Текст книги "Альфа: право первой ночи (СИ)"

Автор книги: Мила Дуглас

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 4 страниц)

Глава 6. Лиам

Тишина после хруста костей и короткого, влажного звука обволакивает меня, ее нагое тело, зал и ошарашенного Тони. Красное платье порвано в клочья и разбросано ударной волной по всему залу. Мара, теперь уже в человеческом обличье, лежит в луже крови и хватает воздух ртом как рыбка, выброшенная на берег. Ноздри забиты запахом крови.

Я вижу, как Тони инстинктивно бросается вперед, рука тянется к оружию. Старейшина… Точнее, то, что от него осталось, лежит на камнях в неестественной позе. А рядом – она.

Мой мышонок. Моя жена.

Великолепная волчица. Она выросла по сравнению с тем щеночком, что я видел раньше.

Шерсть цвета осеннего солнца, еще не обсохшая от слюны первого перевертыша. Глаза – как два блюдца, голубые озера, омуты, полные слепой, животной ярости. Она тяжело дышит, уже обернулась в человека. Мара не смотрит на тело. Она смотрит на меня. И в этом взгляде – все, что я хотел увидеть. Дикость. Силу. Истинную суть, вырвавшуюся наконец наружу через боль, через унижение, через разлом, который я ей устроил.

В глазах нет страха. Только ненависть ко мне.

Прежде чем Тони успевает сделать второй шаг, прежде чем в нем просыпается солдат, обязанный защищать стаю, мой голос раскалывает тишину.

– Тони, слушай меня.

Тони замирает, как вкопанный. Его взгляд мечется между мной, телом и Марой.

– Но, Альфа… старейшина…

– Это дело моей пары и мое, – отсекаю я, не повышая тона, но вкладывая в каждое слово такой вес, от которого даже у Тони сжимаются плечи и сгибается спина. – Никому. Ни слова. Ты ничего не видел. Понял?

Я медленно обвожу взглядом зал. Мой взгляд – приказ. Приговор.

Я вижу, как в Тони борются долг и привычка подчиняться. Долг проигрывает.

– Тони, – обращаюсь я к нему лично, переводя весь свой авторитет в одно имя. – Потом уберешь все следы. Используй людей, которым доверяешь безоговорочно. Создай версию о нападение этих выродков за горой, на дальнем рубеже наших границ. Клан Серые Странники. Старейшина пал в стычке, защищая мою жену. Лазутчик спрятался, человек и мы его не заметили. Организуй «опознание» тела, свидетелей. Я хочу, чтобы к утру все знали именно такую историю.

Тони на секунду замирает, его мозг, вышколенный годами службы, уже просчитывает детали: кого привлечь, как устроить место «стычки», какие доказательства подбросить. Он кивает – коротко, резко.

– Будет сделано, Альфа.

– Ее я отнесу в нашу спальню, – киваю я в сторону Мары. – И возьми ее родителей под охрану. Пока ее я не выпущу из спальни, но и им нельзя заходить туда. Забота о ее семье – теперь моя личная ответственность. Никаких контактов с кем бы то ни было.

И вот мы остаемся одни. Я, мой верный бета, уносящий сверток, который еще час назад был главным старейшиной стаи. И она.

Я поворачиваюсь к ней. Ярость в ее голубых глазах немного схлынула, уступая место ошеломлению, растерянности. Шок от того, что она натворила. От того, кем она стала. Мара смотрит на свою окровавленную руку, трогает лицо и потом на меня.

Я молчу. Ей не стоит видит меня удовлетворенным этой драмой. Но внутри – холодный, ясный триумф. Я убил одним выстрелом двух зайцев – крысу среди старейшин и показал Маре ее место.

Она думала, что ритуал был актом доминирования. Унижением. Мышонок не понимала. Пока не знала. А я знал, что ритуал станет мощнейшим катализатором для нее. Она не сбежала от стаи три года назад. Она сбежала от себя. А я ее нашел. И вернул.

Теперь у нее на руках кровь старейшины. На моей совести – сокрытие убийства и ложь всей стае. Мы связаны не клятвами и не ритуалом. Связаны одним преступлением. И именно такую связь не разорвать.

Я делаю шаг к ней. Она отползает, нечеловеческий низкий рык срывается с губ.

– Ну хватит на сегодня, – говорю я спокойно, глядя прямо в ее глаза. – Ты сделала то, что должно было случиться. А теперь ты официально проснулась. И нам надо поговорить. Или, – добавляю я, позволяя своему взгляду стать еще холоднее, – ты хочешь, чтобы твой зверь натворил еще бед? Чтобы пришлось придумывать историю и для твоих родителей? Или малыша Мэттью?

Она замирает. Разум борется с инстинктом. Боль, шок и мои слова делают свое дело.

– Ублюдок, – еле выдыхает она. Дрожащая, бледная, покрытая кровью не своей, но и ее тоже – между ног.

Она смотрит на меня, и в ее человеческих глазах – ненависть.

Я снимаю с себя черную рубашку и накидываю ей на плечи. Она вздрагивает от прикосновения ткани.

– Теперь, – говорю я тихо, опускаясь на корточки рядом с ней, но не касаясь ее, – ты по-настоящему моя.

Глава 7. Мара

Лиам не утешает. Не делает вид, что что-то можно исправить. Воздух в опустевшем зале все еще пахнет железом, страхом и его властью.

Я сижу на полу, закутавшись в его рубашку, которая пахнет им – дымом, мощью и силой. Вся дрожу, мелкой, неконтролируемой дрожью, как будто он только что вытащил меня из ледяной воды. Сквозь туман в голове пробивается одна мысль: я убила. Я убила!!! Черт возьми!!!

Лиам стоит надо мной, засунув руки в карманы брюк. Его взгляд – холодный, от которого в воздухе сейчас точно появятся кристаллы льда. Такой красивый и в то же время ужасающий в своей силе.

– Ты уничтожила не просто старика, – говорит он. Зачитывает мой приговор. – Мара, ты посягнула на баланс в стае. Совет не простит. Стая не простит. Если они узнают, чью именно кровь ты пустила сегодня, тебя растерзают до того, как я успею моргнуть.

Каждое слово – как удар. Я закрываю глаза. Пытаюсь понять, что будет дальше.

– Единственная причина, по которой ты еще дышишь, – он делает паузу, давая мне осознать, – потому что ты моя жена. Моя самка. Ты принадлежишь мне теперь не только по праву пары. Ты принадлежишь мне по праву молчания. По праву этой лжи, которую я сейчас начинаю плести ради тебя.

Я открываю глаза и смотрю на него. В горле пересохло, облизываю губы.

– Ты будешь делать все, что я скажу. Без вопросов. Без споров. Твое тело, твои мысли, даже твое дыхание с этого момента – моя собственность. Я могу дать тебе пространство. Или могу затянуть поводок так, что ты забудешь, как дышать без моего разрешения.

Лиам наклоняется, и его лицо оказывается в сантиметре от моего. В его янтарных глазах нет ни капли жалости. Только стальная уверенность и мой приговор.

– Ты рада, мышонок? Ты хотела свободы? Вот она. Внутри клетки, которую ты построила себе сама. Теперь успокойся. И пойдем в нашу спальню. Примешь душ, немного придешь в себя.

Он выпрямляется и ждет. Я с трудом поднимаюсь, ноги не слушаются. Рубашка сползает с плеча, открывая синяк на руке – его пальцы. Я иду, спотыкаясь, по направлению к его – нашей? – спальне. Шаги звучат эхом в пустом коридоре.

Подхожу к двери ванной комнаты.

– А ты куда? – бормочу я, услышав его шаги за спиной.

– Мне тоже надо смыть с себя всё, – отвечает он просто. – И я хочу сделать это вместе.

– Нет, – вырывается у меня хриплый протест. Я останавливаюсь, оборачиваюсь. – Нет. Ты не можешь…

– Еще как могу, – перебивает он. Все тем же спокойным, не терпящим возражений тоном. – Я напомнил тебе правила собственности, Мара. Или ты уже забыла, чья кровь на твоих руках и чья ложь тебя сейчас прикрывает?

Я сжимаю челюсти, прикусываю щеку до боли. Поворачиваюсь и бреду дальше. В его апартаменты. В его ванную, огромную, облицованную темным камнем.

Он включает воду в душе. Пар быстро заполняет пространство. Он, не церемонясь, стаскивает с меня рубашку. Я стою, отвернувшись, скрестив руки на груди, пытаясь сохранить последние крохи стыда. Он раздел меня сам. Я вижу его отражение в запотевающем зеркале – мощное тело, широкие плечи, сильный торс, руки с выступающими венами, руны-татуировки, которые создают на теле ореол хозяина тьмы. Моей тьмы, которая поглотит меня.

Лиам направляет меня под струи из лейки душа. Горячая вода обжигает кожу. Я вздрагиваю. Он берет гель, наносит его на мои плечи, спину. Его руки моют меня тщательно, но не грубо. Смывает кровь, пот, запах страха и смерти. Я дрожу под его прикосновениями – не от холода, а от абсолютного, всепроникающего собственничества. От бессилия. Он проходит руками по моим волосам, по шее, по рукам, смывая с каждого пальца следы того, что я натворила.

Я не выдерживаю. Что-то щелкает внутри.

Резко разворачиваюсь к нему лицом. Вижу его спокойное, сосредоточенное лицо так близко. И я плюю...прямо ему в лицо. Теплая слюна смешивается с водой и стекает по его скуле.

Он замирает на секунду. А потом… смеется. В его глазах вспыхивает что-то вроде дикого одобрения.

– Ах ты… – он не стирает плевок.

Одной рукой он хватает меня за мокрые волосы у затылка, чувствительно, но не больно, и резко притягивает к себе. Его губы находят мои в поцелуе, который не имеет ничего общего с нежностью. Лиам атакует, захватывает меня снова и снова. Я пытаюсь вырваться, стиснув зубы. Он сильнее. Его язык грубо пытается проникнуть в мой рот. И тогда я кусаю. Со всей ненависти, что во мне есть.

Я чувствую вкус его крови – горячей, соленой, – она заполняет мой рот.

Лиам отстраняется, прикоснувшись пальцами к губам. Смотрит на кровь. Никакой злости. Только все то же ледяное веселье.

– Ох, Мара, – выдыхает он, произнося мое имя как клятву.

И затем его ладонь со всей силы опускается на мою ягодицу. Звонкий шлепок раздается под сводами душа, боль обжигает влажную кожу. Я вскрикиваю от неожиданности.

– Дерзкая сучка...Мне ты нравишься такая, моя Мара, – говорит он, его голос снова низкий и властный. Он держит меня за подбородок, заставляя смотреть ему в глаза. – Не забывай ни на секунду обо всем, что произошло здесь сегодня. Твоя жизнь, жизнь твоего брата-полукровки и твоих родителей висит на волоске. А при всех… ты будешь вести себя прилично. Как положено покорной, преданной жене, которая счастлива быть со своим Альфой. Поняла?

Я не отвечаю. Просто смотрю на него, на кровь на его губе, на его безумие, ставшее моей реальностью.

Лиам ждет. И я, наконец, киваю. Один раз. Коротко. Он отпускает меня, хлопает по бедру – уже почти нежно.

– Прекрасно. Теперь давай закончим. И будем спать. Завтра тебя ждет первый день в новой реальности.

Глава 8. Лиам

Первый день лжи прошел. Я наблюдал за ней. За тем, как она улыбалась старейшинам, кивала женщинам, брала меня под руку с таким видом, словно я ее единственный защитник. Хотя так и есть. Давление должно было раздавить ее. Но она держалась. В ее глазах стоял лед, а в улыбке дрожала едва уловимая паника, но она держалась. Это восхищало. И бесило одновременно. Мара сильнее, чем кажется.

В спальне я отбросил роль заботливого супруга. Я был максимально нежен весь день. Подавал ей платок, поправлял прядь волос, говорил тихие, ласковые слова на людях. Она смотрела на меня с немым удивлением, так будто увидела призрак. Пусть смотрит. Она не знает меня настоящего. Видит то, что я позволяю. Что ей положено видеть.

Ночь. Я захожу в спальню. Она уже в постели, отвернувшись к стене, такая маленькая и беззащитная. Сегодня я не хотел ее трогать. Но руки сами тянутся к ней.

Я не говорю ни слова. Просто опускаюсь на кровать, чувствую, как ее тело напрягается, она вся съеживается. Я прикасаюсь к ее шее губами. Мара вздрагивает. Я облизываю своего мышонка, сначала шея, чтобы почувствовать ее бешеный пульс. Она не двигается. Но это не пассивность. Это молчаливая ненависть, которая волнами расходится по нашей спальне.

Я перехожу к ее груди, беру в рот один сосок, кусаю – не больно, но ощутимо. Второй рукой сжимаю ее левую грудь. Мара резко втягивает воздух и пытается отстраниться.

– Тише, мышонок, – говорю я, одной рукой легко прижимаю ее запястья к матрасу над головой, а вторую так и оставляю на ее груди. – Расслабься. Сегодня я не наказываю.

Теперь рука движется вниз. Она стискивает зубы. Я глажу ее самый чувствительный бугорок, не как в первый раз, а стараясь добиться ее отклика, который она так отчаянно не хочет давать. Ее тело предает ее – оно реагирует, согревается, становится влажным, но она сама лежит, глядя в потолок, закусывая свои красивые губы. В ее глазах – ненависть и стыд. Для меня этот коктейль еще лучше, чем крики.

– Ты такая...Мара, ты очень красивая, – вдруг срываюсь я. Мне захотелось сказать ей что-то, кроме приказов.

Она готова, вся влажная против воли. Я вхожу в нее. Она зажмуривается. Это битва в другой форме. Каждый толчок – это утверждение. Каждый ее сдерживаемый стон – сопротивление. Она не может победить. Но и не сдается. Внутри нас обоих рычат наши звери. Моего черного волка дико тянет к ее золотистой, дикой сущности. А ее… я чувствую, как ее тянет к моей силе, как бы она ни ненавидела это. Это болезненно. Это отвратительно. Это единственная правда между нами.

Я кончаю в нее, не спрашивая, не думая о последствиях. Пусть знает, что теперь она абсолютно, каждой клеточкой, своего тела принадлежит мне.

Потом тишина. Тяжелое, неприятное опустошение висит в воздухе. Мы не стали ближе. Мы стали связаны еще теснее, как два зверя, сцепившиеся в драке.

Я все еще держу ее запястья. Она не пытается вырваться. Я вспоминаю внезапно то дерево. Как она болталась, красная от стыда и злости. Кричала, что я гребаный придурок и Макс устроит мне нагоняй. Да, потом Макс нашел меня и избил чуть ли не до полусмерти. Даже сломал ребро. Но мне было плевать. Я тогда уже знал, что хочу ее, даже не потому что моя мать видела вещий сон, где девушка-полукровка поможет стать Альфе сильнее и объединить две статьи под его началом, создать один сильнейший клан. Забыть о вечных стычках, о войнах, о гибели малышей от вылазок врагов. Все знали кто в клане был этой полукровкой. И эту дерзкую, хрупкую полукровку, которую вдруг выбрали для моего идеального, безупречного брата. Хотя изначально… изначально старейшины указывали на меня. Но потом что-то изменилось.

– Почему? – ее голос, хриплый от напряжения, нарушает тишину. Она тоже, кажется, читает мои мысли. – Почему они изменили решение? Сначала тебе. А потом вдруг Максу. И когда его не стало, снова меня, как кость, бросили тебе в глотку. Это из-за ваших матерей?

Я отпускаю ее запястья и переворачиваюсь на спину, глядя в темноту.

– Это долгий разговор, девочка. Как-нибудь, когда ты еще чуть-чуть повзрослеешь, я тебе все расскажу.

– Ты всего на год меня старше, – шепчет она с ледяным презрением. – А строишь из себя древнего мудреца. Как будто что-то знаешь или понимаешь. А у самого мозг только в одном месте.

– Это в каком же, мышонок?

– Пошел ты – бросает она в темноту дерзкие слова.

Ее наглость, пробивающаяся сквозь все, снова заводит меня. Я резко притягиваю ее к себе, прижимаю к груди, чувствуя, как все ее тело сопротивляется этому объятию.

– Спи, глупенькая. Завтра еще один день спектакля. Будь паинькой, и, может быть, я разрешу тебе пообщаться с мамой и братом. Ненадолго.

Она замирает. Потом издает короткий смешок прямо мне в грудь.

– Ну, благодетель.

Я закрываю глаза. Ее слова жалят, но в этой боли есть странное удовольствие. Она еще не сломлена. Игра продолжается. И я не знаю, чего хочу больше – окончательно сломать ее, чтобы сделать покорной женой, как предсказывала моя мать, или вечно видеть эту искру борьбы в ее глазах.

Глава 9. Лиам

Расследование убийства главного старейшины Лупу (Lup по-румынки волк) становится спектаклем, режиссером которого был я сам. Я направляю подозрения, как опытный погонщик – стаю гончих. Следы, «свидетели», метки с чужим запахом на границе – все указывают на клан Серых странников. Стая рычит, жаждет мести, и мне остается лишь возглавить этот праведный гнев.

Но есть и те, кто не гонится за брошенной костью.

Анна, мать Макса. Женщина с глазами цвета зимнего неба и волей, закаленной в интригах двух стай и горниле прежней власти. Она смотрит на меня не как на нового Альфу, а как на узурпатора. Ее сын, ее гордость, лежит в земле, а я стою на его месте с его невестой под руку. Ее подозрения разъедают мою защиту. Но я всегда иду на шаг впереди. Рядом с ней – сын Лупа, Урсу. Молодой, яростный, ослепленный горем. Вместе они опаснее, чем все остальные враги.

Я вижу, как Мара с ужасом начинает понимать глубину интриг в нашей стае. Добро пожаловать домой, малышка. Ее взгляд скользит по Анне, по Урсу, по мне, и в ее глазах читается осознание: это не просто месть и не просто власть. Это что-то большее. И я веду ее в эту пропасть, крепко держа за руку.

Мы должны появляться вместе. Всегда. Демонстрировать единство, новую силу пары. Моя рука на ее талии, ее голова, доверчиво склоненная к моему плечу. На людях я всегда почти нежен. Шепчу ей на ухо что-то, от чего ее уши краснеют от стыда и скрытой ненависти ко мне, и я прикрываю это легким поцелуем в висок.

Каждый наш разговор наедине становится битвой. Яростным сражением, где не бывает победителей.

– Ты играешь с огнем, – шипит она, когда дверь нашей спальни закрывается, отшатываясь от моего прикосновения. – Они не дураки. Анна тебя раскусит.

– Ну пусть только попробует, – я расстегиваю воротник рубашки, чувствуя, как ее страх и ненависть бьются в воздухе, острые, как иглы. – Ты думаешь, я не знаю, что эта змея шепчет Урсу и остальным? Что всегда шептала о моей матери и мне? Что Лиам неадекватен. Что я зверь даже в человеческом обличье. Что я убил старейшину, чтобы укрепить власть. Они ищут доказательства. Пусть ищут.

– Зачем тебе все это? – в ее голосе звучит непонимание, граничащее с отчаянием. – Зачем тебе я в этой игре?

И сейчас я поворачиваюсь к ней, загораживая проход.

– Я презираю твою слабость, полукровка. Твои человеческие слезы, твой страх. – Говорю я это, глядя в ее голубые, полные ненависти глаза. – Но я схожу с ума по тебе с того дня на озере. Помнишь? Тебе было пятнадцать. Ты купалась одна, и солнце светило как в пустыне. Стояла жара. А ты без купальника...Вкусная! Безумие, я просто сошел с ума. Твои мокрые волосы, закушенная губа, гребки твоими нежными ручками. А потом объявили, что ты моя пара. Моя. Но Макс забрал тебя. Они украли тебя у меня.

Молчит, сжала губы. Но связь – эта проклятая, истинная связь пары, которую мы так и не завершили как положено, но которая уже проснулась в общей крови и лжи – работает. Я чувствую не всплеск тепла или нежности. Нет. Я чувствую всплеск ее паники, острую, как нож, когда она врет остальным старейшинам. Чувствую холодную волну ее отвращения, когда я касаюсь ее на людях. И знаю, что она чувствует то же самое. Мою ледяную решимость. Мою ярость, когда на меня смотрит Анна. Наше соучастие становится магическим. Мы являемся сообщниками, связанными невидимой нитью, которая передает друг другу каждый трепет лжи, каждый приступ страха.

Как-то ночью, после особенно изматывающего дня, когда подозрения Анны стали звучать уже слишком громко, я просыпаюсь от ее кошмара. Не от крика. От волны чистого, животного ужаса, которая накатила на меня сквозь сон, заставив сердце биться чаще. Я открываю глаза и вижу, как моя Мара мечется в постели, вся в поту, стискивает зубы.

Я не бужу ее. Не утешаю. Я просто кладу руку ей на спину, между лопаток. Не для успокоения. Чтобы ощутить эту связь полностью. Чтобы через ее кожу, через этот дикий страх, прочувствовать ту правду, которую мы скрывали.

Она вздрагивает и просыпается. Отшатывается от моего прикосновения в полутьме.

– Что ты делаешь?

– Чувствую, – честно отвечаю я. – Твой страх. Мышонок, ты вся трясешься. Ты боишься, что они все поймут.

– А ты нет? – в ее голосе появляется вызов.

– Я боюсь только одного, – говорю я, переворачиваюсь на спину и смотрю в темноту. – Что эта связь сведет нас с ума раньше, чем я доведу начатую месть до конца. Теперь спи. Завтра нам снова нужно будет лгать в унисон. И, мышонок, – добавляю я, уже почти засыпая под остаточные волны ее тревоги, – постарайся не думать о том, как ты разорвала ему глотку. Я чувствую и эти мысли тоже. Они… давят на меня.

Она не отвечает. Но я чувствую, как ее ужас сменяется ледяным, бездонным одиночеством. И это одиночество, странным образом, еще невыносимее. Потому что мы в нем барахтаемся вместе.

Глава 10. Мара

Я останавливаю маму в саду, когда она поливает розы – единственное, что ей здесь позволено делать. Ее руки в земле, взгляд печальный. Я сажусь рядом на скамью, вцепившись пальцами в каменный край.

– Мам, расскажи про Анну. Что ты о ней знаешь?

Мама вздрагивает, словно я выстрелила. Ее руки так и замирают, стиснув ручку лейки сильнее.

– Мало что, Маренька. Когда твой отец выбрал меня… человека… в стае все были против. Нас не посвящали в дела. Особенно отец Лиама, Кристиан, его терпеть не мог. – Она говорит тихо, оглядываясь. – Анна появилась… внезапно, из клана Серых странников. После гибели матери Лиама. Пришла с мальчиком – Максом. Он был чуть старше Лиама, но сильнее. Всегда его бил, дрался жестоко. А она… смогла найти подход к Альфе. Стала его женой после смерти матери Лиама. У клана самая большая, самая богатая территория. Многие кланы хотели бы ее отнять.

Она умолкает, снова водя лейкой туда-сюда, будто гипнотизируя себя струйкой воды.

– В одной из таких разборок погиб Кристиан. А потом… разбился Макс.

– Я это помню, мам. Я уже подросла. Но почему… – я перевожу дух. – Почему меня сначала объявили невестой Лиама, а потом вдруг отдали Максу?

Мать ставит лейку, вытирает руки о фартук. Ее лицо становится похоже на застывшую маску печали.

– Нас только ставили в известность, чья ты будешь. Решения принимали старейшины. И Альфа. Причины… они не для наших ушей.

От ее покорности становится тошно. Я хватаю ее за руку, заставляю посмотреть на меня.

– Мама, неужели ты никогда не хотела убежать? От всего этого?

Ее глаза наполняются такой мукой, что я чуть не шарахаюсь от нее.

– Я люблю твоего отца, Мара. И Мэттью… он еще малыш. Пусть в стае как хотят ко мне относятся. Но Лиам сейчас… он защищает. Не было ни одной крупной разборки с другими кланами с тех пор, как он у власти. Его все боятся. В том числе из-за его… репутации. Иногда страх – это единственная надежная крыша над головой, моя девочка.

Я отпускаю ее руку. Крыша. Клетка с железными прутьями, которую она предпочла свободе. Я не могу ее осуждать. Я сама вернулась в эту клетку.

* * *

Лиам находит меня в библиотеке. Я не читаю, просто смотрю в окно. Он входит бесшумно, как всегда.

– И что ты пыталась выведать у матери, маленький шпион? – Его голос сейчас спокойный, но в нем змеится предупреждение.

Я не оборачиваюсь.

– Ты мне не рассказываешь ничего. Абсолютно. Что за месть? Кто за кого? Я пешка в чужой игре, и мне даже не говорят, по каким правилам меня двигают.

Он смеется сзади. Коротко, без веселья.

– Почему пешка? Ты моя королева. Этого достаточно.

– Я тебя совсем не понимаю! – я наконец поворачиваюсь к нему.

Он стоит, прислонившись к косяку, руки в карманах. В его взгляде была усталая насмешка.

– Когда нужно будет – поймешь. А пока… просто поцелуй меня.

Это было так абсурдно, так безумно, что я действую на чистом адреналине. Я хватаю со стола его же полупустой стакан с виски и выплескиваю содержимое ему в лицо.

Золотистая жидкость стекает по его резким скулам, подбородку, капает на черную рубашку. Он не моргает. Только медленно проводит ладонью по лицу, стирая влагу. А потом его глаза вспыхивают. Хищно. Он выпрямляется и идет на меня.

Я отступаю к стене, но деваться уже некуда. Лиам хватает меня, легко, как котенка, и несет на плече через комнаты. Я кричу, бьюсь, но его хватка только тяжелеет от этого. Он втаскивает меня в ванную, ставит под ледяные струи душа и включает воду. Я охаю от шока.

– Остынь, мышонок, – говорит он, стоя снаружи и наблюдая, как я промокаю насквозь. – Какой грозный мышонок.

– Придурок! – со вздохом произношу я, дрожа от холода и злости.

И тогда он сам шагает в душ. Прямо в одежде. Рубашка и брюки мгновенно прилипают к телу, обрисовывая каждый изгиб его тела. Он прижимает меня к кафельной стене, одной рукой поднимает подол моего платья, другой отодвигает ткань трусиков. Его пальцы входят в меня резко, без прелюдий.

– Маленькая Мара, – шепчет он у самого уха, пока его пальцы двигаются внутри, вызывая предательскую волну чувств, против которой я уже бессильна. Пора признать, что даже такой Лиам распаляет меня безвозратно, откусывая кусок моих мыслей, заполняя меня. – Ты хочешь сгореть во мне? Как ты хочешь это сделать?

– Прекрати…

– Не ври себе. Твой зверь уже принял меня. Следующий этап – когда человеческая душа перестанет сопротивляться. Я хочу, чтобы ты умоляла меня. Ну же, мышонок. Давай.

– Никогда! – кричу я.

Он впивается в мои губы поцелуем, грубым, властным, заставляющим открыться. И что-то во мне ломается, сорвается с цепи. Мои ноги сами обвивают его талию. Он немного приподнимает меня и легко расстегивает ширинку, спускает брюки, и...входит в меня, припечатывая к стене. Это уже не желание. Это какой-то ядерный взрыв взаимной ненависти и неистового, животного притяжения. Лиам кусает мою шею, целует, и я отвечаю тем же, пока мир не сплющивается в белую вспышку. Он кончает со стоном, уткнувшись лицом мне в плечо.

– Ты мое единственное безумие, сладкая, – шепчет он, и голос его такой хриплый, почти оборотный в его зверя вызывает отклик у моей волчицы.

Я держусь за него, в шоке от того, что мое тело отвечает ему так. От стыда, что мой зверь уже готова запрыгнуть на него и заполучить этого ужасающего мужчину. От огня, который все еще пылает в жилах. Лиам осторожно опускает меня, но обнимает, притягивая к себе.

– Ты моя. Навсегда. Маленькая полукровка.

* * *

Через несколько дней, во время общего сбора стаи, это случается. Глеб, сын Урсу, с лицом, искаженным горем и подозрениями, прорывается сквозь толпу прямо ко мне. В его глазах видно, что он догадывается, осознает кто убил отца. Он видел меня в ту ночь. Чует правду.

– Полукровка-убийца! – рычит он, и его рука уже преображается, когти выходят наружу.

Я замираю, парализованная ужасом. Разоблачение. Смерть.

Но тень падает между нами. Лиам. Он не оборачивается в зверя. Просто бросается вперед, принимая удар на себя. Когти Глеба с гулким звуком рвут ткань и плоть на его спине. Лиам даже не вскрикивает. Он лишь разворачивается и с такой силой бьет Глеба в челюсть, что тот отлетает на несколько метров, теряя сознание.

В наступившей тишине слышно только тяжелое дыхание Лиама. Его рубашка быстро пропитывается темно-красным.

Это не героизм. Это молниеносная, безжалостная защита своей тайны. Своей собственности. Но для меня это становится щелчком. Переломом.

Он – единственная стена между мной, интригами стаи и верной смертью. Стена, которую я ненавижу. Но стена, которая теперь истекает кровью, защищая нашу общую ложь.

Позже, в наших покоях, я молча обрабатываю ему раны. Лиам сидит на краю кровати, склоняя голову, мышцы спины вздрагивают при прикосновении антисептика.

– Жалеешь меня, мышонок? – бормочет он, не оборачиваясь. В его голосе сквозит усталая насмешка.

– Жалею, – тихо говорю я, и это действительно правда. Первая искренняя жалость к нему. Не к мужу, не к мучителю. К одинокому хищнику, загнанному в угол собственной игрой и вынужденному подставлять спину.

Он оборачивается, ловит мой взгляд. В его янтарных глазах нет ни злобы, ни триумфа. Есть лишь та же усталая решимость, что и у меня. И странное, хрупкое понимание.

В этой тишине, над свежими шрамами, в ожидании следующей атаки из тени, рождается что-то иное. Не любовь. Не прощение.

Признание. Признание силы, злости и абсолютного, безумного одиночества друг друга. Мы еще пока враги. Но мы в то же время и союзники в самой страшной из войн – войне за собственное выживание. И в этой войне предательство одного неминуемо ведет к гибели обоих. И даже их семей.