Текст книги "Военный инженер Ермака. Книга 4 (СИ)"

Автор книги: Михаил Воронцов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 16 страниц)

Мы вернулись в Кашлык, но я сразу пошел к реке на пристань. Побыть в одиночестве, поразмыслить.

Вот что теперь делать?

С таким численным перевесом, как у Кучума, в Европе брали и замки с пятидесятиметровыми каменными стенами. А у нас всего деревянные, и высотой в десять раз меньше. И пороха почти нет. Прошлогодний штурм – ничто по сравнению с этим. Легкая прогулка.

Ладно, давай думай.

И так, чего нам можно ждать.

Очевидно, будет осада.

Насколько долгая? Не знаю. Месяц, два. Но голодом и жаждой нас не возьмут – река рядом, и с провизией нам будет легче, чем огромному кочевому войску татар. Хотя добывать еду сейчас надо будет, и «с запасом». Насчет воды… оттеснить нас от реки будет сложно. Если Иртыш окажется мне нашей досягаемости, то, скорее всего, Кашлык уже пал и беспокоиться незачем. Хотя во время интенсивного штурма возможно будут ситуации, когда к воде не подойти. То есть это означает, что и ей надо запасаться. Бочек еще наделать? Ну да, других вариантов нет.

Вода… вода будет еще и нужна для тушения пожаров.

Если этот предатель сделает что-то вроде катапульт (а он не может их не сделать), то в нас полетят не только камни, но и разнообразнейшие зажигательные снаряды. Самые кошмарные – со смолой и с жиром, наподобие той смеси, которую мы используем в огнеметах. Жира у Кучума будет ограниченное количество, а вот со смолой проблем не станет – лесов вокруг на сотни верст. Сама по себе живица, правда, малоэффективна. Даже к ее смеси с жиром желательно добавить еще масло и спирт, но масла в округе точно мало, а татары Кучума наверняка не превратятся в банду самогонщиков.

Поэтому… поэтому вот что.

Будем прятать все крыши толстым слоем глины. Очень толстым, сколько выдержат домики. Глиняный горшок с горючей смесью – это вам не стрела с подожженной паклей. Смолу водой не потушить – только засыпать песком. Но главная неприятность будет в том, что огонь попадет на вертикальные стенки. Смола к ним будет липнуть… в отличии от песка а или земли, которыми огонь придется засыпать. Сильно толстый слой глины на такие поверхности не нанесешь – свалится и от времени, отколется от ударов татарского огненного снаряда – но некоторый слой сделать придется. И сделать пожарные команды – они у нас уже были на первом штурме.

А еще следует промазать все деревянные сооружения раствором золы. Он значительно повысит огнестойкость, хотя тоже не является панацеей.

Наверняка татары для сохранности своих катапульт будут использовать земляные насыпи, габионы (корзины с землей или с камнями) и прочее. И мы тут едва ли сможем что-то противопоставить. Кучность попадания на дистанциях, с которых будет вестись стрельба, составит десятки метров – то есть татары по Кашлыку попадут точно, а мы по их катапультам, построив свои, просто никак. И даже если попадем идеально точно тем же зажигательным снарядом, не факт, что он уничтожит вражеское «орудие» – закидать огонь песком или землей татары смогут не хуже нас. Поэтому придется терпеть и ждать, пока у них кончится горючий запас. Останется метание камней, хотя и они – колоссальная проблема. Крышу домика проломит запросто.

Возможно, придется сделать над главными зданиями «надстройки» – вкопать колонны-бревна по периметру и сделать поверх крыши бревенчатый «настил», на который положить землю для смягчения удара. В такие дома собирать женщин, детей, раненых. Хотя против огромной каменюки, боюсь, и они не спасут.

К нам наверняка потащат осадные башни. Но их я опасаюсь не слишком. Поставить напротив входа парочку наших «огнеметов», ну и попробуйте пройти. А в придачу к ним стрелы из тяжелых луков. Татары опасны толпой, а из осадной башни много народу сразу не выбежит.

Подкопы – еще одно жуткое оружие средневековья. Но для борьбы с ними достаточно быть внимательными, ставить метки-колышки и следить, не наклонились или не просели они из-за того, что в земле образовались пустоты.

Помимо этого, татары будут применять переносные щиты, в том числе и на колесах, чтобы подбираться к нашей крепости, но против этого у нас есть тяжелые арбалеты и те же огнеметы. Помимо этого, мы сделали специализированное оружие – несколько мощных арбалетов, стреляющих не стрелами, а железными шариками – они лучше пробивают доски, меньше застревают.

В целом, основная надежда именно на них. Стрел у нас очень много, работали всю зиму, и горючей смеси – тоже. План будет таков – дождаться, пока у татар закончится возможность для использования «высокотехнологичного оружия» (это я, если что, о зажигательных бомбах к требушетам и прочего), и подойдет к концу еда. Тогда им ничего не останется, как опять лезть на стены, и тогда мы попробуем их сжечь-расстрелять из арбалетов.

Все это я рассказал Ермаку. Тот молча выслушал и кивнул, соглашаясь.

– Давай, Максим, делай что надобно. Если нужны будут лишние руки, приходи ко мне, распоряжусь.

Глава 24

…Весна была ранней. Снег давно сошёл с полей и холмов вокруг Кашлыка, обнажив потемневшую от влаги землю. Дороги подсохли, превратившись из непроходимой весенней грязи в пыльные тракты. Трава уже поднялась, окрасив степные просторы в свежий зелёный цвет, а на деревьях распустились молодые листья. Именно в это время года, когда природа окончательно пробудилась от зимнего сна, на горизонте показались первые всадники.

Передовые отряды разведчиков появились словно тени на утреннем горизонте. Мы были заранее предупреждены об их подходе, и я стоял на стене Кашлыка и наблюдал в подзорную трубу.

Сначала это были лишь едва различимые точки, двигавшиеся по гребню дальнего холма. Конные татары осторожно спускались по склонам, изучая местность вокруг города. Их кони, привычные к долгим переходам, фыркали и били копытами, поднимая небольшие облачка пыли. Вскоре количество всадников увеличилось до десятков и сотен. Над степью поднялось огромное пылевое облако, которое медленно приближалось к Кашлыку, застилая собой половину неба. Ветер доносил отдалённый гул – смесь топота тысяч копыт, скрипа колёс, людского гомона и ржания лошадей.

Когда основные силы приблизились достаточно, чтобы можно было различить отдельные части войска, картина предстала во всём своём устрашающем величии. Длинная колонна растянулась на несколько вёрст, извиваясь подобно огромному змею по степной дороге. Впереди двигалась лёгкая конница – татарские всадники в кожаных доспехах, вооружённые луками и саблями. За ними следовали отряды тяжёлой кавалерии. Пешее войско шло плотными рядами. Позади тянулись бесконечные обозы – сотни телег и повозок, гружённых провиантом, оружием, вещами.

Численность войска поражала воображение. Около десяти тысяч человек – целое море людей, лошадей и повозок – неумолимо приближалось к стенам города. Воины шли отряд за отрядом, знамёна развевались на ветру, оружие блестело под весенним солнцем.

Когда войско подошло достаточно близко к городу, началась настоящая демонстрация силы. Загремели барабаны – сначала один, потом десятки, сотни. Их ритмичный бой разносился над степью, отражаясь от городских стен. Заревели боевые трубы, их пронзительный звук резал воздух. Подняли высоко вверх ханские штандарты – шёлковые полотнища с вышитыми золотом символами власти развевались на длинных древках. Знаменосцы гордо несли их впереди отрядов. Это был не просто военный марш – это был спектакль, призванный показать всю мощь ханского войска, продемонстрировать, что сам правитель Сибирского ханства прибыл со своей армией.

Кучум, восседавший на черном коне в окружении своей гвардии, мрачно смотрел вперед. Затем хан поднял руку, и войско начало останавливаться. Место для лагеря было выбрано достаточно близко, но вне досягаемости городских пушек. Справа и слева от выбранного места темнели леса. Пространство между лесными массивами представляло собой хорошую площадку для размещения огромного войска.

Разбивка лагеря происходила спокойно, без суеты. Военачальники отводили свои отряды на заранее определённые места. Первым делом выставили сторожевые посты по всему периметру будущего лагеря. Дозорные заняли позиции в лесу и близ Кашлыка, конные разъезды начали патрулирование окрестностей. Никто не должен был приблизиться к стану незамеченным.

В центре лагеря начали устанавливать ханский шатёр – огромное сооружение из плотной ткани, способное вместить несколько десятков человек. Слуги разворачивали тяжёлое полотнище, вбивали в землю массивные колья, натягивали канаты. Над входом водрузили ханские знамёна – символ присутствия самого правителя. Внутри расстелили ковры, установили низкие столики, разложили подушки для сидения. Это был не просто военный шатёр – это был передвижной дворец, откуда Кучум будет руководить осадой.

Вокруг ханского шатра начали вырастать жилища знати. Богатые мурзы и беки привезли с собой собственные шатры, пусть и меньшие по размеру, но также богато украшенные. Их слуги суетились, устанавливая жилища своих господ, раскладывая ковры, развешивая знамена. Отдельным кварталом расположились круглые юрты – традиционные жилища степняков, покрытые войлоком. Они стояли правильными рядами, образуя улицы импровизированного военного города.

Простые воины обустраивались кто как мог. Те, кто побогаче, ставили небольшие палатки из грубой ткани или кожи. Другие натягивали простые навесы между вбитыми в землю кольями, создавая хотя бы минимальную защиту от непогоды. Многие сооружали примитивные шалаши из веток и травы, используя подручные материалы. Целые отряды размещались под открытым небом, расстелив на земле войлочные кошмы.

Повсюду закипела работа. Воины рыли ямы для костров, обкладывая их камнями. Устанавливали большие котлы для приготовления пищи – в каждом таком котле можно было сварить еду на целый десяток человек. Конюхи отводили лошадей на конюшни – огороженные верёвками участки, где животные могли отдохнуть после долгого перехода. Тысячи коней стояли на привязи, жуя овёс и сено, привезённые в обозах.

Обозы с провиантом расположились отдельным табором в тыловой части лагеря. Сотни телег и повозок выстроились правильными рядами.

Лагерь наполнился тысячами звуков. Слышался стук молотков – кузнецы устанавливали походные горны, готовясь к ремонту оружия и подковке лошадей. Раздавались команды офицеров, распределявших людей по местам. Гремела татарская речь вперемешку с языками других народов, входивших в ханское войско – башкир, ногайцев, бухарцев. Ржали кони, блеяли овцы, приведённые на убой. Звенело оружие – воины проверяли остроту сабель, натягивали тетивы луков.

К полудню лагерь уже представлял собой целый город под открытым небом. Дымы от сотен костров поднимались к небу, сливаясь в одно серое облако. По «улицам» между шатрами и палатками сновали татары. Одни несли дрова для костров, другие – воду из ближайшего ручья. Группы людей сидели вокруг огня, готовя нехитрую походную еду – варили кашу, жарили мясо, пекли лепёшки на раскалённых камнях. Офицеры обходили свои подразделения, проверяя готовность людей и оружия.

День клонился к вечеру. Солнце медленно опускалось к западному горизонту, окрашивая небо в багровые тона. Тени от шатров и палаток становились длиннее. В лагере начали разжигать вечерние костры – не только для приготовления ужина, но и для тепла и света. Весенние ночи были ещё прохладными, и огонь согревал уставших воинов.

Муэдзины призвали правоверных к вечерней молитве. Тысячи мусульманских воинов расстелили молитвенные коврики и обратились лицом к Мекке. Их молитва слилась в единый гул, разносившийся над лагерем. Те, кто исповедовал другие веры – язычники из степных племён – совершали свои обряды, обращаясь к духам предков и божествам войны.

С наступлением темноты лагерь преобразился. Если днём он казался хаотичным скоплением людей и повозок, то ночью превратился в завораживающее зрелище. Тысячи костров мерцали в темноте, растянувшись на огромном пространстве перед городом. Их отблески играли на металле оружия и доспехов, освещали лица воинов, сидевших у огня. Дым от костров поднимался к небу.

Из Кашлыка открывался поистине устрашающий вид. Огромное море огней раскинулось перед городскими стенами, насколько хватало глаз. Костры горели не хаотично – они были расположены правильными рядами, обозначая кварталы военного лагеря. Самые яркие горели в центре, где располагался ханский шатёр. Вокруг него концентрическими кругами расходились огни знати и гвардии. Дальше, словно созвездия на земле, мерцали костры простых воинов.

Ночные звуки лагеря доносились до города. Слышались песни – воины пели старые военные песни, рассказывавшие о славных победах прошлого. Звучала музыка – кто-то играл на дудке, кто-то на бубне. Изредка раздавался громкий смех или крик. Ржание лошадей и лай собак смешивались с человеческими голосами. Часовые перекликались, передавая друг другу сигналы. Всё это сливалось в единый гул военного лагеря – гул, который не затихал даже глубокой ночью.

Патрули регулярно обходили периметр лагеря. Конные дозоры кружили в темноте, высматривая возможных лазутчиков. У каждого костра дежурили часовые, готовые поднять тревогу при малейшей опасности. Никто не должен был застать войско врасплох.

Огни в лагере постепенно гасли. Воины заворачивались в одеяла и засыпали прямо у костров, подложив под голову сёдла. В шатрах и юртах укладывались спать командиры и знать. Только часовые продолжали бодрствовать, вглядываясь в темноту. Огромное войско погружалось в сон, готовясь к предстоящим испытаниям.

…Я стоял на деревянной стене Кашлыка, сжимая в руках одну из подзорных труб, что успел смастерить за последние недели. Холодный сибирский ветер пробирался под кафтан, заставляя поежиться. Рядом со мной Ермак молча разглядывал приближающееся войско через такую же трубу. Его лицо оставалось непроницаемым, но я видел, как напряглись мышцы на его скулах.

– Матвей, глянь-ка сюда, – атаман протянул трубу Мещеряку. – Что скажешь?

Матвей долго всматривался в даль, потом медленно опустил трубу и покачал головой:

– Много их, Тимофеич. Как саранчи. Тысячи и тысячи.

Я перевел взгляд на равнину перед городом. Даже без подзорной трубы было видно, как земля словно почернела от множества всадников. Татарское войско растекалось по степи, занимая позиции. Солнце отражалось от оружия, создавая впечатление, будто к нам приближается сверкающее море.

Савва Болдырев стоявший слева от меня, сплюнул через стену:

– Ну что, братцы, справимся? В прошлый раз ведь справились. А их тогда тоже немало было.

– То в прошлый раз, – отозвался Прохор Лиходеев. Он прищурился, разглядывая вражеский стан. – Боюсь, в этот раз они поумнее себя поведут.

Матвей Мещеряк вздохнул.

– Не каркай. Кучум, хоть и хан, а все одно татарин. Горячая у них кровь, долго хитрить не станут.

Вокруг нас на стенах толпились другие казаки. Я замечал страх в глазах молодых. Ветераны держались увереннее, но и они то и дело крестились, глядя на татарское море.

– Гляди-ка, вон и сам Кучум, – Прохор указал на группу всадников в богатых одеждах, остановившихся на пригорке. – В красном халате, на черном коне.

Я навел трубу. Действительно, пожилой человек в ярком халате, окруженный воинами в блестящих доспехах, осматривал наши укрепления. Даже на расстоянии чувствовалось его спокойствие и уверенность.

– Сволочь старая, – процедил сквозь зубы Иван Кольцо. – Небось думает, что на этот раз точно нас передавит.

Рядом с нами на стену поднялась группа местных жителей – тех из татар и остяков, что остались в городе после нашего захвата. Они с ужасом смотрели на приближающееся войско. Одна женщина тихо заплакала, прижимая к себе ребенка.

– Эй, баба, чего ревешь? – окликнул ее один из казаков. – Все будет хорошо.

Но я понимал ее страх. Если Кучум возьмет город обратно, участь тех, кто остался под властью казаков, будет незавидной.

Солнце медленно клонилось к закату, окрашивая степь в багровые тона. Татары продолжали обустраивать лагерь. Некоторые воины подъезжали ближе к стенам, но не настолько, чтобы мы могли выстрелить. Они что-то кричали на своем языке, размахивали саблями.

– Дразнят, – пояснил Прохор. – Хотят, чтобы мы порох зря тратили.

– Не дождутся, – Ермак повернулся к собравшимся. – Слушай мою команду! Без приказа не стрелять! Порох беречь!

Время тянулось медленно. Казаки переминались с ноги на ногу, поправляли оружие, перешептывались. Кто-то достал кусок хлеба и принялся жевать. Другой точил саблю, хотя она и так блестела.

– Может, ночью ударят? – спросил молодой казак, стоявший рядом.

– Вряд ли, – ответил я. – В темноте им труднее будет. Скорее всего, дождутся утра. Но готовыми быть надо.

Старый казак Семен, участвовавший еще в походах на Волге, мрачно усмехнулся:

– Дорого продадим свои жизни, коли что. Не первый раз помирать собираемся. Но вот удастся ли отбиться… – он покачал головой. – Больно уж много их, прости Господи.

– Цыц, Семен! – одернул его Матвей. – Не к ночи будет такие речи. С нами Бог и правда. А у них что? Только числом берут.

Но я видел, что сомнения грызут не только Семена. Даже бывалые воины с тревогой поглядывали на вражеский стан, где все прибывали и прибывали новые отряды.

Темнота наступала быстро. Внизу, в татарском лагере, запылали сотни костров, образуя огненное полукольцо вокруг города. Жуткое и завораживающее зрелище.

– Красиво, зараза, – проворчал Иван Кольцо. – Как в преисподней.

Ермак долго молчал, глядя на вражеские огни. Потом резко повернулся:

– Все! Хватит без толку пялиться! – его голос разнесся по стене. – Нечего тут стоять. Высыпайтесь, завтра будет битва. Ночью, скорее всего, не нападут. Но быть готовыми надо. Колокол ударит, люди прокричат – сразу с оружием на стену!

Он обвел взглядом собравшихся:

– Лука, расставь усиленные караулы на каждую сторону. Остальные – по домам и в казармы. И чтоб выспались! Утром понадобятся силы.

Казаки нехотя начали спускаться со стен. Многие оборачивались, бросая последние взгляды на вражеский лагерь.

Он кивнул и пошел вниз. Матвей и Савва последовали за ним, о чем-то тихо переговариваясь.

Я еще раз посмотрел через подзорную трубу на татарский лагерь. Там кипела жизнь – воины ужинали у костров, чистили оружие, молились. Где-то играла дудка, и ее заунывная мелодия долетала до наших стен.

У нас все было в порядке, мы всю зиму готовились к приходу врагов, но тревога не отпускала. Я прекрасно понимал – завтра решится наша судьба. Либо мы отобьемся и удержим Кашлык, либо…

Об альтернативе думать не хотелось.

Глава 25

Я проснулся от холода, пробиравшегося сквозь щели в бревенчатой стене. Даша спала. Одевшись и захватив оружие, я вышел на улицу.

Утренний туман медленно полз над Иртышом, растворяясь в бледном свете зари. Кашлык просыпался – слышались голоса часовых, где-то заржала лошадь, звякнуло железо. Я поднялся по скрипучей лестнице на крепостную стену.

На стене уже стояло много людей, среди них виднелся Ермак и почти все сотники. Я подошел к ним, и то, что увидел, заставило меня выругаться сквозь зубы.

За ночь пейзаж изменился кардинально. На расстоянии примерно двухсот метров от стен, почти по всему периметру города, вырос земляной вал. В утренней дымке я различал правильные очертания бреш-парапета – земляного укрепления, насыпанного с использованием фашин и габионов. Плетеные корзины, набитые землей, торчали из вала через равные промежутки. Все было сделано грамотно, по всем правилам фортификационной науки. Слишком грамотно для кочевников, которые еще вчера полагались только на скорость конницы и меткость лучников.

– Это тот самый русский инженер-предатель их научил, – сказал я Ермаку, не в силах скрыть профессиональное восхищение пополам с тревогой. Работа была выполнена качественно. Он явно знал толк в осадном деле.

Атаман медленно повернул ко мне голову. Морщины на его лице казались глубже обычного, а в глазах читалась усталость человека, повидавшего слишком много войн.

– Похоже на то, – согласился он, снова переводя взгляд на вражеские укрепления. – Раньше татары так не делали. Видать, теперь хотят атаковать по уму, а не только напором да криками.

Я достал из-за пазухи подзорную трубу.

– Стреляли по строителям? – спросил я, наводя трубу на вал.

Мог бы и не спрашивать.

В нескольких местах из земли торчали стрелы и арбалетные болты.

– Стреляли, – мрачно пожал плечами Мещеряк. Он стоял, облокотившись на стену, и его взгляд был направлен куда-то за горизонт.

– Потом прекратили. В кого-то вроде попали, слышали крики, но ночью только стрелы зря расходовать. Они ж под прикрытием темноты работали, хитро. Вот подойдут ближе, тогда и начнем всерьез. Из пушек, конечно, можно было бы картечью полить, да где взять порох? Его беречь надо для более важных целей.

Продолжая разглядывать вражеские позиции в трубу, я заметил движение вдалеке. За валом, метрах в пятистах от стен, кипела работа. Татары валили лес – я видел, как падали огромные сосны, слышал отдаленный треск ломающихся веток. Но что именно они строили, разобрать было невозможно. Места работ закрывали большие деревянные щиты, наспех сколоченные из досок и поставленные так, чтобы полностью скрыть происходящее от наших глаз.

– Осадные машины делают, – проговорил я вполголоса, опуская трубу. – Тот, кто их учит, знает свое дело.

– Каждую ночь будут приближаться, – продолжил я, больше для себя, чем для остальных. – Метров на двадцать-тридцать за раз. Через неделю будут прямо под стенами. Чем ближе – тем им опаснее работать, но и бросок до стен будет короче.

Солнце поднималось выше, разгоняя туман. День обещал быть ясным, что означало хорошую видимость для лучников с обеих сторон. Где-то вдалеке раздался протяжный звук рога – татары подавали какие-то сигналы.

Я еще раз поднес трубу к глазам, разглядывая детали вражеских укреплений. Профессиональная часть моего сознания отмечала грамотное расположение габионов, правильный угол насыпи, продуманную систему подходов. Кто бы ни руководил этими работами, он был мастером своего дела. И это делало ситуацию еще более мрачной.

– Все очень невесело, – пробормотал я, опуская трубу.

Ермак повернулся ко мне, и в его взгляде мелькнуло что-то похожее на усмешку.

– Когда у нас было весело, Максим? – спросил он. – Невесело давно, но живы пока. Бог даст, и из этого выкрутимся.

Я хотел было ответить, что против правильной осады одной верой не устоишь, но промолчал.

Ветер усилился, принося с собой запах дыма от костров вражеского лагеря и еле уловимый аромат свежеспиленного дерева. Где-то там, за щитами, неизвестный мне соотечественник из будущего или настоящего учил воинов Кучума европейской военной науке.

…День прошел в тягостном ожидании. Ни одного обстрела, ничего. Будто у стен Кашлыка расположился мирный лагерь туристов, решивших передохнуть после долгого перехода. Я несколько раз поднимался на стену, вглядывался в подзорную трубу, но татары занимались обычными лагерными делами – готовили еду, чинили снаряжение, ухаживали за лошадьми. Не уверен, что за весь день они выпустили в нашу сторону хоть одну стрелу.

Возможно, это и был их план – часть психологического воздействия. И надо признать, действовало отменно. К вечеру люди ходили мрачные, переговаривались вполголоса, вздрагивали от любого резкого звука. Весь городок словно застыл в ожидании чего-то плохого. Даже очень плохого. Погода вторила настроению – небо затянули низкие серые тучи, накрапывал мелкий холодный дождь, превращавший землю под ногами в скользкую грязь.

Ночью я почти не спал, прислушиваясь к звукам за стенами. Но если татары и работали, то делали это тихо и далеко. Только под утро донеслись приглушенные расстоянием удары топоров и скрип телег.

На следующее утро я поднялся на стену еще до рассвета. Ермак уже был там, неподвижный как статуя, вглядывался в предрассветную мглу. Постепенно туман начал рассеиваться, и я приготовился увидеть новую линию укреплений метрах в ста пятидесяти – там уже достаточно светло даже ночью, чтобы наши стрелки могли вести прицельный огонь.

Но татары преподнесли сюрприз. Вместо приближения они построили новую линию дальше – метрах в четырехстах от стен. Земляная насыпь тянулась полукругом, охватывая город, но в двух местах она превращалась в настоящие земляные холмы. Широкие, массивные, они поднимались на высоту в три человеческих роста и запросто могли скрыть все, что находилось за ними.

– Там будут метательные машины, – сказал я Ермаку, опуская трубу. В горле пересохло – я понимал, что это означает.

– Они прячут их от наших пушек за этими холмами.

Атаман повернулся ко мне.

– Будут бросать камни по Кашлыку? – спросил он после паузы.

– Да. И не только камни, – ответил я. – Зажигательные бомбы, трупы животных для распространения заразы, да все, что угодно.

Мещеряк, подошедший к нам, сплюнул через стену.

– Научил их предатель. Раньше только в открытую шли, саблями махали да стрелами осыпали. А теперь вон как – по-хитрому.

Весь день я наблюдал, как вдалеке продолжается строительство. Стук топоров не смолкал ни на минуту. Деревянные щиты по-прежнему скрывали места работ, но по количеству сваленного леса можно было судить о масштабах происходящего. Они готовили что-то серьезное.

На третью ночь я едва задремал, когда меня разбудили крики. Выскочив на стену, увидел казаков, ведущих огонь из арбалетов. В темноте двигались тени – татары строили новый вал, теперь уже ближе, метрах в ста семидесяти. Стрелы свистели в воздухе, иногда раздавались крики раненых, но работа не прекращалась.

В свете редких вспышек я видел, как татары прикрываются большими переносными щитами, сплетенными из ивовых прутьев и обтянутыми сырыми кожами. Габионы – корзины с землей – быстро выстраивались в линию, создавая прикрытие для работающих. Несмотря на темноту и наш огонь, к утру новая линия укреплений была готова. Потери враг понес, это было видно по темным пятнам на земле, но задачу свою выполнил.

– Учатся, сволочи, – проговорил стоявший рядом казак Иван Кольцо. – Еще пару ночей, и под самыми стенами окажутся.

Он оказался прав. На следующую ночь появилась третья линия – в ста тридцати метрах. Тут уже наши стрелки работали вовсю. Крики раненых то и дело прорезали темноту, но татары упорно продолжали работу. Меня поразила их организованность – раненых сразу оттаскивали назад, на их место вставали новые. Корзины с землей передавались по цепочке, насыпь росла на глазах.

На пятую ночь они были уже в ста метрах. Потери при строительстве этой линии были серьезные – наши стрелки в упор расстреливали работающих, хотя в темноте это было делать непросто. Но когда рассвело, там стоял новый вал. Такое впечатление, что татары за эти дни научились не просто копать – они освоили все премудрости осадного дела. Работали слаженно, быстро, каждый знал свое место.

Параллельно с приближением линий укреплений татары расширяли те самые земляные холмы. Каждую ночь они становились шире и выше, создавая идеальное прикрытие от наших пушек. Я прикидывал возможность обстрела – ни под каким углом наша артиллерия не могла достать то, что скоро спрячется за этими насыпями. А по земле стрелять толка нет.

И вот в эту, пятую ночь, я увидел то, чего боялся. К земляным холмам потащили огромные конструкции. Ночь была темная, хоть глаз выколи, но в подзорную трубу кое-что разглядеть удалось. Требушеты. Два гигантских требушета, размеры которых поражали воображение. Я и не представлял, что они могут быть такими огромными. Балка-рычаг была длиной метров в пятнадцать, не меньше. Противовес – вероятно, короб с камнями – весил несколько тонн.

– Вот это да, – выдохнул я, опуская трубу. Руки слегка дрожали – не от страха, от понимания того, какая мощь скрывается в этих машинах.

– Что там? – спросил подошедший Ермак.

– Требушеты установили. Метательные машины. Большие. Очень большие.

– Почему не стреляют?

Я пожал плечами. Действительно, почему? Может, ждали рассвета, чтобы лучше целиться? Или еще не закончили установку и настройку? Эти машины требовали тонкой регулировки, иначе снаряды будут лететь куда попало.

День прошел в тревожном ожидании. Требушеты молчали, словно два спящих дракона. Люди нервничали, то и дело поглядывали в их сторону. Некоторые предлагали сделать вылазку, уничтожить машины, пока они не начали работу. Но Ермак был, разумеется, против – слишком много врагов между нами и требушетами, потеряем людей а такой авантюре.

Следующая ночь принесла новое испытание. Я проснулся от запаха гари и треска горящего дерева. Выскочив на стену, увидел, как полыхают рогатины – заостренные колья, вкопанные перед городской стеной. Но горели они не так, как во время предыдущего штурма, когда татары забрасывали их хворостом, неся при этом огромные потери.

Нет, теперь все было иначе. В свете пламени я видел, как группы легковооруженных воинов – ялангучи, или, как их называли наши казаки, «бросовые воины» – подбегали к рогатинам с горшками и бурдюками под прикрытием больших деревянных щитов. Работали они быстро, слаженно, по отработанной схеме. Подбежал, вылил содержимое горшка на колья, отскочил назад. Следующий бросал охапку хвороста, третий поджигал.

Запах подсказал мне, что используют они живицу – смолистую жидкость из хвойных деревьев, смешанную, судя по характеру горения, с животным жиром. Адская смесь, которая горит жарко и долго, а потушить ее водой почти невозможно.

– Стрелять! – кричал Мещеряк. – Всем стрелять!

Стрелы косили ялангучи. Они падали, корчась в предсмертных муках, но на их место тут же вставали новые. Жизнь «бросовой пехоты» не стоила ничего в глазах их командиров. Главное – выполнить задачу.

Мы заранее пропитывали колья рогатин зольным раствором и даже обмазывали глиной, но против такого жара это помогало слабо. Может, минут на двадцать-тридцать замедлило горение, не больше. Когда внизу разводят настоящий костер с использованием смолы, никакая пропитка не спасет.

Я стоял на стене, наблюдая, как ряд за рядом наши рогатины превращаются в пылающие факелы. Огонь поднимался на высоту в несколько метров, искры летели во все стороны.

Всю ночь рогатины полыхали. Треск горящего дерева, запах дыма и горелого мяса – некоторые из ялангучи сгорели прямо на кольях, не успев отбежать – создавали картину, достойную преисподней. К утру от мощных заостренных бревен, которые должны были останавливать врагов, остались лишь обугленные остовы. Кое-где торчали тоненькие почерневшие прутики – тронь пальцем, рассыплются в прах.

Теперь перед стеной оставался только ров, но учитывая, как ловко татары научились управляться с габионами, серьезной преградой он не станет. Пара сотен корзин с землей – и ров превратится в удобную дорогу прямо к нашим стенам.