Текст книги "Военный инженер Ермака. Книга 4 (СИ)"

Автор книги: Михаил Воронцов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 16 страниц)

Туман становился все гуще. Звуки становились приглушенными, искаженными. Крики безумцев сливались в единый гул, похожий на стон самой земли. Холод пробирался под одежду, леденил кости, но это был не обычный холод остяцкой земли, к которому все привыкли. Это был холод потусторонний, мертвый, высасывающий из всего живого последние остатки тепла и разума.

Айне почувствовала, как что-то шевелится в ее собственном сознании. Чужая воля пыталась проникнуть в ее мысли, нашептывала присоединиться к остальным, перестать сопротивляться, отдаться безумию. Было бы так просто – прекратить борьбу, позволить мерячению взять верх, стать частью этого безумного танца. Но Айне стиснула зубы, вцепилась в свой бубен как в единственную опору в этом море безумия. Она – шаманка, хранительница древних знаний, последняя надежда своего народа. Она не имеет права сдаться.

Но что делать? Как спасти тех, кто уже потерян? Как остановить то, что невозможно остановить? Айне смотрела на свое вырождающееся, погибающее поселение и понимала, что время уходит. Скоро от маленького остяцкого поселения останутся только пустые чумы да неупокоенные души, блуждающие в вечном тумане.

Айне увидела, что туман начал принимать формы – в его клубах мелькали лица, искаженные страданием и безумием. Это были не лица жителей поселения, а что-то более древнее, более страшное. Духи мерячения показывали себя, демонстрировали свою власть над этим местом. И Айне поняла – если она не найдет решения в ближайшее время, поселение будет потеряно навсегда, их земля не превратится в царство безумия и смерти.

* * *

Мерячение – этно-специфическое психическое явление, зафиксированное у ряда северных народов Восточной Сибири. Проявляется эпизодическими приступами транса: крики и причитания, судороги, дезориентация, иногда опасные или саморазрушительные поступки с последующей амнезией.

Глава 3

* * *

Холодный ветер хлестал по лицам троих казаков, сидевших в небольшой лодке, которая упорно пробивалась против течения по широкой сибирской реке. Сотник Черкас Александров, закутавшись в промокший от снега кафтан, мрачно смотрел на серую водную гладь впереди. Позади него маленький Микита налегал на весла с упорством муравья, в то время как огромный Кондрат работал своим веслом так, что лодка заметно кренилась на его сторону при каждом гребке.

Снежинки кружились в воздухе, то усиливаясь, то почти исчезая, словно сама природа не могла решить – начинать зиму или еще подождать. Но холод уже крепко вцепился в землю, в воду, в самые кости казаков. Черкас поправил меховую шапку, из-под которой выбивались пряди волос, и невольно вспомнил теплые палаты Строгановых, где он пытался убедить богатых купцов помочь Ермаку.

– Эх, Черкас, – прохрипел Кондрат, не прерывая размеренных движений веслом, – может, надо было покрепче на них надавить? У Строгановых-то добра немеряно!

Черкас только покачал головой. Он помнил, как те вежливо, но твердо отказали, ссылаясь на то, что уже и так дали Ермаку все, что могли – людей, припасы, оружие.

Микита, чье худое лицо покраснело от усилий и холода, вдруг засмеялся коротким, горьким смехом:

– А в Москве-то как нас встретили! Помните, братцы? Думал, сейчас царь-батюшка Иван Васильевич как услышит про Кучума, про богатства сибирские, так сразу войско даст, пушки, порох… А он что?

– Цыц! – оборвал его Черкас, но без особой злости. Он помнил ту аудиенцию.

Река становилась все шире, берега – все более дикими и неприветливыми. Иногда на них показывались темные фигуры – то ли люди, то ли звери, но лодка держалась середины реки, подальше от возможной опасности. Кондрат вдруг перестал грести и указал веслом на небо:

– Гляньте-ка, сотник. Журавли на юг потянулись. Поздно что-то в этом году.

Черкас проследил взглядом за клином птиц, исчезающим в серой мгле.

– Зима рано будет, – произнес он задумчиво. – И лютая. Чует мое сердце.

Микита зябко передернул плечами и снова налег на весла. Его маленькие, но жилистые руки работали без устали, хотя пальцы уже почти не чувствовали холодного, мокрого дерева.

– А может, оно и к лучшему, что отказали нам, – вдруг сказал он. – Сами справимся. Казаки мы али кто? Ермак Тимофеевич не таков, чтобы сдаться. Да и Кучум уже не тот, что был. Побили мы его войско крепко.

Черкас усмехнулся в усы. Микита, поначалу не слишком горя желанием возвращаться в Сибирь, сейчас постоянно всех подбадривал.

Снег усилился. Теперь он уже не кружился игриво, а валил плотной пеленой, застилая все вокруг. Видимость упала до нескольких десятков саженей. Кондрат достал из-за пазухи краюху хлеба, разломил на три части. Хлеб был черствый, как камень, но сейчас казался невероятно вкусным.

– На вот, сотник, – протянул он самый большой кусок Черкасу. – Поешь. До ночи еще грести и грести.

Они жевали молча, запивая хлеб речной водой, которую черпали прямо ладонями. Вода была ледяная, с привкусом снега и тины, но другой не было.

– Расскажи-ка, Кондрат, – попросил вдруг Черкас, – как ты к Ермаку попал? Что-то не припомню.

Великан улыбнулся, отчего его широкое, обветренное лицо стало почти добродушным.

– А просто было. Разбойничал я на Волге, с ватагой одной. Поймали нас царские стрельцы, вели на плаху. А тут Ермак Тимофеевич мимо идет со своими казаками. Посмотрел на меня и говорит воеводе: «Отдай мне этого медведя. В Сибири такие пригодятся.» Воевода поспорил было, да где ему с Ермаком тягаться. Так и остался я жив. А теперь вот… – он обвел рукой снежную пустыню вокруг, – теперь вот Сибирь покоряем.

Река делала плавный поворот, и ветер ударил им в лица с новой силой. Микита закашлялся, прикрывая рот ладонью. Кашель был сухой, надсадный.

– Не заболей мне тут, – строго сказал Черкас. – Путь еще долог.

– Не заболею, – уверенно сказал Микита. – Чувствую.

Они плыли дальше в молчании, каждый думая о своем. Черкас вспоминал лицо Ермака, когда он отправлял их в этот поход за помощью. «Надежда ты наша, Черкас, – говорил атаман. – Ежели подмогу приведешь – быть нам хозяевами всей Сибири. А ежели нет…» Он не договорил тогда, но все понимали – «ежели нет», то костям казацким белеть в сибирских снегах.

К вечеру снег прекратился, но холод усилился. Вода у берегов уже схватывалась тонкой корочкой льда. Пришлось искать место для ночлега. Нашли небольшой островок посреди реки – безопаснее, чем на берегу, где могли подстерегать и дикие звери, и лихие люди.

Кондрат развел костер, долго высекая искры из огнива. Дрова были сырые, дымили нещадно, но все же давали хоть какое-то тепло. Трое казаков сидели вокруг огня, протянув к нему озябшие руки.

– Знаете что, братцы, – вдруг сказал Черкас. – Не зря мы ездили. Пусть отказали нам и Строгановы, и царь-батюшка, но теперь они знают о нас, о Ермаке, о Сибири. Слово сказано, а оно, как стрела пущенная – назад не воротишь. Придет время, вспомнят они о нас. И помощь пришлют. Может, не к зиме, может, к лету, но пришлют.

Микита кивнул, кутаясь в свой тулуп:

– Ты прав, сотник. Ермак Тимофеевич тоже так скажет. Он у нас не из тех, кто сдается.

Ночь опустилась на реку черным покрывалом. Где-то далеко выл волк, и ему отвечала стая. Казаки по очереди дежурили у костра, подкидывая дрова и следя, чтобы огонь не погас. Утром их ждал новый день пути, новая борьба с холодом и течением, новые версты до Кашлыка, где их ждал Ермак со своим войском.

А пока они просто плыли – трое русских казаков в маленькой лодке посреди бескрайней сибирской реки, упрямо пробиваясь сквозь начинающуюся зиму к своей цели, к своей судьбе, к своей истории.

* * *

Холодный ветер с Иртыша продувал насквозь мой кафтан, когда я стоял на берегу и смотрел, как казаки тащили очередной струг подальше от воды. Иней на траве напоминал – зима не за горами.

– Тащите выше, братцы! – кричал я, помогая десятку казаков волочить тяжёлое судно. – До самого вала довести надобно!

Струги вытаскивали уже третий день. Большую часть просто вытягивали на берег – места в городе для всех не хватило бы. Только самые лучшие и новые затащили за частокол. Днища переворачивали, чтобы снег и влага не портили дерево, подкладывали брёвна, накрывали еловым лапником.

Ермак отдал приказ готовиться к зимовке основательно.

– Андрюха, Степан! – окликнул я двоих казаков. – Берите ещё пятерых и в лес за дровами. Видите вон ту поляну за холмом? Там сухостой валить будем.

Степан скривился.

– Опять дрова? Максим, да мы уж третью гору сложили возле кузни!

– Мало будет, – отрезал я. – Зимой кузня работать будет без остановки. Стрелы ковать надо, части для самострелов, и другое. А для этого уголь жечь придётся день и ночь. Уйму дров надобно!

Казаки переглянулись и нехотя пошли собирать товарищей. Понимал я их недовольство – работы и так хватало, но без запасов зимой придется тяжко.

К полудню вернулся отряд, посланный к местным остякам для обмена.

– Ну как? – спросил я, подходя к лодкам.

– Выменяли, что смогли, – ответил старший группы. – Сушёная брусника, морошка, клюква. Кедровых орехов много. За топоры и ножи отдали.

– Хорошо! – обрадовался я. – Это от зимней хвори спасёт. Все надо каждый день по горсти ягод съедать зимой, обязательно!

Затем я пошёл проверить, как идут дела с заготовкой рыбы. На берегу Иртыша стояли целые ряды вешал, где сушилась и вялилась рыба. Старый казак Тимофей Панов руководил процессом – он рыбачил всю жизнь, ещё до того, как в отряд Ермака попал.

– Как улов? – спросил я.

– Да вон, гляди, – махнул он рукой на вешала. – Стерляди наловили вчера знатной, осетра трёх взяли. Щуки полно, карасей, лещей. Часть солим, часть вялим. К зиме тысячи рыбин заготовим, если так пойдёт.

– Соли хватает?

– Пока да, но надо бы ещё. У местных еще выменять можно.

В самом Кашлыке работа кипела. Бывшая столица Кучума постепенно превращалась в русскую крепость. Чинили стены, строили новые избы для казаков. Я настоял на постройке большого амбара для зерна – хотя земледелие здесь было слабо развито, но кое-что выращивали. Удалось собрать немного ржи, проса и овса с полей вокруг города. Всё ссыпали в глубокие ямы, обложенные брёвнами и берестой.

Вспомнил я и про овощи. Репы и брюквы у местных оказалось достаточно. Лука и капусты тоже набрали. Всё это складывали в погреба и ямы, перекладывая соломой.

Особенно я гордился тем, что организовал заготовку грибов. Многие казаки сначала смеялись – дескать, не бабское ли это дело, грибы собирать? Но когда объяснил, что зимой грибная похлёбка спасёт от голода, и что сушёные грибы места мало занимают, а пользы много дают, согласились. Теперь в амбарах висели связки белых, подосиновиков, опят.

Труднее всего оказалось с мёдом. Местные остяки и татары пчеловодством почти не занимались – климат суровый. Но дикого мёда в дуплах находили. За неделю поисков удалось выменять всего три небольших бочонка. Мало, катастрофически мало для трёхсот казаков на всю зиму, хотя, все-таки, кое-что.

К концу октября мы со старостой Тихоном Родионовичем организовали забой скота. Животных, что достались нам после взятия города, берегли до последнего. Теперь пришло время. Забили две трети – оставили только молодняк и маток для разведения. Мясо солили в больших бочках, часть развешивали для вяления. Работа эта грязная и тяжёлая, но необходимая.

Вечером собрались мы с атаманами в большой избе на совет. Ермак сидел во главе стола, задумчиво поглаживая бороду.

– Ну что, Максим, как наши запасы? – спросил он.

Встал я, оглядел собравшихся:

– Дров заготовили надолго. Железа хватит, но надо ещё добывать. Досок напилили достаточно для починки стругов, строительства и оружия. Сушим их для самострелов. Продовольствия… если ничего не случится, до весны тоже хватит. Рыбы насушили и насолили, мяса – туш тридцать засолено и завялено. Зерна мало, на три месяца от силы. Овощей – репы, брюквы, капусты – должно хватить. Ягод сушёных мешков двадцать, орехов кедровых – десять. Соли осталось мало, надо срочно добывать, это беда.

Матвей Мещеряк вздохнул:

– Казаки уже ропщут, Максим. Говорят, что их как каторжных гоняют. Дрова таскать, рыбу чистить, ягоды сушить – не ратное это дело.

– А подохнуть от голода зимой – ратное? – ответил я. – Здесь зима не как на Дону или Волге. Здесь морозы страшные бывают, снега по пояс. Без запасов не выживем!

Ермак поднял руку, призывая к спокойствию:

– Максим дело говорит. Я помню зимовку на Яике пять лет назад – чуть не померли все от голода, потому что осенью поленились запасов достаточно делать. Пусть ропщут, но работают. Весной спасибо скажут.

Тихон Родионович добавил:

– Кузня уже работает вовсю. Наконечников для стрел наковали уже немеряно. Но Максим прав – дров надо ещё больше. Зимой надо будет делать оружие, готовиться к весне.

Следующие дни прошли в бешеной работе. Я лично проверял каждый амбар, каждую яму с припасами. Организовал вентиляцию в погребах – знал, как важно не дать продуктам сгнить от сырости.

…Однажды утром проснулся я от странной тишины. Выглянул из избы – первый настоящий снег. Крупные хлопья медленно падали с серого неба, покрывая грязь и суету последних недель белым покрывалом. Постоял я, глядя на это великолепие, и понял – успели. Не всё, конечно, как хотелось, но основное сделали.

Мы со старостой пошли проверять последние приготовления. Струги стояли надёжно укрытые, дрова громоздились огромными поленницами возле каждой избы и особенно возле кузни. В амбарах пахло сушёной рыбой, солониной, грибами. В погребах в темноте и прохладе лежали овощи. Казаки уже не ворчали – видели, что зима пришла, и понимали теперь, для чего все эти труды.

…Я смотрел на дымящиеся юрты-бани у берега Иртыша и морщился. Осень уже заканчивалась. До самых последних относительно тёплых дней я упрямо ходил купаться в реке, но теперь понимал – зима уже здесь, рядом, и Кашлыку нужны настоящие бани.

То, что местные называли банями, вызывало у меня лишь грустную усмешку. Небольшие срубы стояли кое-где по городку – несколько брёвнышек в высоту, щели промазаны глиной. Внутри – очаг из камней, на которые плескали воду. Дым валил прямо в помещение, выходя через щели в крыше и стенах. Мылись там по-чёрному – копоть оседала на всём, включая моющихся. Воду носили вёдрами из реки, грели в котлах. Места хватало от силы на троих-четверых человек.

Ещё хуже обстояло дело с юртами-банями. Татары, что жили в Кашлыке до нашего прихода, оставили несколько таких сооружений. Войлочная юрта ставилась прямо на землю, в центре разводили костёр, камни раскаляли докрасна. Потом костёр тушили, вносили чаны с водой, закрывали вход и поливали камни. Получалась паровая баня, но без возможности нормально помыться – только пропотеть. К тому же войлок быстро пропитывался влагой и начинал гнить, источая соответствующий запах.

Существующие банные сооружения едва справлялись с потребностями половины городка. Люди мылись редко, раз в две-три недели, а то и реже. О какой гигиене могла идти речь? А именно грязь и скученность становились причиной эпидемий. Чума, тиф, дизентерия – эти страшные болезни косили целые города.

Поэтому я принял решение – построить настоящие бани. Две большие – одну для мужчин, другую для женщин, чтобы вместить по двадцать-тридцать человек одновременно. И четыре маленькие – для руководства, больных, для рожениц и как резерв. Прикинул расход дров, воды, необходимое количество печей-каменок. Это было бы огромным шагом вперёд.

Самым сложным оказалось убедить Ермака Тимофеевича в необходимости такого строительства. Атаман сначала хмурился, говорил, что не до того, но когда я напомнил ему, сколько народу теряется от болезней, а не от пуль, он задумался. А когда я пообещал, что для него и старшин будет отдельная баня, где можно будет и важные разговоры вести, и отдохнуть – радостно согласился.

Местные татары отнеслись к моей затее с интересом. Они хоть и мылись в своих юртах-банях, но признавали, что русская баня лучше. Особенно обрадовались женщины – перспектива иметь отдельную женскую баню их воодушевила. До сих пор им приходилось ждать особых дней или мыться урывками, когда мужчин не было.

Я знал, что впереди огромная работа. Нужно было не просто построить срубы, но и сделать правильные печи, организовать подачу воды, может быть, даже провести деревянные трубы от реки. Но главное – приучить людей к регулярному мытью, объяснить, что это не блажь, а необходимость. Что чистота – залог здоровья, особенно в условиях сибирской зимы, когда любая болезнь может стать смертельной.

…Скоро в Кашлыке выросла новая постройка – большая баня, что стала сердцем и гордостью всего поселения. Она предназначалась для всех: в определённые часы туда шли мужчины, в иные – женщины и дети, а ещё были особые «карантинные» часы для больных.

Сруб её стоял на каменных валунах и лиственничных чурках, подбитых гравием, с маленькими отверстиями по периметру, чтобы летом свежий ветер гулял под полом, а зимой их можно было закрыть. Размером баня была почти с хорошую избу, и высотой -человеку с поднятой рукой не достать потолка. Внутри делилась она на три части: сначала предбанник-раздевалку, за ним – просторную моечную, а уже дальше – самую горячую, парную. Перегородки сложены из брёвен и щитов, проконопаченных войлоком.

В парной пол был настелен плотной лиственницей с лёгким уклоном, чтобы вода уходила в сливной лоток. В моечной настилали съёмные деревянные решётки, под которыми лежала глина и гравий для стока. Двери делали низкие, чтобы жар не уходил, и через маленький тамбур человек попадал в тепло.

Средние, квартальные или артельные бани будут проще: меньше размером, по семь–восемь шагов в длину и ширину, вмещать с полтора десятка человек, максимум два десятка. Там предбанник будет теснее, а моечная и парная совмещены, только у печи поставим перегородку-ширму. Всё остальное – по тем же правилам, только камней и воды требовалось меньше, а воду чаще носить ведрами.

Сердцем каждой бани является печь-каменка. Ее надо ставить её «по-чистому», с дымоходом, а не по-чёрному.

Так устроенные бани стали для Кашлыка не только местом мытья, но и символом нового порядка – чистоты и силы.

* * *

Серые облака низко висели над тайгой, когда последний из пострадавших наконец перестал биться в судорогах. Айне отерла пот со лба и медленно поднялась с колен, где провела последние часы, удерживая мужчину от того, чтобы он не покалечил себя во время приступа. Мерячение отступило. Хотя временно, она это знала наверняка.

Молодая шаманка огляделась. В их маленьком поселении на берегу реки царила тишина – не та спокойная тишина, что бывает после бури, а тяжелая, больная. Женщины сидели у своих чумов с пустыми глазами, мужчины двигались медленно, словно старики, хотя многим едва исполнилось тридцать. Дети почти не играли – сил оставалось слишком мало.

Айне сжала в руке свой шаманский посох, украшенный перьями и костями. Духи шептали ей уже несколько ночей подряд, и теперь она знала – если ничего не предпринять, следующая волна мерячения может стать последней для их народа. Болезнь, что заставляла людей повторять чужие движения и слова, терять себя в безумном подражании, становилась все сильнее с каждым разом.

Старый Мункачи, глава поселения, сидел у центрального костра, поправляя тлеющие угли. Его морщинистое лицо казалось высеченным из темного дерева, глаза смотрели устало. Айне подошла к нему решительным шагом.

– Мункачи, – голос девушки звучал тверже, чем она ожидала. – Я знаю, что делать.

Старик поднял на нее взгляд. В его глазах мелькнула искорка надежды, тут же погашенная привычным скептицизмом.

– Что ты можешь знать, девочка?

– Я ухожу, – просто сказала Айне. – Но вернусь.

Мункачи резко выпрямился, его седые брови сошлись на переносице.

– Куда ты уходишь?

Айне покачала головой, длинные черные волосы скользнули по плечам.

– Пока не скажу. Далеко.

Старик встал, опираясь на посох. Несмотря на возраст, он все еще был выше девушки на голову.

– Что ты задумала? – его голос стал жестче. – Скоро зима, первый снег может выпасть через несколько дней. Ты погибнешь в тайге одна!

– Не погибну.

– Куда ты собираешься? – Мункачи схватил ее за плечо, но Айне мягко высвободилась.

– Не скажу, – повторила она. – Если расскажу, ты попытаешься меня остановить. А если меня остановят, поселение не переживет зиму.

В ее темных глазах горела такая уверенность, что старик невольно отступил.

– Духи указали тебе путь? – тихо спросил он.

Айне кивнула, но больше ничего не сказала. Она развернулась и пошла к своему чуму собирать вещи. Мункачи смотрел ей вслед, чувствуя, как холодный ветер с реки пробирается под его малицу.

К вечеру она уже спускала свою маленькую долбленую лодку к воде. Река текла темная и холодная, отражая свинцовое небо.

…Маленькая фигурка в лодке становилась все меньше, пока совсем не исчезла за поворотом реки. Мункачи долго стоял на берегу, вглядываясь в темнеющую даль. Ветер усилился, принося запах снега.

– Духи предков, – прошептал он, – защитите эту девчонку.

* * *