Текст книги "Как стать богом (СИ)"

Автор книги: Михаил Востриков

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 16 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]

– А где трус? – спрашивает он, наконец, с недоверием в голосе.

– Побёг всех закладывать!

Сэнсей молчит и осведомляется вкрадчиво:

– Джека Лондона почитываем?

– А кто это?

Но, Сэнсей не задерживается на Джеке Лондоне (рассказ «Зуб кашалота» в переводе Клягиной-Кондратьевой).

– Кто скачет, кто мчится под хладною мглой? – спрашивает он требовательно.

– Рыцарь.

– Какой рыцарь?

– Железный. Блескучий. С копьем.

– А как он скачет?

– Во всю ивановскую! – радостно выпаливает находчивый юный джентльмен.

Я слушаю их вполуха, а сам смотрю на элегантного родителя и только диву даюсь поразительному его равнодушию к происходящему. Поначалу он, надо сказать, заинтересовывается: глазки блестят, сидит он пряменько и, полуоткрыв змеиный рот, с любопытством переводит взор свой с Сэнсея на мальчишку и обратно, явно пытаясь понять, что происходит, – обычная реакция свежего человека на наши экзерсисы. Но потом, довольно скоро, отчаивается что-либо понять, скучнеет, тускнеет, откидывается в креслах и принимается задумчиво играть со своей зловещей указкой, – ловко, виртуозно, неуловимо для глаза то отправляя ее в небытие, то снова возвращая из ниоткуда, словно это у него волшебная палочка.

Странный, однако, родитель. Хотя, видим мы, бывает, и не таких, конечно…

Сцена 14. Сеанс с сыном Аятоллы

СЮЖЕТ 14/1

– Что сделала эта кошка?

– Она съела тигра.

– А что сказала кошка?

– Я победила тигра! Я съела тигра!

– Откуда взялся тигр?

– Он там был. Светлогорящий.

– Тигр, о… тигр светлогорящий в глубине полночной чащи? Этот?

– Нет. А тот, который любит все.

– Не тигр, а Тигра?

– Да! Я победила Тигру! Я съела Тигру!

Сэнсей уже вяжет – щелкает спицами, высоко поднимает руки, продергивая нити, но глядит он только на мальчишку и не видит он сейчас никого и ничего, кроме мальчишки. И не слышит. И не замечает. Можно, например, уронить на пол компьютер или запустить на полную мощь «Полет валькирий», или, скажем, подраться с родителем – Сэнсей ничего этого не заметит, только голос повысит, да задерёт до потолка свои голые брови.

Вообще-то я все понимаю: вопросы – это серьезно. В конце концов, с вопросов начинается все-все-все в этой жизни. Например, вся наука. Это любой дурак знает. Даже последний дурак знает, что правильно поставленный вопрос содержит в себе половину ответа.

Не будем спорить о цифрах, половину – вряд ли и далеко не всегда, но заметную долю, да, несомненно, содержит. Однако сэнсей-то не ставит ПРАВИЛЬНЫХ вопросов! Правильно поставленные вопросы его совершенно не интересуют. Было время, когда я часами сидел, уставясь в стену, и перебирая в памяти какой-нибудь сеанс, мучительно пытался уловить стратегию, или хотя бы тактику, или хотя бы мимолетный смысл в этой череде вполне бессвязных фраз с вопросительной интонацией. И не находил ничего…

– У папы черные глаза, у мамы черные глаза, а у сына – серые. Верите, что такое может быть?

– Верю. (Они уже играют в «веришь-не веришь».)

– А что у папы серые глаза, у мамы серые глаза, а у сына черные, верите?

– Не-а. Не верю.

– Правильно, не верите. А что кузнечик слышит ногами, верите?

– Верю.

– А что есть такие утверждения, что их нельзя ни доказать, ни опровергнуть, – верите?

– Верю!

– Умница. А пример привести можете?

– Могу. «Бог создал все». Ничего не докажешь.

– Хм… А что Бог существует, верите?

– Верю.

– А я вот – нет…

СЮЖЕТ 14/2

A propos: я СОВЕРШЕННО не помню тех вопросов, которые задавал он мне двадцать лет назад, когда мама привела меня к нему на тестирование. У меня абсолютная память (бывает абсолютный слух, а у меня абсолютная память). Я помню все. Помню, что сеансов было четыре. Помню, как была одета мама во время каждого из этих сеансов, и тогдашний коричневый шлафрок Сэнсея (с пятном от мороженого на левом обшлаге) тоже помню прекрасно. Даты помню, и соответствующие дни недели помню, и погоду помню температуру воздуха, атмосферное давление, скорость ветра. А вот вопросов не помню. И совершенно не помню своих ответов.

СЮЖЕТ 14/3

…Может быть, он ищет гёделевские вопросы (приходит мне иногда в голову) – те самые вопросы, на которые нельзя ответить ни «да», ни «нет», не погрешивши при этом против истины? Сомнительно. Но если даже он их и в самом деле ищет, то – зачем?.. Он постоянно жалуется, что ему не хватает вопросов. Но некоторых вопросов он не задает никогда. Например, великий вопрос любой современности:

«Почему – я⁈».

Вопрос-вопль. Вся наша Ойкумена стоит на нем, как Петербург на болотах. Довольно трудно, правда, представить себе контекст, в который встраивается этот вопрос. Но, какое ему дело до контекста?

«Мы переходим сейчас в новую фазу культуры, в которой ответом на вопросы будут не утверждающие высказывания, а новые, более глубоко сформулированные вопросы». Это написал В. В. Налимов в своем философском трактате «Канатоходец».

Не знаю, не знаю. Почему-то все современные философы оставляют у меня впечатление безответственных говорунов. Никакой солидности. Никакой, понимаете ли, обстоятельности. И даже спецтерминология (испытанное оружие классиков) им не помогает – только возрастает протестное ощущение, что тебя, кроме всего прочего, еще и дурят. Что-то кашпировское вдруг обнаруживается в серьезном тексте, что-то чумаковское…

– Кому это принадлежит?

– Его все равно нет.

– Кому это будет принадлежать?

– Кто первый придет.

Та-а-ак. Начитанный мальчик. Конан Дойла он тоже почитывает. «Обряд дома Месгрейвов», перевод Д. Лившиц. Но, цитирует неточно. Надо было: «Тому, кто ушел» и «Тому, кто придет»

– В каком месяце это было?

– В летнем месяце.

Надо было: «В шестом, начиная с первого».

Но все равно – очень и очень недурственно. Какая смена подрастает. Конкуренция, Боб Валентиныч, конкуренция! Рынок.

– Где солнце?

– Над елкой.

– Где тень?

– Под палкой.

– Сколько надо сделать шагов?

– Десять и десять, а потом еще пять и пять…

– Что мы отдадим за это?

– Все, что у нас есть, все и отдадим.

Сэнсею вдруг надоедает «Обряд Месгрейвов», а может быть, этот сюжет попросту исчерпывает себя, и он, вдруг, резко меняет тему.

– Голова буйвола, рога его и четыре ноги проходят через окно. Почему же не проходит его хвост?

– Потому, что зонтик раскрылся!

– У всех есть родина. Какая родина у тебя?

– Утром я ел рисовую кашу, а на обед будет суп с фрикадельками и блинчики с абрикосовым вареньем.

– Чем мои руки похожи на руки Бога?

– Играют на пианино.

– Почему мои ноги напоминают ноги осла?

– У нашего Барсука они разного цвета.

Это, какие-то незнакомые мне тексты. Или, может быть, он принимается придумывать вопросы сам – такое тоже бывало, хотя и нечасто.

– Что надо делать по двенадцать часов в сутки?

– Этот вопрос я по стеночке размажу!

– Что такое Будда?

– Такая специальная палочка.

– Вот, как? А что такое чистое тело Дхармы?

Тут пацан вдруг задумывается. До сих пор он отвечает, словно блиц-партию разыгрывает, а тут замолкает, насупливается и неуверенно говорит:

– Это грядка. С клубникой…

Сэнсей, кажется, не слушает его больше. Он быстро спрашивает:

– Его слуги – Шакьямуни и Майтрея. Кто он такой?

– Гражданин города Петербурга, страшный дурак Юрий Бандаленский! А слуги его – заметчики, потому что всё замечают.

СЮЖЕТ 14/4

Тут у родителя за пазухой верещит мобильник. Родитель его выхватывает, как Джеймс Бонд выхватывает свою «Беретту» из наплечной кобуры, а сам мечется из кресла вон, к двери, от людей подальше – вести свои дико секретные сверхделовые переговоры. Я отвлекаюсь на него, на характерную его позу: «Новый русский разговаривает по мобильному телефону» – аллегорическая фигура начала тысячелетия, сюжет для нового Родена…

А когда возвращаюсь к текущим событиям, то обнаруживаю, что игра в вечер вопросов и ответов прекращается, они играют теперь в «вечер поэзии»:

– … Дожди в машины так и хлещут, – читает мальчишка с упоением, – Деревья начало валить. Водители машин трепещут, как бы старух не задавить…

Сэнсей в ответ ему читает про кошку, которая «отчасти идет по дороге, отчасти по воздуху плавно летит». А мальчишка ему отбарабанивает считалку:

«Жили-были три китайца: Як, Як-Цидрак, Як-Цидрак-Цидрак-Цидрони. Жили были три китайки: Цыпа, Цыпа-Дрипа, Цыпа-Дрипа-Лимпомпони. Поженился Як на Цыпе, Як-Цид-рак на Цыпе-Дрипе, Як-Цидрак-Цидрак-Цидрони на Цыпе-Дрипе-Лимпомпони…»

А Сэнсей с наслаждением преподносит ему свое любимое:

– При-ки-бе-ке-жа-ка-ли-ки в и-ки-збу-ку де-ке-ти-ки, В то-ко-ро-ко-пя-кях зо-ко-ву-кут о-ко-тца-ка: "Тя-кя-тя-кя, тя-кя-тя-кя, на-ка-ши-ки се-ке-ти-ки При-ки-та-ка-щи-ки-ли-ки ме-ке-ртве-ке-ца-ка…

Мальчишка сдаётся и спрашивает:

«Что это такое?»

«А вы сами догадайтесь», – предлагает Сэнсей. (Спицы так у него и мелькают, пыльно-серая коса вязания свисает аж до самого пола.)

Мальчишка несколько секунд думает, сосредоточенно шевеля губами, а потом, вдруг, весь сияет, как именинник:

«Прибежали в избу дети!..»

– Молодца! – гаркает Сэнсей и поднимается, обеими руками бросивши вязание на стол, – Всё! На сегодня – всё.

– Э-э-э… – оборачивается он к элегантному родителю, и тот немедленно выскакивает из кресла. – Оставьте адрес… – говорит ему Сэнсей, – Впрочем, зачем? Я знаю Ваш адрес… Письменное заключение я пришлю по е-мейлу. Предварительное, разумеется. Следующий сеанс – через пять дней, во вторник, в то же время. И проследите, чтобы мальчик все это время ничего не читал. Любые игры, телевизор, кино, музыка, но – ни единой книжки, пожалуйста. До свидания, сударь. До свидания, Алик. Роберт, будьте добры…

Мальчик подаёт папочке ручку, и я веду их обоих к решетке. Конопатый брахицефал с жутким шрамом на шее, как будто ему пришили новую голову, уже тут как тут – громоздится посреди лестничной площадки, отсвечивая черным и рыжим. Мальчик вдруг говорит:

– Эраст Бонифатьевич, а можно мы сейчас заедем в зоомагазин?

Видимо, я непроизвольно зыркаю по сторонам в поисках этого Эраста Бонифатьевича (какой еще Эраст Бонифатьевич? откуда взялся?), и, видимо, серый-элегантный замечает мое недоумение. Он усмехается кончиками губ (вылитая гюрза!) и произносит снисходительно:

– Вы заблуждались, Роберт Валентинович! Я вовсе не Аликов папа…

И сейчас же Алику:

– Конечно, конечно. Куда захочешь, душа моя…

И снова мне:

– Ин локо парентис, всего-навсего. Ин локо парентис!

Я это кушаю со всей доступной мне покорностью и отпираю решетку, стараясь как можно тише лязгать ключами. В конце-то концов, какая мне разница: папаня он джентльменистому пациенту или всего лишь заменитель? Главное – сумма прописью. Впрочем, я прекрасно понимаю, что и сумма прописью – это еще далеко не главное.

СЮЖЕТ 14/5

Когда я возвращаюсь, Сэнсей сидит на своем месте, прямой, как дипломат на приеме, и заканчивает вязанье.

– Ну? – говорит он мне нетерпеливо, – Какие впечатления?

– Это, оказывается, вовсе не отец его… – начинаю было я, но тут же решительно прерван.

– Знаю, знаю! Я не об этом. Как Вам мальчишка?

– Забавный, по-моему, мальчишка, – говорю я осторожно.

– Забавный⁈ И это все, что Вы находите мне сказать?

– Почти.

– Что – «почти»?

– Почти все, – говорю я, уже горько сожалея, что вообще ввязался в этот разговор. Ясно, что Сэнсей воспламенен, а в этом случае лучше держаться от него подальше. Чтобы не опалить крылышки.

– Вы заметили: я спросил его, кто такой Будда…

– Да, и он ответил, что это «такая палочка».

– А Вы знаете, какой ответ корректный? «Палочка для подтирания зада». Знаменитый ответ Юнь-мэня в коане из «Мумокан»…

– По-русски, если можно, пожалуйста.

– Неважно, неважно… «Что такое Будда?» – «Палочка для подтирания зада». «Что такое чистое тело Дхармы?» – «Клумба пионов»… – А он сказал: «Грядка с клубникой»… – По-вашему, все это забавно?

– Я неточно выразился. Это не забавно, это – странно.

– Почему странно?

– Я не верю в телепатию, Сэнсей.

– При чем здесь телепатия? Какая, в задницу, телепатия! Вы ничего не поняли. Он говорил мне то, что я хотел услышать! В меру своих сил, разумеется.

– Да, Сэнсей, – говорю я покорно.

– Что – «да»?

– Он говорил то, что Вы хотели от него услышать. Не понимаю только, чем это отличается от телепатии. В данном конкретном случае.

Сенсей не отвечает. Швыряет спицы в стол, поднимается, высоко поднимает убогое свое вязанье и стремительно, как молодой, двигается вон из кабинета, и пыльный серый хвост взвивается, словно странная языческая хоругвь, следуя за ним.

– Обедать! – гаркает он уже из коридора, – Мы сегодня заслужили хороший обед, черт их всех побери и со всеми концами!

Сцена 15. Обед с Сэнсеем

СЮЖЕТ 15/1

Я жарю ему любимое: казенные «бифштексы из мяса молодых бычков». С макаронами. И с корейской морковкой на закуску. И соевый соус грею. И ставлю на стол томатный сок с солью и перцем. Все это время он сидит на своем месте – в уголке дивана у окна и смотрит сквозь меня, делая бессмысленные гримасы, похожий не то на академика Павлова, не то на пожилого шимпанзе, а может быть, сразу на них обоих.

Чтобы отвлечь (и развлечь) его, я рассказываю анекдот про кавказца перед клеткой гориллы-самца («Гурген, это ты?»). Он хихикает и вдруг приказывает подать водки. Я, потрясенный (белый день на дворе, впереди еще часов шесть работы…), молча выставляю бутылку «Петрозаводской» и любимую его стопочку с серебряным дном.

– «Кровавую Мэри»! – провозглашает он, – Сегодня мы с Вами заслужили «Кровавую Мэри». Будете?

– Нет, спасибо, – говорю я.

– Зря. Нет ничего лучше, как посреди трудового дня, наплевав на все правила и установления, выпить кровавым потом заработанную стопку «Кровавой Мэри»!

Я помалкиваю, смотрю, как он творит свой любимый коктейль в два слоя («выпивка-закуска») и слушаю рассказ о могучей дискуссии, которая давеча разразилась в Интернете: делать «Мэри» в два слоя или же, напротив, размешивать; как стороны в течение недели обменивались мнениями, случаями из жизни и цитатами из классиков; и как (по очкам) победили сторонники смешивания.

– Вот, Вам классический пример, Робби, когда тупое, грубое, невежественное большинство одерживает незаслуженную победу над врожденной интеллигентностью и хорошим вкусом!

Он выпивает с наслаждением, сощурившись облизывается, и цепляет вилкой пучок морковных стружек.

СЮЖЕТ 15/2

– Мальчишке, может быть, понадобится опекун, – объявляет он без всякого перехода, – Ваше мнение?

У меня нет мнения. Я не совсем понимаю, почему, собственно, мальчишка вызывает такие восторги. Ну, начитанный мальчик. Ну, даже телепат. Да, ради Бога. Что мы здесь – телепатов не видали, в этом доме?

– Маришку? – спрашиваю я наугад.

Он только глядит на меня укоризненно, и я тут же затыкаюсь. Потому что у нее четверо собственных детей и еще совершенно беспомощный муж – по прозвищу Недоеда. («Недоеденный паук», – намек на обыкновение некоторых членистоногих дам поедать своих самцов сразу после или даже во время интимных игр. Недоеда – у нее второй муж. А первый не съеден, как мы все сначала полагаем: в незапамятные времена он прямо по анекдоту – уходит от нее, но не к другой женщине, а к другому мужчине.)

А она – директор-воспитатель-менеджер-спонсор-ангел-хранитель интерната для слабоумных детей. Квартира её – тут же, при интернате. Адский рай – шум, гвалт, смесь слабоумных и вполне здоровых детишек, рев, смех, сопли, все чем-то заняты, по полу – рулоны обоев через всю комнату (для рисования картинок), куклы Барби, разноцветные пирамиды, неумолкающие трубы и барабаны, сверкают мониторы компьютерных приставок, веревочные лестницы свисают с потолка – и через все это с благожелательной улыбкой на длинных устах шествует Недоеденный Паук, пробирается к себе в норку, где кропает детские стишки и рассказики для журналов, упорно, но беспобедно соревнуясь с Григорием Остером, Хармсом, Эдуардом Успенским и прочими корифеями

(«Лягушка квакает, сияет ночь, и утка крякает – чия-то дочь…»).

Больше он не умеет ничего, так что у Маришки на самом деле не четверо, а пятеро детей… Плюс весь интернат.

СЮЖЕТ 15/3

Сэнсей делает себе второй коктейль, любуется стопочкой напросвет и…

(«в малых дозах водка безвредна в произвольных количествах»)

…выпивает, основательно крякнув и тянется за морковкой. Я смотрю, как он ест свои любимые котлетки, изящнейше и даже грациозно управляясь с вилкой и ножом. Он ничего не говорит, но я знаю, что он все еще ждет ответа.

– Матвея, может быть? – спрашиваю я.

Я знаю, что Матвей не годится, но больше я никого предложить ему не могу. К сожалению, Матвей из тех, кто любит человечество, но совершенно равнодушен к отдельным его представителям и в особенности же – к детям.

СЮЖЕТ 15/4

«Чистый, как хрустальный бокал, талант математика». Мальчик Мотл. Велмат – Великий Математик. Классический еврей, узкогрудый, сутулый, бледный, горбоносый, с ушами без мочек – безукоризненная иллюстрация к Определителю Еврея из газеты «Народная правда».

Он попал к Сэнсею на прием довольно поздно – в возрасте тринадцати лет, и Сэнсей подарил ему тогда книгу Юрия Манина «Кубические формы» (Книга эта начинается словами: «Любой математик, неравнодушный к теории чисел, испытал на себе очарование теоремы Ферма о сумме двух натуральных квадратов».)

В четырнадцать лет мальчик Мотл решил так называемую «Вторую задачу Гилберта» (правда, как выяснилось, уже решенную задолго до него), а в пятнадцать – «Восьмую задачу», никем еще в те поры не решенную. В университет его приняли прямо из восьмого класса без экзаменов и сразу на второй курс. При этом нарушили несколько советских законов и сломали сопротивление неописуемого множества советских бюрократов. Открывающиеся перспективы ослепляли, два восхищенных академика, начисто лишенные почему-то антисемитской солидарности, двигали его, не щадя своей репутации, и, разумеется, в конце концов заслуженно на этом погорели. Их (и его самого) подвело утрированное у вундеркинда до абсурда чувство социальной справедливости.

Вместо того чтобы добивать (в тиши кабинета) почти добитую уже гипотезу Гольдбаха, он принимается вдруг подписывать заявления в защиту узников совести и сочинять страстные послания советскому правительству а ля академик Сахаров. Но он-то не академик Сахаров. Он не умеет делать бомбы, он только умеет доказать, что количество так называемых пар простых чисел бесконечно. Этого оказывается недостаточно. Излишне восторженные академики предупреждены о служебном несоответствии, а сам мальчик Мотл объявлен – для начала – невыездным, потом отовсюду вычищен, моментально превращается в профессионального диссидента, забрасывает математику и наверняка сгнил бы, в конце концов, в тюрьме либо в психушке, но тут, слава Богу, приходит Перестройка и компетентным органам становится е до него.

Он уцелел, но уже в новом качестве. Талант борца за справедливость оказывается в нем сильнее таланта математика. И теперь он – сутулый, вечно голодный и лохматый, как шмель-трудяга, организатор и вдохновитель нескольких микроскопических партий и не думает ни о чем, кроме блага народного, которое понимает не слишком оригинально:

«Раздави гадину!», и все дела…

Сэнсей подбирает на вилку остатки макарон, запивает томатным соком и – в знак благодарности – тихонько поет (в мой адрес):

«Ой, найився варэников, водыци напывся, опрокинув маки-терку, Богу помолывся!»

– Матвея, говорите? – переспрашивает он, утирая губы салфеткой, – Велмата нашего, никем не превзойденного? Велмат в своей нынешней ипостаси годен только на то, чтобы штурмом брать цитадели коррупции. А также бастионы социального зла. Из него опекун, как из господина Робеспьера. Огюстена Бона Жозефа.

Я молчу. Я не знаю, кого ему еще предложить. Новенькие мне почти незнакомы, а из дедов предлагать некого. Я убираю посуду в мойку и ставлю чайник – вскипятить воду для кофе. Потом я говорю:

– А почему Вы вообще думаете, что ему понадобится опекун?

– Я не сказал «понадобится»! – возражает он, раскуривая сигарету, – Я сказал: «может быть».

– А может быть, и нет.

– А может быть, и нет, – соглашается он, – Я уже не об этом. Я уже о другом…

И он замолкает, глядя в окно, затягиваясь время от времени и с силой выдувая из себя дым, – он словно отплевывается дымом. Я жду продолжения, мою посуду, протираю влажной губкой стол и расставляю толстенькие чашечки коричневого фаянса. Он продолжал молча курить, и я занимаюсь кофе.

– Ни черта не получается, – говорит он наконец, – Я так обрадовался сегодня этому мальчишке. Вы не видите, Робби, и, наверное, не можете этого видеть, но я-то знаю точно: мальчишка – экстра-класс, он всех нас за пояс заткнет, дайте только срок. Он – УЧИТЕЛЬ!

Я внимаю ему с самым (надеюсь) почтительным видом. Он, разумеется, верит тому, что сам говорит. Но я-то знаю, что это само по себе ничего еще не значит. Просто очередной приступ оптимизма. У нас бывали и раньше приступы оптимизма. Как правило, они у нас кончаются приступами угольно-черного пессимизма. Такова жизнь. Приливы-отливы. Подъемы-спады. Восходы-закаты. Черно-белое кино.

– Не верите… – говорит он осуждающе, – Ладно. Дело Ваше. Я не о том. Я вот о чем. Он – учитель, и ему не нужны никакие опекуны. Но я почему-то вдруг подумал: ну, а если бы опекун понадобился? Если бы нужен был позарез! Сегодня. Сейчас. Где нам его взять? Из кого выбрать? А? Не знаете? И я не знаю…

СЮЖЕТ 15/5

Он тыкает окурком в блюдечко – с ненавистью, словно это глаз заклятого врага.

– Вы ленивы и нелюбопытны. Бог подал вам со всей своей щедростью, как никому другому, а вы – остановились. Вы стоите. В позе. Или – лежите. Вы сделались отвратительно самодостаточны, Вы не желаете летать, вас вполне устраивает прыгать выше толпы, вы ДОВОЛЬНЫ – даже самые недовольные из вас…

Он пытается снова закурить, но тут уж я начеку. Он отдаёт коробку сигарет без сопротивления, даже не заметив.

– Богдан? Любимчик, да, не спорю – любимчик. Благоносец. Кладезь добра… Где он теперь – этот наш кладезь добра? Коралловый аспид! Гадюка рогатая. Подойти страшно. Я боюсь с ним разговаривать при встрече, Вы можете себе это представить?

– У него сейчас уже есть опекуемый, – напоминаю я на всякий случай, но он меня не слушает.

– Кладезь добра… Боже, во что вы все превратились! А Тенгиз?

«Бороться со злом, видите ли, все равно, что бороться с клопами поодиночке: противно, нетрудно и абсолютно бесполезно…».

…и поэтому не надо больше бороться со злом, а давайте лучше таскаться по бабам или устраивать эстрадные представления для новороссов…

– Юра Костомаров честно и бездарно зарабатывает на хлеб насущный, Полиграф наш Полиграфыч…

– Андрей Страхоборец – старик. В пятьдесят лет он – старик! Что с ним будет через сто? Через двести? Руины? И ведь это все – драбанты, спецназ, старая гвардия! Деды! А молодые ни к черту не годятся, потому что ничего пока не умеют. Они, знай себе, галдят: «Дай, дай!..» О, проклятая свинья жизни!

– Вы еще Вадима забыли, – говорю я, – Resulting Force.

– Вот, именно. Резалтинг Форс. Только почему вы решили, что я его забыл?

– Мне так показалось.

– Я никого не забыл, – он явно не хочет говорить о Вадиме, – Я помню вас всех. Я вас во сне вижу, если хотите знать. Что же, по-вашему, я не понимаю, что вот вы, лично вы, Роберт Валентинович Пачулин, лорд Винчестер, попросту гниете здесь, при мне, на тепленьком местечке, без доступа воздуха? И я знаю, кто в этом виноват!

– Проклятая свинья жизни.

Он смотрит на меня, высокомерно задрав безволосые брови,

– Вы полагаете, я неправ?

Я пожимаю плечами и занимаюсь кофейной посудой. Конечно же, он прав. Как и всегда. Я мог бы еще добавить всякого к тому, что он здесь наговорил. Я много еще грустного мог бы к этому добавить… Роберт лорд Пачулин, по прозвищу Винчестер… К чертям. К собакам. Не хочу об этом думать… Но, почему все это – так? Ведь все мы ДОВОЛЬНЫ! Мы же все вполне удовлетворены… Проклятая свинья жизни.

– Но, Сэнсей, – говорю я, – Ведь мы все довольны. Можно сказать, с нами все о’кей… Разве не этого вы хотели?

Он отвечает мгновенно:

– Конечно, нет! Я вовсе не хотел, чтобы вы были довольны. Я даже не хотел, чтобы вы были счастливы. Если угодно, я как раз хочу, чтобы вы были НЕ довольны. Всегда. Во всяком случае, большую часть своей жизни… Я хотел, чтобы вы были ДОСТОЙНЫ УВАЖЕНИЯ. Ощущаете разницу?

Он поднимается, тяжело опираясь на столешницу.

– Ладно. Спасибо за обед. Пойду, поваляюсь немножко. А вы – уж пожалуйста – сделайте распечатку. Прямо сейчас. Там были прелюбопытнейшие повороты!

Он удаляется к себе в апартаменты, а я засаживаюсь за компьютер и принимаюсь восстанавливать рабочий диалог. Никаких «прелюбопытнейших поворотов», естественно, я в этом диалоге не обнаруживаю, если не считать случаев, когда пацан выдаёт свои ответы совсем близко к опорному тексту, и еще мне нравится «гражданин Петербурга, страшный дурак Юрий Бандаленский». При случае, обязательно преподнесу этот перл Юрке-Полиграфу, это будет «стрёмно» (как любит произносить мой непутевый племянник, ударник капиталистического труда).

СЮЖЕТ 15/6

В четыре часа звонит Вадим и просит Сэнсея, если можно, конечно.

– Он разлагается. На диване. Тебе срочно?

– Да нет… Не обязательно.

Он уже в четвертый раз звонит Сэнсею, каждый раз «не обязательно», и каждый раз ничего не получается. По-моему, Сэнсей явно не хочет с ним встречаться. А он этого не понимает. (Я, впрочем, тоже.)

– Ты как, вообще? – спрашиваю я на всякий случай.

– Нормально. Ты придешь?

– Куда?

– К Тенгизу.

– Когда?

– Завтра, к семи. Все собираются.

– Первый раз слышу.

– Тебе что, Тенгиз не звонил?

– Нет.

– Ну, значит, позвонит еще, – обещает Вадим и вешает трубку.

Несколько минут я думаю о нем и опять ничего не придумываю, и тут, действительно, звонит Тенгиз и в обычной своей отрывистой манере сообщает, что «завтра… у меня… в девятнадцать. Сможешь?».

– А в чем дело? – спрашиваю я на всякий случай: вдруг что-нибудь изменилось.

– Надо.

– Что-нибудь изменилось? Новые обстоятельства какие-нибудь?

– Увидишь, блин. Надо же что-то делать. Выборы на носу.

– Ладно, – говорю я без всякого энтузиазма, – Надо – значит, надо. Тем более давно не собирались. С собой приносить?

– А как же, блин! Что за дурацкий, блин, вопрос⁈

– А других, по-моему, не бывает, – говорю я, глядя на экран монитора, – Умные давно кончились. Да и с ответами затрудненка. (На экране у меня: «-Чем мои руки похожи на руки бога? – Играют на пианино. – Почему мои ноги напоминают ноги осла? – У нашего Барсука они разного цвета…»)

– Ты лучше скажи: у тебя тачка – как? Бегает? – спрашиваю я его, вспомнив про понедельник.

– Н-ну, с утра бегала, блин… Но, была бледная!

– В понедельник Сэнсея везти, ты не помнишь, конечно, блин.

– А, блин… Действительно. Третий понедельник. К которому часу подавать?

– К десяти – сюда. Я тебе еще напомню, не беспокойся.

= А чего мне, блин, беспокоиться? Это ты беспокойся. Это ты у нас лорд, блин, Винчестер.

СЮЖЕТ 15/7

Он даёт отбой, а я вдруг понимаю, что думаю о нем. Не о работе, и не о понедельнике, и не о несчастном Вадиме, а о нем. И о себе. О нас всех, будь мы все неладны… Сверхбоец, психократ, Великий Мэн. Красавец, лентяй, яростный еще совсем недавно плейбой, а теперь – безнадежно утомленный борьбой со злом страстный филуменист. Собирает спичечные этикетки! Тенгиз! Гос-споди!.. Да, возможно ли такое? Возможно. Увы. Сейчас он годен разве что удалить препятствие: заставить кого-нибудь «забыть», например. Только и осталось от него, что чугунный взгляд исподлобья, да веки, надвинутые на половину глазного яблока, да брезгливые губы. Люди по его нынешним понятиям – все, без исключений – полное говно. Мерзкие хари. Слюнявые пасти. Гнойные глазки. Мокрые лапы. Вонючие подмышки и подштанники.

Черный матерщинник, каждое второе слово «блин». Натужный бабник, баб своих меняющий еженедельно. И при этом – безнадежно влюбленный в лживую, кокетливую шлюшку. На эту его «Олюшку» (женщину легкомысленную и даже, пожалуй, развратную) почему-то совсем не действуют психократические Тенгизовы пассы, и, наверное, именно поэтому он влюблен в нее, как гимназист, – смотрит в рот, стелится ковриком, прощает (не видит) измены, умоляет жениться и завести ребенка. Не знаю более душераздирающего и непристойного зрелища, чем Тенгиз, умоляющий эту шлюшку панельную пойти с ним на Пласидо Доминго. Можно себе представить, что она с ним делает в окрестностях постели…

Сэнсей, бедолага, только догадываться может, какое основное у Тенгиза занятие теперь: халтура эта позорная в частных психдиспансерах и вытрезвителях, где он «лечит внушением» расслабленных, проспиртованных и наркозависимых. А иногда, совсем уж без затей, занимается этим же самым и просто на дому, за хорошие деньги, ready cash, благо, что квартира у него хорошая, двухкомнатная. От родителей.

СЮЖЕТ 15/8

А Андрюха-Страхоборец – не просто старик, Сэнсей, всевидящий Вы наш. Он – мерзкий, поганый, въедливый, зануда-старикашка. Хотя и смотрится при этом, словно картинка из «Vogue» – пестро-лакированная, душистая, лизнуть хочется.

'Его боится сама бабушка Старость и сама госпожа Смерть!.

Возможно, Сэнсей, возможно. Струльдбругов, помнится, тоже Смерть, так сказать, бежала, но они не становились от этого симпатичнее. Почему бесстрашие порождает именно бессовестность? Бессовестность, безнравственность и вообще – равнодушие, холодное, словно задница проститутки. Тайна сия велика есть. Человек будто слетает с последних тормозов. «Ничего не боится». А бояться – при прочих равных – видимо, должен… «Страх божий»

СЮЖЕТ 15/9

А Богдан-Благоносец заделался бухгалтером в каком-то АО или ТОО, я не понимаю деталей, да и не хочу уточнять. И ему там нравится. Благоносцу! Фирма производит леденцы «Матушка Медоуз», спрос на них обалденный, Богдан ходит – пузо вперед, и когда ему говорят:

«Ну ты, бухгалтер, – он важно поправляет, – Я тебе не бухгалтер, я ГЛАВНЫЙ бухгалтер!». Когда в последний раз дарил он свое пресловутое «благо»? Кому? Да он их всех терпеть не может, он зол на них, как Господь на Дьявола.

СЮЖЕТ 15/10

А Юрка-Полиграф служит при частном сыщике, определяет искренность-ложность показаний хныкающих свидетелей и почти не пьет, потому что под балдой теряет способность отличать правду от вранья.

СЮЖЕТ 15/11

А про Костю-Вельзевула Сэнсей вообще не вспомнил. Между тем, наш Повелитель Мух занимается (за деньги!) уничтожением («уговариванием») тараканов, истреблением подвальных комаров и «выпроваживанием» крыс. Очень хорошо, оказывается, можно также заработать, вытравливая плод у домашних кошек – всего в два сеанса, совершенно безболезненно и абсолютно безвредно для здоровья. Пятнадцать баксов, ни пито, ни едено.

СЮЖЕТ 15/12

И все ДОВОЛЬНЫ! Никто из нас не жалуется. И не думают даже! Проклятая свинья жизни! Снова звонит телефон.