Текст книги "Военный инженер Ермака. Книга 4 (СИ)"

Автор книги: Михаил Воронцов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 16 страниц)

Военный инженер Ермака. Книга 4

Глава 1

Оставляй стрелометы, начали жечь лодки! – сказал я своим. – Иван, похоже, убежал!

Казаки схватили стрелы, наконечники которых были обмотаны промасленными тряпками. Огонь от прикрытого костра в яме быстро подхватил ткань: запах горелого жира и смолы едко защипал глаза.

– Бейте по лодкам, как и решили! Не жалейте стрелы!

Первая горящая стрела прочертила дугу над Иртышом и вонзилась в борт большой татарской лодки. Свисающая просмоленная тряпка заполыхала, а потом пламя перекинулось на всю лодку. Вслед за первой стрелой полетела вторая и третья. Десяток огненных комет обрушился на флотилию, а за ним еще один, и еще. Казаки умели бегло стрелять.

Лодки вспыхивали, как сухой хворост. Смесь жира, смолы и масла делала своё дело: огонь жадно лизал борта, перебегал с судна на судно. Дерево трещало, искры взлетали фонтаном в небо.

В улусе поднялась паника. Татары выбегали из юрт, крича и размахивая руками. Несколько отчаянных бросились к лодкам с вёдрами и котлами. Они черпали воду из Иртыша, пытались залить пламя. Вода шипела и мгновенно превращалась в пар – огонь уже набрал силу.

– Ещё! – приказал я. – Все лодки должны сгореть!

Новая порция горящих стрел полетела через реку. Одна из лодок, объятая пламенем от носа до корма, накренилась и начала тонуть. Другая полыхала так ярко, что весь берег озарился багровым светом. Наверное, в ней лежали какие-то горючие вещи. Первые стрелы татар зашуршали в листве над нашими головами: они стреляли наугад, не видя нас в тёмном лесу на противоположном берегу. Одна стрела шлёпнулась по коре в двух шагах от меня, другая прошла где-то справа.

– За деревья! – крикнул я казакам, хотя они уже прятались за толстые стволы.

Татарские выстрелы сыпались градом, но ни один не попал в цель. Мы продолжали посылать горящие стрелы, пока последняя ладья не охватилась огнём. Вся флотилия – несколько десятков больших и малых судов превратилась в огромный костёр на воде. Пламя отражалось в чёрной глади Иртыша, удваиваясь и создавая жуткую картину огненного ада.

Я в последний раз заглянул в трубу на противоположный берег. Татары всё ещё суетились у воды, но попытки потушить огонь были бесплодны. Несколько человек кинулись в ту сторону, где скрылся Иван, но было ясно, что они опоздали. Лиходеев со своими разведчиками и бывшим пленным уже далеко ушёл в глухой лес, где ночью никого не найти.

Дым от горящих лодок стлался над водой и достиг нашего берега. В носу щипало от гари. Где-то вдали заплакала гагара, уже настоящая, словно отклик на наш условный сигнал. Огонь и не думал стихать. От лодок оставались обугленные куски, шипящие при соприкосновении с водой.

Отблески огня плясали на воде, создавая причудливые тени; низкий дым стелился над водой. В улусе слышались крики, ржание коней.

– Сворачиваемся, – сказал я тихо. – Тихо и быстро.

Казаки сняли арбалеты с треног. Я убрал подзорную трубу за пояс. На том берегу всё ещё раздавались крики, но преследовать нас было не на чем, разве что только броситься в воду и грести руками. Но желающих пойти на такое явно не наблюдалось.

Последний раз оглянувшись на полыхающую флотилию, я подумал: дело сделано как нельзя лучше. Иван Кольцо свободен, татарские силы потерпели удар, наши арбалеты вновь доказали свою эффективность. Ермак будет доволен. Цель достигнута.

…– Живее, – торопил я казаков. – Татары хоть и без лодок остались, но все равно, лучше побыстрее уходить отсюда.

Мы двигались через лес быстро, но осторожно. Ноги проваливались во влажный мох, ветки хлестали по лицам, но никто не жаловался – главное было отойти от берега и скрыться под прикрытием зелени.

Через несколько минут мы подошли к укромному завалу, спрятанному от русла густым ивняком. Здесь под нависшими ветвями покоились наши лодки – перевёрнутые темным днищем вверх и прикрытые для маскировки сухой травой и мхом. В нескольких шагах можно было пройти и принять их за камни.

– Переворачивай! – отдал я приказ.

Казаки дружно взялись за борт. Лодки были лёгкие, но в каждой спокойно помещалось шесть человек со снаряжением.

Мы опустили лодки на воду. Тёмная гладь Иртыша едва колыхалась – ночь поодаль от улуса была тихая, только изредка налетал слабый ветерок, донося запах гари да приглушенные крики. Мы залезли в лодки и аккуратно оттолкнулись от берега.

Течение подхватило нас и понесло вниз по Иртышу. Берега проплывали тёмными стенами леса; в чаще иногда мерцали огоньки – глаза ночных зверей, потревоженных нашим появлением. Где-то ухнул филин; ему ответил другой. Обычные звуки сибирской ночи успокаивали: значит, погони нет.

Через полверсты впереди замаячили тёмные силуэты двух лодок. Я напрягся и положил руку на рукоять сабли. Раздался негромкий оклик:

– Свои идут?

– Свои! – откликнулся я. – Дело сделано.

Лодки сблизились. В полумраке я разглядел бородатое лицо Прохора. Он улыбался.

– Вот и наш сокол! – крикнул Прохор, оглянувшись на соседнюю лодку.

Там сидел Иван Кольцо. Вблизи он выглядел ещё более измождённым: скулы выпирали, глаза западали, рубаха висела мешком. Всё же он держался прямо. Рядом, примостившись, молчал татарин Хасан – наш лазутчик, тот самый, что тайно передал Ивану нож. Немного поодаль, закутавшись в медвежью шкуру, дремал старый шаман Юрпас.

– Здорово! – крикнул один из моих казаков Ивану. – Рад тебя видеть живым!

Иван поднял руку в приветствии. Голос у него был хриплым, но твёрдым:

– Спасибо вам, братцы. Думал, сгину там…

– Потом поговорим, – прервал Прохор. – Грести надо. До рассвета добраться подальше.

Наша флотилия – теперь уже четыре лодки – двинулась вниз по течению. Гребли размеренно, экономя силы так, чтоб хватило надолго.

Ночь медленно отступала. На востоке неба начало светлеть; туман поднялся над водой, окутав берега белесой пеленой. В этой молочной мгле мы были почти незаметны – ещё один хороший знак.

– К берегу, – скомандовал Прохор, когда первые лучи солнца позолотили верхушки сосен.

– Передохнуть надо и поесть.

Мы причалили к песчаной отмели, скрытой от основного русла маленьким островком. Казаки вытянули лодки на берег и быстро развели небольшой костёр в яме; дым шёл едва-едва и растворялся в воздухе.

Едва лодки оказались на суше, казаки окружили Ивана. Прохор подошёл к нему и обнял:

– Живой! Мы уж думали, татары тебя в Бухару продали.

Остальные подтянулись; каждый старался пожать руку, похлопать по плечу. Иван едва стоял, но улыбался; на глазах его блестели слёзы.

– Братцы… – начал он и запнулся; голос сорвался. Откашлялся, попробовал снова: – Я думал, всё… думал, не увижу ни вас, ни Руси…

Митька Рыжий сунул ему флягу.

– На, глотни для согрева, – сказал он.

Иван отпил и закашлялся.

– В плену только кумыс давали, да и то не каждый день, – пробормотал он.

Семён Палица протянул край ржаного хлеба и кусок вяленого мяса:

– Ешь. Татары тебя не баловали харчами.

Иван взял хлеб дрожащими руками и, вдохнув его запах, улыбнулся:

– Ржаной… Христов хлеб… Забыл, как пахнет.

Он ел медленно, маленькими кусочками – желудок отвык от нормальной пищи. Мы уселись вокруг, и Иван начал рассказ. Говорил он тихо: о двух неудачных побегах, о побоях и издевательствах стражи. Голос его рвался, время от времени он молчал и глядел в огонь.

– Были какие-то татарские вельможи, – сказал он. – Три раза показывали меня, как зверя. Один визирь из Бухары приезжал – весь в золоте. Говорил что-то с Кучумом; слух был, хотел меня вывезти. Но Кучум вроде сказал: «Пока Ермак в Кашлыке, Кольцо нужен здесь».

– До них мы ещё доберёмся, – процедил Прохор.

Солнце поднималось выше; туман рассеивался, открывая блеск Иртыша. Вдалеке берег был еще в тумане, но уже видно было, что тот слабеет.

– Пора дальше, – сказал Прохор, вставая. – До Кашлыка ещё грести и грести.

Мы потушили костёр и засыпали яму песком. Иван с трудом поднялся – ноги ещё плохо слушались.

– Отлежишься в Кашлыке, – подбодрил его Прохор. – Там тебя откормят.

– Дай Бог, – ответил Иван.

Я помог ему забраться в лодку, схватив за плечо, когда та пошатнулась.

– Спасибо тебе, – тихо сказал он. – Забыл, как зовут тебя?

– Максим, – ответил я.

– Спасибо, Максим, – прошептал он. – И всем вам спасибо. Долг такой не забывается.

Флотилия снова поплыла вниз по течению. Солнце грело сильнее, на берегах просыпалась жизнь: где-то кричали утки, в камышах шуршала дичь, над водой кружили чайки. Иван задремал, прислонившись к борту; лицо его во сне разгладилось и стало моложе.

Старый шаман Юрпас что-то бормотал на своём языке – то ли молился духам, то ли благодарил их. Хасан молчал.

Прохор поднял руку – сигнал грести тише. Впереди замаячила излучина, за которой мог стоять дозор. Мы прижались к берегу и скрылись под нависшими ивами; двое разведчиков были высажены, и недолго спустя вернулись, давая знать: путь свободен.

День разгорался ясный, безоблачный. Иртыш нёс нас к Кашлыку, к Ермаку, к своим. Позади остались горящие лодки, переполошённый улус и разъярённые татары; впереди – родной острог, где Ивана должны были встретить как героя, залечить раны и вернуть его в строй.

Я сидел на лодке, чувствуя усталость от бессонной ночи, но на душе было легко: дело сделано, товарищ спасён. Арбалеты ещё раз проявили себя с лучшей стороны – ни один выстрел не пропал даром. Солнце поднималось всё выше, заливая золотом сибирские просторы; впереди лежали новые земли, которые нам ещё предстояло покорять. Но это будет потом. А пока мы плыли домой – и этого было достаточно.

…Кашлык показался за поворотом реки. Сначала я увидел дым от печных труб, потянувшийся над лесом, затем деревянные стены на высоком берегу и угловую башню с развевающимся стягом. Дозорный заметил нас издалека и через несколько мгновений зазвенел колокол – не тревожно, радостно.

– Ивана везём! – крикнул Прохор, когда мы подплыли ближе. – Живого везём!

Берег сразу ожил. Казаки бросили дела и помчались к пристани: кто-то кричал, кто-то махал шапкой, кто-то стоял, не веря глазам. Из ворот острога выбежал Ермак. Атаман остановился на краю обрыва и пристально смотрел на наши лодки.

Когда мы причалили, уже собралось много людей из гарнизона. Первым к лодке подскочил Матвей Мещеряк – закадычный друг Ивана.

– Иван! Братец! Живой! – Он буквально вытащил Кольца из лодки и крепко обнял. – Мы уж думали, не увидимся!

Казаки окружили Ивана плотным кольцом: каждый тянулся прикоснуться, пожал руку, похлопать по плечу. Иван стоял, покачиваясь от слабости, но улыбался – впервые за месяцы он был среди своих.

Толпа расступилась – пропустила Ермака. Атаман шёл медленно – суровый воин не мог скрыть волнения. Он подошёл к Ивану, долго смотрел на него, затем шагнул вперёд и обнял.

– Иван… – голос Ермака дрогнул.

Они стояли так несколько мгновений. Вокруг повисла тишина; многие казаки украдкой вытирали глаза.

– Прости, батька, – хрипло сказал Иван. – В плен попал… не уберёгся…

– Казаки! – поднял голос Ермак. – Сегодня праздник! Иван Кольцо вернулся к нам! Пеките пироги, выкатывайте бочки, готовьте мясо! Максим, Прохор – зайдёте ко мне потом, расскажете, как дело было.

Толпа взорвалась радостными криками. Ивана подхватили под руки и повели в острог.

…Остаток дня ушёл на подготовку. Казаки таскали еду из погребов, перед острогом соорудили столы из досок. В воздухе висел запах жарящегося мяса; женщины варили каши в больших котлах.

Я успел сбегать искупаться на Иртыш и переодеться в чистую рубаху. Арбалеты уже уложили в оружейную; завтра займусь их осмотром. Усталость давила свинцовой тяжестью, но я знал: спать сегодня не придётся – такие праздники бывают редко.

К вечеру площадь светилась огнём. Столы ломились от еды. По рукам шли кружки с брагой. Ермак вывел Ивана на почётное место, переодел его в новую одежду; худоба и бледность ещё были заметны, но он выглядел лучше. Атаман усадил его справа от себя.

– Казаки! – загремел Ермак. – Мы празднуем не только возвращение товарища, но и то, что басурмане не сломали наш дух. Иван выдержал плен – за это первый тост!

Все встали и подняли чарки. Иван хотел что-то сказать, но Ермак удержал его за плечо:

– Сиди, отдыхай!

– За Ивана! – прозвучал тост. – За казацкое братство! За Русь!

Начался пир. Все ели с жадностью: в таежной жизни пиры случаются нечасто.

– Расскажи, Иван, как там было в плену? – спросил кто-то.

Иван отпил из кружки и, вытирая усы, тихо ответил.

– Худо было. Но татары боятся нас. Особенно начали боятся после того, как Кашлык не смогли отбить. Я кое-что слышал об этом.

Он снова немного рассказал об издевательствах стражи, о показах перед вельможами и о желании кого-то вывезти его в Бухару.

Матвей Мещеряк рявкнул: «Мы ему ещё покажем!»

Прохор вскочил и сказал:

– Без Максима и его арбалетов ничего бы не вышло! Он снял стражу тихо и точно. И ладьи их спалил!

Все повернулись ко мне, и я смутился. Не люблю быть в центре внимания.

Я отступил к костру и сел рядом с Саввой Болдыревым, сотником.

– Хорошо гуляем, – сказал он. – Давно так не веселились.

– Повод есть, – ответил я.

– А ведь скоро зима, – добавил он. – Татары затихнут, но весной опять начнётся. Кучум не успокоится.

– Справимся, – самоуверенно махнул рукой я.

Ночь опустилась, но праздник не утихал. Факелы и костры сделали площадь островком света в тёмной тайге. Начальник охраны Лука Щетинистый встал, прошёл по периметру, проверил посты – надо не забывать о безопасности.

Гулянье длилось до глубокой ночи. Кто-то уже падал с ног, но большинство казаков держались. Наконец я решил лечь и вернулся в свою избу. Даша уже спала.

Последнее, о чём я подумал перед сном: мы вырвали Ивана из лап татар, продемонстрировали, что своих не бросаем. Возможно, это даже важнее любой победы – показать, что наша сила в братстве и готовности идти друг за друга в огне и воде.

Глава 2

* * *

Хан Кучум медленно вел коня по пожелтевшей степи, где первые приметы осени уже коснулись высокой травы, окрасив ее в золотистые и бурые тона. Холодный ветер трепал конскую гриву и полы его богатого халата, расшитого серебряными нитями. Лицо властителя Сибирского ханства было мрачнее осенних туч, нависших над горизонтом. Морщины на его высоком лбу казались глубже обычного, а взгляд темных глаз метал молнии в пустоту степных просторов.

Только утром ему доложили весть, от которой кровь вскипела в жилах – Иван Кольцо бежал. Проклятый казачий атаман, которого удалось захватить в плен, теперь снова на свободе. Кучум стиснул поводья так, что костяшки пальцев побелели. Как это могло произойти? Охрана была надежной, место содержания – неприступным. Но казаки оказались хитрее и изворотливее, чем он предполагал.

Теперь, когда гонцы принесли подробности побега, картина прояснилась, но от этого не становилось легче. Татарин-плотник, которому доверяли мелкие работы в остроге, оказался предателем. Именно через него казакам удалось передать пилу. Хан покачал головой – как просто и в то же время дерзко! Сначала они отравили сторожевых псов, подмешав яд в мясо. Собаки, которые должны были поднять тревогу при малейшем шорохе, умерли. Затем была перебита стража. А чтобы замести следы и лишить преследователей возможности догнать их по воде, сожгли все лодки на берегу реки.

Простота плана поражала. Никаких хитроумных уловок, никаких сложных схем – только четкий расчет и безупречное исполнение.

Конь фыркнул и замедлил шаг, словно чувствуя настроение хозяина. Хан погладил шею животного и позволил ему идти вольным шагом. Мысли его обратились к мурзе Карачи – своему первому советнику, человеку острого ума и безграничной хитрости. Именно Карачи сейчас был его главной опорой в этой затянувшейся войне с русскими. Хан прищурился, вспоминая недавние успехи своего военачальника.

Взрыв порохового погреба в Кашлыке – это была блестящая операция. Карачи сумел внедрить своих людей, дождаться нужного момента и нанести удар в самое сердце казачьей твердыни. Грохот взрыва был слышен на многие версты вокруг, а столб дыма поднялся до самых облаков. Казаки потеряли не только порох, но и уверенность в собственной безопасности.

Убийство Якуб-бека – еще одна победа Карачи. Предатель, перешедший на сторону русских, думал, что находится под их защитой. Но длинная рука мурзы достала его даже там.

Но вместе с восхищением талантами своего советника, в душе хана шевелилось беспокойство. Влияние Карачи росло с каждым днем. Воины уважали его за военную хитрость, знать прислушивалась к его советам, даже простой народ начинал видеть в нем сильного вождя. И получалось странное распределение: все победы приписывались мудрости и храбрости Карачи, а все поражения ложились тяжким грузом на плечи самого Кучума.

Хан тяжело вздохнул. Годы брали свое. Он уже не тот молодой воин, который когда-то железной рукой объединил сибирские племена и создал могущественное ханство. Седина серебрила его бороду, руки уже не так крепко держали саблю, а после долгой скачки болела спина. Время неумолимо, и рано или поздно придется передать власть преемнику.

Но кому? Сыновья… Кучум поморщился, думая о них. Молодые, горячие, храбрые – но такие неопытные! Они видели только силу оружия и не понимали силы хитрости. Они рвались в бой, не задумываясь о последствиях. Они мечтали о славе, но не умели планировать на несколько ходов вперед. Справится ли кто-то из них с управлением ханством?

А Карачи… Карачи был умен, хитер, опытен. Он знал, когда нужно ударить, а когда – отступить. Он умел находить слабые места противника и бить точно в цель. Воины пойдут за ним, знать его поддержит. Но не использует ли он первую же возможность, чтобы отстранить молодых наследников и взять власть в свои руки?

Пока нужно думать, как использовать Карачи с максимальной пользой, но не дать ему слишком усилиться. Вариантов много, нужно только выбрать правильный.

Хан повернул коня и медленно поехал обратно к своей ставке. Решение созрело окончательно – нужно обращаться за помощью к Бухаре. Бухарский эмир был могущественным правителем, у него были войска, деньги, влияние. И что важнее всего – он тоже опасался русских в Сибири.

Союз с эмиром усилит Кучума.

Но помощь Бухары… Хан поморщился, словно ощутив горечь полыни во рту. Он прекрасно понимал, что это значит. Бухарский эмир – человек умный и расчётливый, не упускающий случая превратить чужую просьбу в рычаг власти.

Стоит показать слабость – и бухарцы тут же потребуют признать себя «младшим братом». Эмир будет диктовать условия, требовать дань, вмешиваться в дела ханства. Помощь обернётся золотой цепью на шее. Что тогда? Сменить московских врагов на бухарских надзирателей?

Нет, так дело не пойдёт. Кучум прищурился, всматриваясь в даль. Он слишком долго правил в Сибири, чтобы не знать цену дипломатии. Нужно обставить всё иначе: превратить унизительную просьбу в выгодное предложение.

Первое и главное – никаких речей о слабости! Это должен быть союз равных против общего врага. Да, именно так: священный союз двух правоверных властителей против неверных, грозящих исламу на этих землях. Джихад! Вот слово, которое должно звучать. Не Кучум просит защиты, а сам предлагает эмиру присоединиться к священной войне за веру.

Кучум усмехнулся. В послании он представит дело так, будто оказывает эмиру особую честь: приглашает разделить славу победы над неверными.

Конечно, с пустыми руками в Бухару не отправишься. Дары – это язык, который понимают все властители. Но и здесь есть тонкость: это будут не подношения просителя, а знаки уважения союзника. Лучшие меха – соболи, горностаи, чёрные лисы. Изделия мастеров – оружие, седла, сбруя.

К дарам нужно добавить обещание торговых привилегий. В послании должно звучать твёрдо: «когда русские будут изгнаны», а не «если». Бухарские купцы получат особые права в Сибири: сниженные пошлины, охрану караванов, лучшие места на базарах. Эмир поймёт выгоду. Деньги правят миром не меньше сабель.

Хан пришпорил коня и поехал дальше лёгкой рысью. В голове всё яснее вырисовывался план. Династический брак – вот что скрепит союз лучше любых договоров. У него есть сыновья, а у эмира дочери подходящего возраста.

Али-бек, средний сын, подходил лучше всех: молодой, красивый, уже отметившийся в боях. Не старший наследник, чтобы не вызвать ревности, и не младший, чтобы не обидеть. Женитьба на бухарской принцессе возвысит имя Кучума, а эмир получит зятя из древнего ханского рода. Это будет не подчинение, а родство.

Мысль зашла дальше. Младшего сына, Канбулата, можно отправить в Бухару. Ему четырнадцать – самый возраст для учёбы. Но не как заложника, а как почётного царевича, едущего за науками. Пусть учится Корану, военному делу, персидской поэзии.

Кучум даже улыбнулся своей хитрости. Канбулат мальчик умный, он быстро освоится при дворе эмира и станет глазами и ушами отца. Вернётся – если вернётся – уже не просто сыном, а человеком, знающим, что сейчас происходит в Бухаре.

Солнце клонится к закату, окрашивая степь в багрянец. Хан повернул коня обратно. План приобретал ясные очертания. Завтра он соберёт узкий совет, только самых надёжных. Нужно тщательно продумать каждое слово послания.

Кучум въехал в лагерь, когда первые звёзды уже зажглись на тёмном небе. Воины поднялись у костров, приветствуя его. Хан держался прямо и твёрдо.

В своей юрте хан сбросил тяжелый халат и опустился на ковры. Слуга молча подал чашу с кумысом, и Кучум сделал несколько глотков, собираясь с мыслями. Завтра он созовет совет и объявит о своем решении.

* * *

…Последние дни большую часть времени я уделял созданию оружия, способного, как я надеялся, изменить ход нашего противостояния с Кучумом и компенсировать почти полное отсутствие пороха. Полибол – сибирский аналог древнего греческого изобретения был готов после того, как вогулы раздобыли достаточное число лосиных жил – главного элемента этого оружия. Скручиваясь, они аккумулируют энергию, которая затем отправляет стрелу в полет.

Теперь дело было закончено. Первый наш полибол стоял посередине плотницкой мастерской. Конструкция получилась очень внушительной: деревянная рама из лиственницы, усиленная железными полосами, система блоков и рычагов, магазин для стрел на тридцать зарядов.

Изрядно потрудившись, мы «под покровом ночи» перенесли полибол на наше стрельбище в остроге. Настало время испытаний. На них собралось все местное «руководство», включая Ивана Кольцо, для которого мои изобретения были еще в диковинку.

Адский греческо-сибирский механизм, не подведи, пожалуйста. Столько труда в тебя вложено.

…Я начал заряжать магазин. Стрелы – короткие, с железными наконечниками – укладывались одна за другой в специальные пазы. Механизм подачи, который я долго и с большим трудом отлаживал, должен автоматически подавать их после каждого выстрела.

– Смотрите внимательно, – сказал я, становясь за рычаги управления. – Когда я поверну этот ворот, начнется стрельба. Тетива будет натягиваться и спускаться сама, пока не кончатся стрелы в магазине.

Первый поворот ворота – и мощная тетива с характерным звуком натянулась. Щелчок спускового механизма – стрела со свистом пронеслась через двор и с глухим стуком вонзилась в деревянную мишень. Но я не остановился. Продолжая вращать ворот, запустил весь механизм в действие.

То, что произошло дальше, заставило казаков попятиться. Стрелы полетели одна за другой, почти без промежутков. Воздух наполнился свистом и треском дерева. Мишень – толстый сосновый щит – за несколько мгновений превратился в решето. Некоторые стрелы пробили его насквозь и вонзились в тыновую стену позади.

– Мать честная! – выдохнул Иван Кольцо, когда последняя стрела покинула магазин. – Да это же… это же как десятки лучников разом стреляют!

Получилось, как я прикинул, около сорока выстрелов в минуту – то есть больше, чем я ожидал, когда только планировал делать полибол. Но это и к лучшему! Хотя стрел придется готовить немеряно. Нашел я казакам работу предстоящей зимой, чтоб не скучали. Едва ли они мне скажут за это спасибо, ну да я на него и не рассчитываю.

Мещеряк подошел к стене, провел рукой по торчащим стрелам.

– Крепко сидят.

Да, он прав! Конечно, мощность выстрела уступает нашим тяжелым арбалетам с воротами, но намного превосходит луки. Даже сильнее наших «многозарядников» с «козьей ногой» раза в два. Если такая попадет – мало не покажется.

К вечеру, когда солнце скрылось за частоколом, а сумерки окутали Кашлык, Ермак предложил:

– Давай попробуем, как он вдаль бьет. На стену его!

Мы дождались полной темноты. Город затих, только редкие огни мерцали в окнах. Десяток казаков с горем пополам на руках перенесли полибол на северную стену, выходящую к реке.

Иртыш чернел внизу, отражая редкие звезды.

– Давай по воде, – сказал Ермак.

Я начал вращать ворот. Стрелы полетели в темноту, их свист сливался в единый протяжный звук. Внизу, на реке, показались всплески. Очень далеко, не одна сотня метров. Дистанция атаки была потрясающей.

– Хватит, – остановил меня атаман, когда стрелы из магазина закончились. – Уже достаточно.

– Пяток таких машин – и Кучуму совсем плохо будет, – сказал Лиходеев.

– Сделаем, – ответил я. – Главная проблема – лосиные жилы и стрелы. Их нужна тьма.

– Стрелы проще, – кивнул Мещеряк. – Поставим на это дело всех. А с жилами… придется охотиться. И просить остяков остяков и вогулов. Пусть добывают зверя. Будем выменивать у них на железо или на что-нибудь.

Казаки дружно закивали. Наша надежда на победу возросла. Полибол работал даже лучше, чем я рассчитывал. Теперь главное – успеть сделать еще несколько до начала решающей битвы.

* * *

…Серая пелена тумана окутывала остяцкое поселение, словно саван, скрывая от глаз даже ближайшие чумы. Солнце не показывалось уже третий день, и в этом сумрачном мире время потеряло всякий смысл. Айне стояла посреди стойбища, ее расшитая бисером малица промокла от влажного воздуха, но она не замечала холода. Все ее внимание было приковано к происходящему вокруг кошмару, от которого сжималось сердце.

Старый Микуль, когда-то лучший охотник поселения, ползал на четвереньках возле своего чума, лая по-собачьи и рыча на невидимых врагов. Его седые волосы спутались, в бороде застряли комки грязи, а глаза, некогда зоркие и ясные, теперь безумно вращались в глазницах, не фокусируясь ни на чем. Рядом с ним его жена Окся билась в конвульсиях, выкрикивая бессвязные слова на языке, которого никто не понимал – не остяцком, не русском, а каком-то гортанном наречии.

Айне подошла к Оксе, опустилась на колени в мокрую от тумана траву. Женщина была старше ее лет на двадцать, вырастила пятерых детей, всегда была опорой мужу. Теперь же ее лицо искажала гримаса, в которой невозможно было узнать прежнюю добрую Оксю, что учила молодых девушек выделывать шкуры и шить одежду.

– Окся, – тихо позвала Айне, положив ладонь на плечо женщины. – Окся, вернись. Услышь меня.

Но та лишь дернулась от прикосновения, закатила глаза и начала подражать крику гагары – пронзительно, надрывно, так что у Айне заложило уши. Шаманка отдернула руку. Прикосновение к одержимым мерячением было похоже на касание к чему-то склизкому и чужому, будто сама болезнь пыталась перекинуться на здоровых через кожу.

У дальнего чума двое охотников стояли напротив друг друга и в точности повторяли движения один другого, словно отражения в воде. Но движения эти были неестественными, дерганными, будто кто-то невидимый дергал их за нитки. Они одновременно поднимали правую руку, чертили в воздухе одинаковые знаки, потом резко приседали и подпрыгивали. И так без остановки, механически, бездумно. На их лицах застыла одинаковая пустая улыбка.

Айне попыталась разорвать их странный танец, встав между парнями, но они просто обошли ее, не прерывая своих движений, не замечая препятствия. Для них она была не более чем воздух, туман, ничто. Шаманка ударила в бубен – резко, громко, вкладывая в удар всю силу. Звук разнесся по поселению, но никто не обернулся, никто не вздрогнул. Мерячение держало их крепче любых пут.

Маленькая девочка, дочь кузнеца, которой едва исполнилось семь зим, сидела у порога родительского чума и монотонно раскачивалась, напевая что-то нечленораздельное. Ее мать стояла рядом и раскачивалась в том же ритме, повторяя те же звуки. Отец семейства, самый сильный мужчина в поселении, способный голыми руками согнуть железный прут, теперь бился головой о столб, к которому привязывали собак. Кровь текла по его лицу, но он не останавливался, и с каждым ударом что-то бормотал – одни и те же слова, похожие на заклинание или проклятие.

Айне пыталась остановить его, схватила за плечи, попыталась оттащить от столба. Но тому наваждение придало нечеловеческую силу – он отшвырнул девушку, как пушинку. Шаманка упала в грязь, больно ударившись локтем. Поднимаясь, она увидела, как из соседнего чума выползла старуха Матрена. Древняя женщина, которая последние годы ходила с трудом, опираясь на палку, теперь двигалась с проворством молодой девушки, но передвигалась она задом наперед, при этом голова ее была запрокинута так, что она смотрела в небо, а руки делали странные пассы, будто она что-то ловила в воздухе.

По всему поселению творилось безумие.

Айне обошла все поселение, пытаясь найти хоть кого-то, кто не поддался мерячению. Она заглядывала в чумы, но там картина была не лучше. В одном она обнаружила целую семью, которая сидела вокруг потухшего очага и синхронно покачивала головами, глядя в одну точку.

Даже животные вели себя странно. Собаки выли не переставая, но вой их был не обычным собачьим, а каким-то потусторонним, леденящим душу… Вороны, обычно галдящие на краю поселения, сидели молча, выстроившись в идеально ровную линию на земле.

Айне вернулась к своему чуму, где хранились ее шаманские принадлежности. Она достала мешочек с сухими травами, которые использовала для изгнания злых духов, подожгла их. Едкий дым поплыл по поселению, но и это не помогло. Она била в бубен, выкрикивала заклинания на древнем языке предков, призывала духов-помощников, но все было тщетно. Мерячение оказалось сильнее ее шаманской силы.

Поселение умирало. Не физически – люди продолжали двигаться, дышать, но души их будто покинули тела, оставив лишь пустые оболочки, управляемые чем-то извне. Айне видела, как истощаются их тела от бесконечных бессмысленных движений, как дети забыли о еде и питье, как старики падают от усталости, но тут же поднимаются и продолжают свой безумный танец.

Она вспомнила рассказы своей наставницы, старой шаманки Ылгын, о древнем проклятии, что приходит с севера, из земель вечной мерзлоты. Говорили, что там, где земля никогда не оттаивает, спят древние духи, и если их потревожить, они насылают на людей безумие, заставляя их танцевать до смерти, повторять бессмысленные действия, терять свою человеческую сущность. Но Ылгын умерла три зимы назад.