Текст книги "Альфа: право первой ночи (СИ)"

Автор книги: Мила Дуглас

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 4 страниц)

Глава 11. Лиам

Боль на спине пульсирует тупой, постоянной волной. Она напоминает о каждой секунде того мгновения, когда я подставил спину под когти Глеба. Не ради благородства. Ради тишины. Чтобы его обвиняющий крик захлебнулся, не успев сорваться.

Я лежу на животе, чувствуя, как под повязкой тянется плоть. И чувствуя ее. Ее тихое присутствие в комнате, осторожное, как шаги маленькой мышки из норки, когда рядом притаился кот. Последние дни она ухаживает за раной молча, с сосредоточенной серьезностью, в которой нет ни прежней ненависти, ни страха. Появляется какая-то новая, тяжелая решимость.

Я открываю глаза. Она сидит у окна, смотрит на темнеющий лес. Профиль ее такой красивый на фоне заката.

– Ааа, Мара.

Она оборачивается. Ждет приказа, насмешки, чего угодно.

– Сядь ко мне. Поговорим.

Она медленно подходит, садится на край кровати, сохраняя дистанцию. Ее поза сохраняет настороженность, но больше она не закрывается.

– Луп и Анна, – начинаю я, глядя в потолок, подбирая слова, которые никогда не говорил вслух. – Это раковая опухоль этой стаи. Они вросли в ее плоть, когда мой отец ослабел от горя после смерти матери. Анна пришла не случайно. А Луп… он всегда был тенью, но при ней стал кулаком.

Я поворачиваю голову, ловлю ее взгляд внимательных глаз, смотрящих на меня с недоверием.

– Макс погиб из-за них. Из-за несчастного случая. Не он должен был быть в тот день на мотоцикле.

Горький привкус поднялся к горлу из-за собственной глупости, что когда-то верил, что нет никаких тайн, что все порядке в нашей стае.

– Я должен закончить то, что начал уже давно, с самого детства, после того как умерла мама и быстро ушел отец. Очистить стаю. Или сгореть, пытаясь.

Она молчит, обдумывает. Потом спрашивает тихо голосом, от которого в сердце все стягивается в пульсирующий узел:

– А я в этой игре кто? Пешка, которую ты двигаешь на доске под свое настроение?

Я приподнимаюсь на локтях, игнорируя боль в спине.

– Я знаю, кто ты в моей игре. Ты моя жена, та, что предопреленна мне судьбой. Та, что терпела мои выходки. Та, что плакала, когда я делал тебе больно. И я знаю, что ты хочешь выжить. И ты хочешь, чтобы выжил твой брат. А я – единственная стена, которая сейчас держит на себе и твою тайну, и их подозрения. Но стена с трещинами. Мне нужны глаза и уши там, куда меня не пустят.

Она морщит лоб, маленькой нежной ладошкой проводит по другой, обдумывает каждый шаг.

– Что нужно?

– Женские места. Сначала кухня. Прачечная. Места, где болтают женщины из клана, подруги Анны. Они тебя пока не боятся. Видят только новую, молодую жену Альфы, полукровку, которая пытается вписаться. Используй это. Слушай. Запоминай. Любые мелочи. О поставках. О визитах чужаков. О том, что говорят про смерть Лупы, когда думают, что их не слышат.

Мара смотрит на меня широко открытыми глазами. Не с ужасом. С оценкой.

– Ты хочешь, чтобы я шпионила для тебя.

– Я хочу, чтобы ты собирала информацию для нас. Для нашего выживания. Твоя жизнь привязана к моей прочнее любой цепи. И если я погибну, тебя и твоего брата растерзают в тот же день. Анна этого не простит.

Долгая пауза. Я вижу, как в ее голове крутятся мысли: недоверие, страх, ненависть, а потом осознание. И то самое желание – защитить братика. Оно сильнее всего горит в ее глазах.

– Хорошо, Лиам, – жестко говорит Мара наконец, и в ее голосе звучит уверенность, которую я воспитал и начал уже узнавать. – Я попробую.

* * *

Моя Мара приносит первую информацию через два дня. Сидя на той же кровати, уже не так скованно, она тихо рассказывает о разговоре двух поварих, родственниц Лупы. О недовольстве новой системой охраны границ, о каком-то «ночном грузе», который ждали на прошлой неделе, но он так и не пришел. О брошенной фразе: «Лупа сказал, что скоро все вернется на круги своя».

Это, конечно, крохи. Но что-то в этом есть. Она справилась и принесла нужную информацию, пусть и капли.

– Моя умничка, – сказал я искренне, изучая ее лицо. Оно выглядит сосредоточенным, уже таким взрослым. – Мне пригодиться эта информация.

– А что вообще это значит? – спрашивает Мара, и в ее глазах горит не просто интерес, а азарт охотника. Я вижу в ней отблеск ее зверя. Золотистую волчицу, сильную духом, умную. Такую мою!

– Это значит, что они что-то планируют. И что-то или кто-то им помешал. Возможно, мои новые патрули. – Я тянусь за кувшином с водой, и боль вгрызается в меня буквально. Я морщусь.

Мара тут же встает, наливает воды в стакан, подает мне. Просто, без слов.

– Спасибо, – бормочу я, и это слово звучит очень непривычно. Мы смотрим друг на друга. Союзники. Странные, искалеченные, но союзники.

– Ничего себе ты слова какие знаешь! Все еще считаешь меня слабой полукровкой? – спрашивает она вдруг, и в ее голосе звучит вызов.

– Я считаю тебя тем, кто выжил, – отвечаю я честно. – Вопреки всему. А это уже сила. Не их сила, не грубая мощь. Другая. Та, которую они всегда недооценивают. А для меня самая нужная.

Мара отводит взгляд, но я вижу, как ее щеки слегка порозовели. От злости? От чего-то еще?

Мы спорили потом. О деталях, о рисках. Она предлагает быть смелее, я советую осторожность. Голоса не повышаем. Это скорее уже деловой, почти равный спор.

И когда она, разгоряченная спором, встает, чтобы уйти, я не могу удержаться. Я беру ее за руку. Она оборачивается на меня, вся настороженная.

Я поднимаюсь с кровати, игнорируя протестующую боль, и встаю перед ней. Очень близко. Я больше не хочу давить или ломать ее. Я сделал достаточно, чтобы воспитать себе равную. И тогда я наклоняюсь и целую ее. Не так, как всегда – не властно, не жадно, не с желанием подчинить. А мягко. Почти нежно. Как целуют жену, когда она сделала что-то важное. Когда ты ей благодарен. Когда видишь в ней не только собственность, но и… свою равную часть. Половинку.

Она замирает, пораженная переменами во мне, не отвечает, но и не отстраняется больше. Ее губы такие теплые и мягкие под моими.

Я наконец-то отрываюсь, вижу в ее глазах полнейшую растерянность, смешанную с тем же странным пониманием, что растет и во мне.

– Иди, – тихо говорю я, отпуская ее руку. – И будь осторожна.

Мара кивает, не в силах вымолвить ни слова, и выходит.

Я остаюсь стоять посреди комнаты, чувствуя на губах ее привкус и этой новой, хрупкой, опасной связи. На самом деле любовь страшнее любой схватки. Потому что теперь у меня появляется по-настоящему ценное чувство к ней, которое потерять равносильно тому, как перестать дышать. Раньше я хотел приручить, присвоить да, своими методами, которые не поймет никто. Но я оборотень, волк, Альфа, не знаю как быть ласковым и нежным. Со мной никто не был таким. Даже мама. А сейчас...Ее нежные губы, несмотря на лютую ненависть в душе, будят во мне такие перемены, что я не могу сдержаться и ложусь с глубоким вздохом на кровать. Лучше поспать, чем думать о том, что я делал до этого в угоду власти, клана и своей собственной темной душе, стараясь воспитать себе равную волчицу. Истинную не по выбору, а по праву.

Глава 12. Мара

Спектакль заходит слишком далеко. Анна усиливает давление. Ее взгляды на совете – ледяная атмосфера, которая жалит меня, Лиама, ищет между нами брешь. И он… он дает ей то, чего она, кажется, жаждет. Зрелище.

Это происходит на внутреннем дворе. Он выводит Тимофея. Молодой парень из его же личной охраны. Говорят, он проболтался о деталях нападения нашего клана Серебряных Клыков. Нарушил приказ о молчании.

Я стою рядом с Лиамом, как и положено жене, и стараюсь дышать ровно. Это спектакль. Подстава. Тимофей в курсе. Я пытаюсь вбить это себе в голову, пока Тони, с каменным лицом, разматывает плеть.

Первый удар раздается с противным, мокрым щелчком. Тимофей сдерживает стон, но его тело дёргается. Второй. Третий. На его спине проступают багровые полосы. Воздух пахнет пылью, страхом и свежей кровью.

Я смотрю на Лиама. Он неподвижен. Его лицо жесткое, безжалостное. Как он так делает? Как умеет? В его глазах, которые все видят, нет ничего. Ни гнева, ни сожаления. Властная пустота. Холодная, совершенная пустота Альфы, который делает то, что необходимо.

Именно это и пугает больше всего. Где кончается игра? В какой момент маска прирастает к лицу так, что ее уже не отодрать от кожи? Он сейчас карает своего ради нашего прикрытия. Даже, скорее, моего алиби. Но делает это с такой леденящей, натуральной жестокостью, что у меня стынет кровь. Сердце замирает с мыслью, что будет, если действительно предать Лиама. Лучше даже не думать об его тьме.

Я вижу, как вздрагивают даже его верные соратники. Вижу, как на губах Анны появляется довольная улыбка. А в глазах Тимофея, полных слез от боли, я ловлю мимолетную вспышку – не предательства, а понимания. Он знает. Идет на это. Но от этого не легче.

Меня тошнит. Прямо здесь, среди всех, меня физически тошнит от этого цирка, от лжи, от звука ударов и запаха крови.

* * *

Ночь. Я не могу уснуть. За веками – кровавые полосы на спине. В ушах – этот звук. Я мечусь по спальне, и ярость поднимается во мне кислотной волной. Лиам входит. Сбрасывает рубашку, пахнет ночным холодом и чем-то металлическим – властью или кровью. Уже неважно.

Он видит мое лицо, сжатые кулаки.

– Успокойся, Мара, – говорит он тихо, без привычных издевок.

– КТО ТЫ? – крик вырывается из меня, рвет горло. Я набрасываюсь на него, бью кулаками по груди, по плечам. Он даже не шатается и не отстраняется. – Кто ты на самом деле?! Тот, кто убивает своих же? Или тот, кто целует меня? Где маска, Лиам? Или ее уже не снять?!

Я бью, пока руки не немеют, рыдая от бессилия. Он молчит. А потом его руки хватают меня. Не для объятий. Для новой войны.

Это не похоже ни на что до этого. Нет расчета. Есть злость. Голая, ответная, вырвавшаяся на свободу. Его губы находят мои в поцелуе, который больше похож на укус. Мы падаем на кровать, и он, не разрывая его, привязывает мои запястья к спинке ремнями. Движения резкие, но уже не грубые.

– Хочешь видеть настоящего? – его шипение обжигает губы. – Смотри же.

Его зубы сжимают мой сосок через ткань – больно, до слез. Его ладонь ложится на горло – не душит, но сжимает властно, напоминая, кто решает, дышу я или нет. Я выгибаюсь, но не отстраняюсь – втягиваюсь в этот вихрь его гнева и своей ярости.

Он срывает с меня одежду. Его губы, зубы, язык не ласкают – они заявляют права на меня. Он опускается между моих ног, раздвигает их шире и приникает к клитору. Не для удовольствия. Для вторжения. Его язык требовательный. Пальцы входят в меня – два, без предупреждения, – двигаясь в такт. Это слишком. Слишком открыто, слишком откровенно, слишком… правдиво.

Мое тело...я запуталась сама, где правда, где ложь. Но понимаю, что не могу уже лгать себе. Это Стокгольмский синдром во плоти. Я тянусь сама к его тьме. И отвечаю ему. Спазм пронзает низ живота. Я кричу, запрокидываю голову, забываю про ремни, про всё.

– Вот так, девочка, – его голос хрипит уже у моего уха. Он отрывается, его подбородок блестит. – А сейчас я тебя трахну.

И он входит. Не входит, а вбивается. Заполняет всё. Каждый толчок – как молот, выбивающий правду. Я кричу. Его имя. Что-то ещё. Он отвечает рыком, кусает моё плечо, прижимает так, что у меня перехватывает дыхание. Мы сгораем в этом огне взаимного разрушения.

Тишина после – абсолютная. Только наше тяжёлое дыхание и капли пота. Он лежит на мне, обездвиженный пустотой. Потом медленно поднимается, развязывает ремни. Кожа под ними горячая и воспалённая. Он прикасается к следам губами. Потом опускается ниже и начинает целовать мои ноги, щиколотки. Его поцелуи легки, как пух, и от этого ещё нелепее на фоне того, что только произошло.

Я смотрю на его опущенные плечи, на лицо, с которого наконец спала эта лживая маска. Осталась только усталость. Глубокая, как шрам.

– Ты не играешь эту роль, – мой голос – хриплый шёпот. – Ты и есть тьма.

Он мягко, почти нежно, переворачивает меня на бок. Его взгляд скользит по моим ягодицам, по следам. Он наклоняется и целует одну из ягодиц, и сильно кусает меня.

– Аааааа...Лиам, ты...

– Я, мышонок. Всегда я. И тебя, – говорит он прямо, задувая боль укуса и снова целуя это место, и его голос звучит уже властно, – уже поглотила тьма. До самого конца.

Но в этом нет угрозы. Есть признание. Мы оба в этой тьме. По уши провалились и обратного пути нет. Последняя стена рухнула. Остались только мы – два зверя в одной клетке, знающие о друг друге самое худшее. И от этого связанные намертво.

Глава 13. Лиам

Мара кладет папку с записями передо мной на стол. Бумаги, распечатки перехваченных сообщений, расшифровка. Ее пальцы не дрожат. В ее глазах – нет страх, нет победного триумфа. Холодная ясность, даже лучше уже, чем у учителя, то есть меня. Выдержка, которой можно позавидовать.

– Вот, – говорит она просто. – Все, что нужно. Свидетель из клана Серых Странников готов говорить. Камеры на том сервисе, где «готовили» мотоцикл, сохранили больше, чем они думали. Анна разговаривала с механиком. Она платила за работу над твоим байком. Тормозная система. Но в тот день… Макс взял его. Потому что он задержался из-за ее же, от Анны, срочного поручения на другом конце территории. Они перепутали. Она убила своего собственного сына, пытаясь убрать тебя, Лиам.

Я не касаюсь папки. Смотрю на нее. На Мару. Не на мою «самку». Не на пешку. На союзника, который оказался умнее, хитрее и бесстрашнее, чем я мог предположить. Она зашла в логово Анны под видом глупой невестки, интересующейся хозяйством, и вынесла оттуда цифровые копии, которые я годами не мог достать.

– Время прошло, – говорю я, и голос звучит чужим даже для меня. Не маской тирана. Не притворной жестокостью. Это голос человека, который слишком долго носил камень на шее и наконец решил его сбросить, даже если это похоронит его под обломками. – Завтра на Совете.

Мара кивает. Один раз. Резко.

– Что мне делать?

– Стоять рядом. Говорить то, что знаешь. Смотреть им в глаза. Не как жертва. Как свидетель. Как…

Я не договариваю. Как моя ровня. Но Мара уже понимает. Она уже давно поняла, почему я так относился. Как готовил себе ту, что будет рядом. Меня не выдержит ни одна женщина, волчица. Никто, кроме это истинной пары. Моя мать была права, ее сон оказался вещим. Но она уже об этом не узнает. А я...Я сделаю то, что должен.

* * *

Большой Зал. Запах старого дерева, воска и напряжения. Все старейшины здесь. Анна во главе стола, ее поза – воплощение ледяного величия. Остальные ее приспешники чуть позади, как всегда, тени. Глеб, все еще ненавидящий, но теперь его ненависть разбита, он потерял опору.

Я вхожу не один. Она идет слева от меня, на полшага сзади, как и положено. Но ее шаг четко совпадает с моим. Мы останавливаемся в центре.

– Совет стаи, – начинаю я. Голос не гремит. Он разрезает их жалкое существование. Тихо и безжалостно. – Пятнадцать лет назад умерла моя мать. Официально – от редкой болезни. Потом погиб мой брат. Официально – несчастный случай. Я пришел к вам сегодня, чтобы рассказать о двух убийствах. И одном подставленном бое с моим отцом.

Тишина становится абсолютной. Анна не моргает.

– Лиам, твои фантазии…

– Замолчи, – обрываю я ее, даже не повышая тона. И она замолкает, пораженная не грубостью, а тоном абсолютной, неоспоримой власти. Той, что была во мне всегда, но которую я прятал под маской буйного зверя. – Я шел к этому дню годами. Носил маску безумца, тирана, чтобы вы, – мой взгляд скользит по Анне и ее соратникам, – чтобы вы расслабились. Чтобы вы совершили ошибку. И вот наконец-то, вы ее сделали.

Я киваю Маре. Она делает шаг вперед. Ее голос, уверенный и твердый, льется в гробовой тишине.

– При помощи людей, оставшихся верными памяти истинного Альфы, Кристиана, мы получили доступ к архивам частной клиники, – она говорит четко, глядя прямо на старейшин, а не на Анну. – Анализы крови Элины, матери Лиама, показали следы хронического отравления. Редкого. Импортного. Точно такое же вещество было найдено при обыске в личных покоях Анны. Сегодня утром.

Начинается рокот. Анна бледнеет, ее губы по-прежнему сжаты.

– Что касается смерти Максимилиана… – Мара делает паузу, давая информации осесть в головах присутствующих. – В день гибели он поехал на мотоцикле Лиама. Свой он оставил. Заказ на регулировку тормозной системы для этого конкретного байка поступил от Лупы через подставное лицо. Разговор записан. Вот расшифровка. И вот – видеофрагмент.

Она поднимает планшет. На экране – четкая, хоть и старая запись с камеры наблюдения автосервиса. Лупа, в темных очках, но не скрывающий, уверенный в своей безнаказанности, передает конверт. Губы читаются легко: «Передний тормоз. Чтобы на первом же крутом вираже…»

Рокот перерастает в гул. Глеб вскакивает, его лицо искажено не верой, а ужасом перед открывающейся бездной.

– Это подлог! – кричит он, но в его голосе уже паника.

– Свидетель из клана Серых Странников, которому Лупа обещал территорию за молчание, ждет в соседней комнате, – говорю я, и мой голос накрывает шум. – Он подтвердит переводы денег, встречи, план по устранению меня и последующему разделу земель между Анной и их кланом. Макс стал жертвой их спешки и собственной материнской заботы. Не так ли, мачеха?

Я смотрю на Анну. Маска ледяной королевы треснула, обнажив оскал загнанной волчицы. В ее глазах – ярость, страх и… странное, почти уважение.

– Ты… гаденыш… – выдыхает она. – Все эти годы притворялся…

– Чтобы выжить, – отрезаю я. – Чтобы дождаться этого момента. По законам нашей стаи, за убийство сородича, а тем более – Альфы и его семьи… одно наказание.

Я не произношу слово. Оно и так висит в воздухе. Смерть.

Совет, еще минуту назад колеблющийся, теперь видит лишь настоящие факты. Старейшины, многие из которых были куплены или запуганы Анной, теперь понимают – корабль тонет, и нужно прыгать. Голоса звучат твердо: «По закону!». Мои верные волки, оборотни, которыми я лично командовал, окружает Глеба и Анну.

Я не смотрю на казнь. Я смотрю на Мару. Она стоит, такая прямая, как веточка на ветру, но не гнется, не отворачивается, и бледная, сжав руки. Она приняла эту жестокость как часть цены. Нашей цены.

Когда все кончено, и в зале повисает тяжелая, кровавая тишина исполненного правосудия, я обращаюсь к стае.

– Предателей ликвидировали. Но стая ранена. Чтобы исцелиться, ей нужна не одна голова, а две. – Я протягиваю руку Маре. Она, после секундного замешательства, кладет свою ладонь на мою. Ее пальцы холодные, но сильные. – Мара не была просто моей парой по решению Совета. Она была моим союзником в этой борьбе. Моей тенью и моим светом. Без нее правда не увидела бы дня. Сегодня, перед лицом всех вас, я признаю ее. Не как «самку». Как мою жену. Мою равную. Мою советницу и правительницу рядом со мной.

Я поворачиваюсь к ней, заслоняя ее от изумленных взглядов стаи. Гляжу в ее голубые, широко открытые глаза, в которых отражается теперь не ужас и не ненависть, а шок и какая-то новая, трепетная надежда.

– Если ты сможешь...нет, это невозможно, – говорю я тихо, так, чтобы слышала только она, но в мертвой тишине зала слова разносятся шепотом. – Прости меня...за всю жестокость. За боль. За игры, которые я устраивал, чтобы мы оба могли дожить до этого утра. Больше маски мне не нужны. Я даю тебе клятву. Я буду править не над тобой, а с тобой. Эта стая, наш дом… он будет строиться на правде. На нашей правде.

Мара не говорит ничего. Ее глаза наполняются слезами, но она не дает им упасть. Она просто крепче сжимает мою руку. Ее молчание – ответ. Принятие. И обещание.

Я поднимаю нашу сцепленные руки, поворачиваюсь к стае. К своему народу. Впервые за долгие годы я чувствую не тяжесть власти, а ее вес. И понимаю, что теперь он распределен не на одни мои плечи.

– Стая! – мой голос гремит под сводами, чистый и лишенный фальши. – Встречайте свою правительницу!

И в робком, а затем все громче нарастающем рычании одобрения, в улюлюканье верных нам поданных, криках в знак верности, начинается наша новая история. История семьи Дик.

Глава 14. Лиам

Интриги позади. В стае – непривычный, прочный покой, звонкий, как первый лед. Я наблюдаю за этим со своего крыльца. Вижу, как она, моя Мара, гоняется за своим братишкой Мэттью по лужайке. Ее смех – не тот, редкий и сорвавшийся, что бывал раньше, а настоящий, разносится далеко. Потом она идет к родителям, пьет с ними чай на террасе их скромного дома. Я вижу, как ее мать кладет ей руку на волосы – осторожно, как будто боится спугнуть. Как ее отец что-то говорит, и она улыбается, откидывая голову, снова смеясь.

Во мне что-то щемящее теплеет и тут же замирает. Это их мир. Мир, который я вернул ей. Который мы отвоевали.

Потом она встает, что-то говорит им и идет по тропинке, ведущей к озеру. Знаю эту дорогу. Знаю, куда она идет. Туда, где все началось. Где я впервые ощутил влечение к ней, тягу.

Я выжидаю несколько мгновений, чтобы Мара меня не почуяла, и иду за ней. Бесшумно. По старой привычке. Но теперь не для контроля. Для… предвкушения.

Мара на берегу. Сбрасывает легкое платье, остается в одном белье, снимает, и, оглядывается – я стою за сосной, не заметила, – ступает в воду. Я слежу за каждым движением: как она погружается, как откидывает мокрые волосы, как плывет на спине, глядя в небо.

Вот она. Та самая картина, что врезалась мне в память навсегда. Девочка-стрекоза. Женщина-загадка. Моя.

Тихо, как вор, подбираюсь к груде ее вещей на камне. Беру платье, белье, легкие сандалии. Прячу в кустах. И жду.

Мара выходит из воды, струйки бегут по ее коже, она золотится в косых лучах заходящего солнца. Она проводит ладонями по рукам, отряхивается, тянется к камню… и замирает. Ищет глазами. Обводит взглядом берег. И находит меня.

Я сижу на другом валуне, подперев подбородок кулаком, и смотрю. Прямо смотрю. Она ахает и пытается прикрыться руками – смешно, стыдливо, по-человечески.

– И что такого я там не видел? – спрашиваю я, не двигаясь. Голос звучит лениво-насмешливо.

– Ничего ты не видел, Лиам! – кричит она, но в голосе нет паники. Есть раздражение и… игра. Она вступает снова в мою игру. – Отдай одежду. Сейчас же. Был придурком – им и останешься!

– Не-а, – качаю головой, и губы сами ползут вверх, превращаясь в улыбку хищника. – Всегда мечтал трахнуть тебя именно здесь. На этом берегу.

Она закатывает глаза, но щеки розовеют. Она помнит. Помнит тот день своей юности, когда я увидел ее здесь и понял, что все кончено. Что она моя, даже если будет принадлежать другому.

– Ну уж нет! – выкрикивает она и с разбегу плюхается обратно в воду, уходит на глубину, оставляя лишь круги.

Я медленно, не торопясь, встаю. Начинаю раздеваться. Сначала рубашка, потом скидываю джинсы и белье. Кидаю все на землю.

– Не убежишь, мышонок! – кричу я, и мой голос гулко разносится по воде.

– Да пошел ты, Альфа! – доносится ее ответный крик, и в нем – смех. Настоящий, озорной.

Я вхожу в воду. Озеро холодное, обжигающее, но меня это не останавливает. Два мощных гребка – и я уже рядом. Она отплывает, хихикая, брызгает на меня водой.

– Ну вот, как ты так можешь, – говорит Мара, переставая отплывать, глядя на меня с тем самым выражением, от которого у меня просто каменеет живот и встает кое-что ниже. – То быть нежным и… милым с моими родителями, играть с братом. А то – вот такой полный засранец, который может меня схватить и пристегнуть, привязать.

– Скажи еще, что тебе не нравится!

– Молчи уже, много говоришь, Лиам!

Я подплываю вплотную. Вода поддерживает нас, качает. Мои руки находят ее талию под водой, притягивают. Мара не сопротивляется. Ее кожа скользит под моими пальцами.

– Ну признайся! Ведь ты меня за это и любишь. Ммм, всю мою тьму, девочка, – говорю я, утыкаясь носом у ее ключицы, вдыхая запах озера и ее прекрасного тела. – Да, мышка? Малышка?

Мара не отвечает. Вместо этого ее руки поднимаются, обвивают мою шею. И она сама целует меня. Влажно, яростно, жадно. Ее тело прижимается ко мне, и в этом нет ни капли былого страха или вызова. Есть желание. Простое, истинное, наше.

И в этом поцелуе, в плеске воды вокруг нас, в ее смехе, застрявшем у меня на губах, я понимаю – мы вынырнули. Из тьмы, из лжи, из крови. И дышим теперь одним воздухом. Только нашим.