобных сучек-трехлеток. В глазах местных это хоть как-то отличало меня от прочих "белобрысых". Нас стали узнавать и уже воспринимали, как нечто прилагающееся к моему дяде, Псарю. Иные подходили, деловито оглядывали собак и не верили, что это еще щенки. "И докудова она вырастет?" Когда я показывала, они глупо разевали рты, ведь местные горные псы были совсем мелкие, до трех локтей в холке.

Так прошел почти год. Я жила в каком-то душевном оцепенении, почти ненавидя людей вокруг и даже не замечая этого. А потом случайно попала на какой-то местный праздник, Сбора урожая, кажется. И вдруг увидела в них – красоту. Их искусные ремесла. Их танцы – диковатые, но по-своему грациозные. Их песни... Сколько радости в этих людях! Сколько жизни, чувства! Я видела любящих родителей, крепкие семьи, верных друзей. Видела открытость, искренность, щедрость. Нет, геры вовсе не злы и прекрасному не чужды тоже. Просто натура их слишком необузданна, страстна. И не кнутом, не силой, не божьим страхом даже – но через красоту лишь можно достучаться до них. От сердца к сердцу...

И словно лопнула так душившая меня защитная короста. Господи, ведь это страх, мой собственный страх и ожесточенность не давали мне дышать полной грудью, жить, полноценно общаться. Я впервые – за целый год! – вошла в местный храм, слушала проповедь. А люди рядом улыбались, смотрели тепло. Среди них было немало моих соплеменников – в невольничьих ошейниках, очевидно уже здесь, на чужбине, обращенных в Истинную веру, но что с того?

Конечно, ни грубость, ни сальные взгляды никуда не делись. И соседи еще долго к нам привыкали. Но я нащупала, я вдруг уловила тот правильный стиль поведения. Не жесткая воля, но напротив – доброжелательность и веселая шутка стали моею броней, и бронею куда более надежной. Я училась этому у самих же геров: шутливые перепалки и остроты здесь очень в ходу, надо же давать выход своим бурным эмоциям, иначе тут все, чуть что, хватались бы за ножи! С чем бы ни столкнулась, я теперь всегда могу отшутиться, ответить неожиданным комплиментом или наскоро сочиненным забавным стишком – и люди смеются, и им уже не хочется оскорблять, грубить.

Работы было много, очень много. Но я перестала тяготиться жизнью здесь. Я в корне изменила подход к обучению местных ребят. Герские дети неусидчивы, зато удивительно музыкальны и артистичны. Что ж, прекрасно! Мы стали петь. Разучивать смешные сценки, танцевать. Теперь я брала на уроки совсем маленьких щенков, и ученики мои скакали вместе с ними по комнате, распевая зарифмованные тирийские глаголы. И вы не поверите, насколько лучше они в итоге запоминали урок!

***

Вернувшись домой, я застала у калитки Арту, моего жениха. Даже во двор не зашел: он не очень ладит с папой.

– Как хорошо, что ты пришел! Погуляешь с нами?

Арта нехотя согласился. Что поделать, мне необходимо выгулять собак. Хотя бы раз в три-четыре дня. Этого ничтожно мало, но чаще не получается, а дядины работники могут водить их только по одной и только на поводке – какой же это выгул?

Мы поднимались по узкой тропе вверх, на небольшое плато. Собаки гуськом бежали впереди. Быстро, ровно, тихо – они знали, что побегать и полаять можно будет только наверху. Пока не отойдем подальше от города – ни звука.

С горы постепенно открывалась ослепительная синь моря, силуэты кораблей. Такой простор! Упоительная, невыносимая красота, которая, наверно, никогда мне не надоест.

– Жаль, ты не умеешь писать красками, – сказала я.

Арта только головой мотнул:

– Ерунда. Краски дорогущие, а продаваться это не будет.

Он был в дурном настрое. Вином от него не пахло. Я знала, что он даже на Лозу не позволил себе ни единого стаканчика, но мне не хотелось думать, что причина в этом.

– Конечно, здесь каждое окно – такая картина, – попробовала я снова. – Но в других краях люди наверняка хотели бы полюбоваться видами моря. Особенно там, где это в диковинку. У одного из моих учеников отец – помощник капитана, он мог бы... Ой, да что я? Можно ведь господина Ирууна попросить! Его корабли и далеко на юг, и на восток ходят... Он, конечно, сдерет большую долю, но почему не...

Арта вдруг встал как вкопанный, так что я чуть не налетела на него.

– А сынок ируунов тебе, ясно дело, не откажет? – он зло сощурился.

Две последние собаки сразу повернули головы. Я подала знак: "Отставить!" К сожалению, Арта это заметил и явно тоже принял в обиду. Его задевало это мнимое мое недоверие, то, что мы никогда не бываем полностью наедине, но, Господь свидетель, виной тому лишь вечная нехватка времени.

– Ты очень вспыльчив, мой хороший.

Я погладила его по плечам, уклоняясь от встречного порывистого объятья – слишком уж порывистого. Взяла за руку:

– Пойдем.

Мы поднялись на плато. Я дала команду: "Вольно!", и собаки помчались с радостным лаем, покатилось эхо. Мы сели в тени под деревом. Арта все не отпускал моей руки и все молчал.

– Ну, перестань, – сказала я. – Это нелепо, он же совсем мальчишка.

Арта хмыкнул:

– Ты и впрямь не замечаешь, как он на тебя глаза пялит? Эти бельма свои бесовские...

– Мало ли кто на меня пялится, – попыталась отшутиться я, – а ты сам?

– А я разве не в своем праве?

Он снова попытался притянуть меня к себе. Я чуть отстранилась. Я смотрела в его лицо – такое чистое, наивное, по-детски нежное, почти жалкое... Дядя говорит, это лицо пропойцы. Еще немного, и оно станет багровым, уродливым. Если Арта сделает следующий, роковой шаг и покатится вниз. Если я не смогу удержать его...

– Какой же ты красивый, – сказала я.

Он рассмеялся:

– Ты меня до греха доведешь, женщина. Зачем тебе все эти церемонии, хождения? Решайся, ну! Завтра! Просто пойдем в храм и всё, и ты моя. Ну же!

– Я еще не готова, я же тебе объясняла. Нужны деньги.

– Вот, опять деньгами попрекаешь...

– Господь с тобой, Артеле, причем тут ты? У нас не принято, просто неприлично – без свадебного дара.

– Опять ты за свое! – вспылил он. – Да не нужно мне никакого приданого! Не нищеброд, слава Богу, свое дело имею!

Я вздохнула.

– Да нет же, милый, это совсем другое. Приданое дают за девушкой родители, а у нас иначе. Я должна дарить свои, мною заработанные. Это мудрый обычай. Знак того, что я взрослая женщина и готова к ответственности.

– Все у вас шиворот на выворот. Жена должна – любить. Всё. Остальное приложится. И, кстати, учти: командовать собой я не позволю. Я не подкаблучник какой.

Время прогулки заканчивалось, через час у меня ученик. Я поцеловала Арту в щеку и встала.

– Мы не командуем, мы заботимся. По-матерински, о мужьях, как и о детях.

Я кликнула собак, и они мигом прекратили игру, сбежались, потянулись цепочкой вниз по тропе.

– И как о собаках, – буркнул Арта. – От, черт... и меня ведь так: без поводка, а водишь... И всех ты так, и гаденыш этот ирууновский с тобой-то, небось, смирный. Ведьма ты, Улька, хоть и Богу молишься.

– Не надо так говорить, – попросила я. – Ты знаешь, я люблю тебя всем сердцем. Да, приходится ждать, но это Господь нас проверяет, так даже лучше. И разве мало тебе знать, что я тебя выбрала, и другого уже не предпочту.

– Выбрала она! Да я тебя еще задолго до того углядел!..

Я смолчала. "Углядеть" и – подойти, заговорить, завести дружбу это не одно и то же.

А я тогда просто не смогла пройти мимо. Я увидела человека совершенно отчаявшегося, словно и не замечающего, каким даром наделил его Господь. А работы его были изумительны! Здесь, в Герии медь в изобилии, и много мастеров-чеканщиков, но всё как-то скучно: вечные виноградные кисти, кувшины, грудастые девицы. Арта же создавал портреты, сложнейшие пейзажи. Его корабли действительно плыли, звери были как живые. Особенно меня привлекла серия сценок с сельскими детьми, шесть или семь тарелок: дети на лесной опушке, с корзинками, у старшей девочки на закорках братишка; дети несут родителям обед в поле, играют в прятки, катаются верхом на свинье, смешно гоняются за поросенком. Как переданы эмоции, тончайшие детали!..

"Это всё ваше?" – спросила я. Мастер кивнул с глупой, пьяной усмешкой. Поднял на меня глаза – печальные, удивительно яркие, синие с влажным отблеском (они всегда у него такие, какой-то болезненной красоты и словно заплаканные). От него просто разило вином, и по обстановке в лавке было видно, что это привычное состояние.

"Так как же вы смеете? – вырвалось у меня. – Как смеете ввергать себя в эту мерзость? В вас свет божий, вы несете Красоту! А сами... Что за боль заставляет вас так поступать?" Мастер потрясенно таращился на меня, не в силах вымолвить слова, потом вдруг уронил голову на руки и заплакал. Он начал что-то сбивчиво бормотать, но я остановила. Не знаю, право, что на меня нашло тогда... Я взяла его за руку, сказала: "Если захотите поговорить, я буду рада выслушать. Быть может, я смогу хоть чем-то помочь. Мне, правда, больно видеть, что вы с собой делаете. Но сейчас я вас слушать не стану: пьяные откровения стоят недорого. Я приду завтра в этот же час. Да осенит вас тень крыла Его".

Я на самом деле мало чем могла помочь. Не в моих силах излечить те приступы черной, беспричинной тоски, что время от времени накатывают на него. Но со мной ему становится легче. Арта нуждается в ком-то, кто подбадривал бы, восхищался, утешал – годами, всю жизнь, не тяготясь и не упрекая; и перед кем было бы стыдно, просто невозможно снова себя ронять. "И что тут такого? – думала я. – В том и есть долг жены: быть опорой, надежным пристанищем".

Папа не одобрял моего выбора. Говорил: "Не мне тебе советовать, но будь твоя мать жива, она бы... гм..." и никогда не договаривал. Мы оба знали, что сказала бы мама по поводу всех наших "подвигов", начиная с отъезда в Герию. (А уж что продали часть собак!.. Надеюсь, она с небес не видала этого... или смирилась там духом.) О, мама бы всю душу из нас вытрясла за порчу своей бесценной породы. Мама ни за что не поехала бы к этим "рыжим мразям", а окажись она все же здесь, совсем иначе повела бы дела. И к князю бы явилась, как равная. И дядю бы живо отучила хорошей палкой от гулянок и лени. И меня – от пустых мечтаний. Мама сказала бы, что от безвольного пьяницы у меня родятся такие же уроды. За ремеслюгу, плебея собралась – и это ее наследница, потомственный Псарь!

Но мама умерла, глава семьи теперь я, и указывать мне некому. "Он без меня пропадет", – сказала я папе. "Ты же не можешь спасать всех и каждого". "Нет. Но просто отступиться и бросить его погибать я не в силах".

***

Вечером, после всех дел, я села проверять письменные задания. Отдельно, нарочно оставленная напоследок, лежала работа Ирруна-младшего. Листы чуть смяты, ужасный, вихляющий почерк... Перечитала.

Средь прочих там было и мое стихотворение. Уж очень хотелось услышать, как это звучит на герском. Есть своеобразная прелесть в этой их избыточности гласных звуков, переходящих один в другой. Сама бы я так перевести не сумела.

Талантливый юноша. Прекрасно чувствует ритмику, самое поэзию. Цитировал мне шестистрочники на каком-то южном диалекте – очень изысканно.

И что только Арта на него ополчился? Конечно, у мальчишки идет половое созревание, его иногда заносит, но именно в эту пору и воспитываются эстетические, моральные качества. Через красоту душа становится, красота угодна Господу.

в то же утро, в доме Ируунов