Текст книги "Военный инженер Ермака. Книга 4 (СИ)"

Автор книги: Михаил Воронцов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 16 страниц)

Скоро площадь гудела от женского щебета. Казачки показывали друг другу обновки, меняли связки, чтобы подобрать под цвет платков и сарафанов. Дети теребили матерей, прося дать подержать блестящие камушки. Даже начальница лекарни Аграфена, что вечно всем недовольна была, нацепила жёлтые бусы и важно прохаживалась, поглядывая, как они играют на солнце.

Мужики сначала посмеивались, но потом и сами заразились общим весельем. Казак Иван Вольный (я вспомнил, как его зовут), обнял свою Марфу:

– Ну что, теперь не будешь думать, что меня чудища съедят⁈

– Не буду, не буду! – смеялась она, звеня новыми бусами. – С такой красотой только о хорошем думать надо!

К вечеру Кашлык преобразился. Отовсюду доносились довольные разговоры. На улицах дети играли в «купцов», меняя щепки на камушки, подражая взрослым. Даже часовые на стенах перекликались веселее обычного.

Ермак снова подошёл ко мне, когда я подходил к мастерской.

– Хорошее дело сделали, Максим Иваныч. Глядишь, как город ожил. А ведь утром все как пришибленные были.

Я кивнул, глядя в окно на заснеженную улицу, где всё ещё толпились казачки, хвастая друг перед другом обновками.

– Иногда малость нужна для счастья, – ответил я. – Горсть стекляшек, а людям радость.

Я подумал о странности человеческой природы. Вот ведь – неделю назад все тряслись от страха перед выдуманными чудовищами, готовы были бежать из Кашлыка. А теперь, получив простые стеклянные бусы, забыли о страхах, снова заулыбались. Может, в этом и есть сила человеческая – в умении находить радость в малом, цепляться за красоту даже в самой глуши сибирской.

…В дымной полутьме ханской юрты трещали угли в железной жаровне, бросая неровные тени на узорчатые войлочные стены. Хан Кучум восседал на груде персидских ковров и меховых подушек, его узкие глаза внимательно изучали двух мужчин перед ним. Справа, скрестив ноги, сидел мурза Карачи и русский инженер-перебежчик Алексей.

Алексей откашлялся и заговорил.

– Великий хан, Кашлык набегом не возьмешь. Ермак укрепился там основательно. Потребуется правильная осада, как ведут войны в Европе. Нужны будут сотни, тысячи мешков – набивать землей, строить насыпи. За ними спрячем катапульты, требушеты. Оттуда же начнем подкопы под стены.

Кучум нахмурился, его пальцы забарабанили по колену.

Алексей продолжил, стараясь говорить увереннее:

– Это не быстрое дело, хан. Потребуется много железа для инструментов – лопат, кирок, топоров. Людей надо учить уже сейчас – как правильно насыпать мешки, как вести подкоп, чтобы он не обрушился. И самое важное – провизия. На месяц осады надо рассчитывать, а лучше на два. Мясо вялить и солить, корм для коней запасать в огромных количествах.

Хан покачал головой, его голос прозвучал резко:

– Мы так не воюем. Мы всегда били врага быстротой и натиском.

– Иначе не победить, – твердо ответил Алексей, встретив взгляд хана. – Ермак ждет именно набега. А осады по правилам науки он не ожидает. Его надо бить умом и хитростью.

Мурза Карачи медленно кивнул, поглаживая бороду:

– Русский говорит разумно, мой хан. Старые способы против огня казаков… – он сделал неопределенный жест рукой. – Надо пробовать другое. Мы уже много чего придумали, но новое оружие не быстрое, к нему нужна подготовка.

Кучум долго молчал, разглядывая огонь в жаровне. Наконец он выпрямился:

– Хорошо. Пусть будет по-твоему, русский. А ты, Карачи, будешь следить за всей подготовкой. И за сбор провизии тоже отвечаешь ты.

Мурза приложил руку к сердцу и склонил голову:

– Будет исполнено.

– Сможем все сделать к весне? – спросил Кучум

– О великий хан, я уже отдал кое-какие распоряжения на этот счет, – улыбнулся Карачи. – Но теперь, после твоего указания, дело пойдет куда быстрее.

Снаружи выл степной ветер, швыряя снег в войлочные стены юрты. Трое сидели в тишине, каждый погруженный в свои мысли о грядущей весне и осаде, которая должна была изменить судьбу целой Сибири.

Глава 22

* * *

…Вот и растаял снег. Лето, похоже, будет ранним, земля быстро подсыхала. Остаток зимы после всех приключений прошел спокойно, ничего особенного не случилось. Это даже казалось странным: будто сама судьба дала нам передышку, чтобы перевести дух. Но все понимали – покой временный. Весна в Сибири означает не только пробуждение природы, но и начало новых войн. Как только степь и дороги подсохнут, татары обязательно пойдут. Терпеть унижение, случившееся на прошлом штурме города они, разумеется, не могли. Значит, будут искать реванш, и в этот раз постараются действовать умнее. В лоб они уже не сунутся, как раньше, когда их горячность и желание победить «по старинке» сыграли против них. Скорее всего, попробуют что-то еще. Возьмут на вооружение военные хитрости. Вопрос, какие.

А у нас почти не было пороха. Это наша самая большая беда. Без него пушки и пищали превращались в груду железа. Зато у нас много арбалетов, самых разных. От простых скорострельных, которые натягивались рычагом «козьей ногой», до тяжёлых с воротами – зубчатыми механизмами. Даже полиболы мы сделали – тяжёлые, громоздкие, но способные метать болты один за другим.

Хватит ли этого? Не знаю!

Были ещё наши «снайперки» – первые в мире нарезные винтовки. Конечно, это не армейское производство двадцатого века, каждая винтовка была штучной, и каждая со своими капризами. Но они стреляли дальше и точнее всего, что было в округе. Поставить на вышку опытного стрелка с такой винтовкой – и враг будет потрясен. Но и это не панацея. Сотню воинов не остановит один меткий выстрел.

Лето было обещано стать горячим. И я не знаю, доживу ли до осени. Но одно понимаю точно: без боя мы не сдадимся.

Забыл сказать, но зимой случилось одно радостное событие, которое стоит упомянуть особо. Наш сотник Черкас Александров, самый молодой из командиров у Ермака, и шаманка Айне сошлись вместе. Я бы назвал это свадьбой, но никакой свадьбы, разумеется, не произошло. Черкас – христианин, воспитанный в казачьих традициях, а Айне – шаманка, да ещё и уважаемая в своём роде. Сочетание этих миров в одном обряде выглядело бы нелепо и, пожалуй, даже опасно – слишком разные у них вера и обычаи. Но всё равно все понимали: они стали мужем и женой, даже если без венчания и без шаманских песнопений.

Я наблюдал, как это происходило. Сначала – долгие взгляды, будто украдкой. Потом разговоры на улице, совместные уходы из городка в зимний лес. А потом они все-таки решились сделать еще один шаг – просто стали жить вместе в одной избе. Никто этому не удивился, наоборот, многие будто облегчённо вздохнули: мол, так оно и должно быть.

Для меня же это оказалось неожиданным облегчением. Скажу честно: раньше Даша смотрела на Айне мрачно, как на соперницу. Хоть я и клялся, что между мной и шаманкой ничего нет, ревность жгла её сердце. Я видел, как она украдкой следила за шаманкой, как стискивала губы, если та приближалась ко мне. Это тяготило и её, и меня, но объяснения помогали мало – ревность ведь редко слушает разум.

И вот теперь всё переменилось. Когда стало ясно, что Черкас и Айне – пара, Даша словно сбросила с плеч тяжёлый груз. Исчез её мрачный взгляд, исчезла та холодная отчуждённость, которой она раньше встречала шаманку. Я впервые за долгое время увидел в её глазах спокойствие. А однажды даже услышал от неё тихое: «Ну и ладно. Пусть будут счастливы». Для меня это было больше, чем просто слова. Я будто сам задышал свободнее.

Черкас, надо сказать, преобразился. Этот парень раньше казался порывистым, даже горячим – казак молодой, кровь бурлит, всё ему нипочём, хотя Ермак и доверил ему сверхважную миссию похода к Строгановым и в Москву. Но рядом с Айне он словно обрел зрелость. Стал рассудительнее, мягче с подчинёнными, меньше спорил с сотниками постарше. Видно было, что любовь и забота о женщине дают ему новую силу. Даже Ермак однажды об этом сказал.

Айне тоже изменилась. До этого многие относились к ней настороженно – всё-таки шаманка, чужая, да ещё и женщина, которая сама себе хозяйка. Но когда она пошла за Черкасом, поселилась с ним, её стали принимать иначе. Она перестала быть только шаманкой, которая общается с духами. Теперь она стала «казачьей женой», хотя и особенной. Казаки начали доверять ей больше, а некоторые даже стали с ней советоваться.

* * *

Весенние степи расстилались до самого горизонта, покрытые молодой травой, которая колыхалась под порывами теплого ветра. У извилистой реки, где берега поросли тальником и редкими березами, раскинулся огромный военный стан. Сотни юрт, покрытых войлоком и кожей, образовывали неровные круги вокруг центрального пространства. Дым от бесчисленных костров поднимался к небу, смешиваясь с криками женщин, окликавших детей, и гортанными голосами мужчин, отдававших команды. Воздух был насыщен запахами кожи, конского пота, дыма и готовящейся пищи.

Коновязи тянулись длинными рядами вдоль края лагеря, где паслись тысячи лошадей – гордость и богатство степняков. Никто не смел прикоснуться к чужому коню – это было священным правом каждого воина. Животные фыркали и ржали, чувствуя приближение похода, их гладкие бока лоснились на весеннем солнце.

По всему стану кипела работа. Воины разных народов – смуглые татары в остроконечных шапках, бухарцы в пестрых халатах, широкоскулые ногайцы, башкиры с заплетенными косами – сидели группами у своих юрт. Они точили сабли, проверяли тетивы луков, латали кожаные доспехи. Воины чинили сбрую, старательно проверяя каждый ремень и пряжку. Звон металла и скрип кожи сливались в единый гул подготовки к войне.

Постепенно этот хаотичный шум начал стихать. Со всех концов лагеря к центральной площади перед ханской юртой стекались всадники. Они выстраивались в длинные ряды, каждый отряд под началом своего мурзы. Командиры, облаченные в лучшие доспехи, подводили своих людей, выкрикивая резкие команды. Воины занимали места согласно своему положению и происхождению – знатные мурзы впереди, простые воины позади.

Над головами собравшихся поднимались боевые знамена – конские хвосты на длинных древках, развевавшиеся на ветру, и пестрые флаги с родовыми знаками. Каждое знамя представляло отдельный род или племя, собравшееся под властью хана. Гул тысяч голосов постепенно затихал, превращаясь в напряженное ожидание.

Полог ханской юрты, самой большой и богато украшенной в стане, отодвинулся. Из темного проема показался хан Кучум. Он был облачен в богатый кафтан из тяжелого шелка, расшитый золотыми нитями. Поверх кафтана блестела кольчуга тонкой работы, на поясе висела изогнутая сабля в ножнах, украшенных драгоценными камнями. Седеющая борода хана была аккуратно подстрижена, а в темных глазах читалась непреклонная воля.

Кучум медленно подошел к своему коню – великолепному аргамаку масти вороного крыла. Конюхи держали животное под уздцы, пока хан взбирался в седло. Движения его были размеренными и исполненными достоинства, несмотря на преклонный возраст. Усевшись в седле, он направил коня к небольшому пригорку, откуда его было видно всему войску.

Рядом с ханом выехали его ближайшие военачальники. Мурза Карачи держался по правую руку от хана. Его обычно улыбающееся лицо сейчас выглядело жестким и непроницаемым. Другие знатные мурзы выстроились полукругом, создавая живую стену вокруг своего повелителя.

Войско замерло в абсолютной тишине. Тысячи глаз были устремлены на фигуру хана, возвышавшуюся на пригорке. Даже кони, казалось, притихли, чувствуя торжественность момента.

Из рядов духовенства выступил мулла в белой чалме и длинном халате. Старец медленно поднялся на пригорок, остановился перед ханом и воздел руки к небу. Его дребезжащий, но громкий голос начал возглашать молитву на арабском языке. Слова Корана разносились над степью, и многие воины склонили головы в благоговении.

Мулла читал аяты о джихаде, о защите веры, о том, что павшие в священной войне попадут прямо в рай. Его голос то поднимался до крика, то опускался до шепота, создавая особый ритм, завораживающий слушателей. Когда он закончил, тысячи глоток подхватили священный клич:

– Аллах акбар!

Возглас прокатился по степи как гром, заставив птиц взлететь с ближайших деревьев.

Кучум слушал молитву с закрытыми глазами, его губы беззвучно повторяли священные слова. Лицо хана было строгим и спокойным. Окружающие должны были видеть в нем глубокую веру и непоколебимую решимость.

Но едва мулла отступил в сторону, как вперед вышла группа башкирских и ногайских воинов. Они вели за собой белого барана, украшенного пестрыми лентами. Следом шел старый шаман – кам – в одежде, увешанной амулетами и медными бляшками. В руках он держал большой бубен, обтянутый кожей.

Шаман начал бить в бубен, создавая гулкий, монотонный ритм. К нему присоединились молодые воины, запевшие древнюю песню на языке предков. Их голоса сливались в странную, завывающую мелодию, которая, казалось, пришла из глубины веков.

Барана подвели к центру круга. Один из воинов достал острый нож и быстрым движением перерезал животному горло. Темная кровь хлынула на землю, впитываясь в весеннюю почву. Шаман продолжал бить в бубен все громче, его помощники собрали кровь в деревянную чашу и начали обрызгивать ею оружие воинов.

В большой костер полетели пучки ароматных степных трав и куски смолы. Густой, пахучий дым поднялся вверх, окутывая собравшихся. Воины подставляли этому дыму свои щиты, копья и сабли, веря, что он придаст оружию особую силу. Молодые бойцы благоговейно кланялись дыму, старшие мурзы стояли с невозмутимыми лицами, делая вид, что все идет согласно древнему обычаю.

Кучум наблюдал за происходящим с плохо скрываемым отвращением. Его губы едва заметно кривились, а в глазах мелькало раздражение. Правоверный мусульманин, он испытывал глубокое отторжение к языческим обрядам.

Но политическая мудрость заставляла его терпеть эти пережитки прошлого. Многие из его воинов, особенно башкиры и часть ногайцев, все еще держались старых верований или причудливо смешивали ислам с древними культами. Потерять их поддержку перед походом означало ослабить войско.

Мулла, стоявший неподалеку, покачал головой и отвел взгляд. Его лицо тоже выражало неодобрение, но и он тоже понимал необходимость компромисса. Хан не дал знака прерывать ритуал, и духовенство молча терпело это кощунство.

Наконец, когда языческий обряд был завершен, Кучум поднял свой ханский жезл – символ власти, украшенный золотом и серебром. Этот жест мгновенно прервал гул бубна и пение. Все взгляды вновь обратились к хану.

Кучум заговорил. Его голос, глубокий и властный, разносился далеко по степи. Он говорил на тюркском языке, понятном большинству собравшихся, иногда вставляя арабские слова из Корана.

– Воины правоверные и все, кто встал под мои знамена! – начал хан.

– Сегодня мы выступаем в поход не ради добычи и не ради славы. Мы идем исполнить свой долг перед Всевышним! Кашлык, наша столица, захвачена неверными. Русские оскверняют землю, которая должна принадлежать нам!

Он сделал паузу, обводя взглядом море лиц, обращенных к нему.

– Каждый из вас знает, что значит честь воина. Честь не позволяет нам сидеть сложа руки, когда враг топчет нашу землю. Честь требует, чтобы мы встали на защиту веры и рода!

Голос хана становился все громче и увереннее.

– Я не обещаю вам легкой победы. Враг силен и хитер. Но помните – победа приходит только по воле Аллаха! Если Всевышний пожелает, мы вернем Кашлык и изгоним русских из Сибири. Если же нам суждено пасть – то падем с честью, и врата рая откроются перед нами!

Кучум поднял саблю над головой, и клинок засверкал на солнце.

– Каждый, кто пойдет со мной, должен быть готов к испытаниям. Но знайте – правда на нашей стороне, и Аллах не оставит правоверных!

Ответ войска был оглушительным. Тысячи воинов закричали, забили оружием о щиты, создавая грохот, от которого задрожала земля. Крики «Аллах акбар!» смешивались с древними боевыми кличами разных племен. Кто-то выкрикивал имя хана, кто-то – названия своих родов. Этот шум слился в единый рев, выражавший готовность идти в бой.

Кучум опустил саблю и дал знак рукой. Это был сигнал к началу движения. Первыми двинулись разведчики – легкая конница, которая должна была идти впереди основных сил на расстоянии полудня пути. За ними потянулись сотни всадников, выстраиваясь в походные колонны.

Войско представляло собой пеструю картину. Татарские мурзы в богатых доспехах ехали во главе своих отрядов. Бухарцы держались отдельной группой. Ногайские всадники на своих выносливых степных конях растянулись длинной цепью. Башкирские лучники, славившиеся меткостью, были на флангах.

В хвосте колонны двигался обоз – сотни повозок и вьючных животных, груженных провиантом, запасным оружием и всем необходимым для долгого похода.

Кучум занял место во главе войска, окруженный своей личной гвардией. Хан сидел в седле прямо, несмотря на усталость, которую приносили годы. Его лицо было суровым и сосредоточенным.

Глядя на бескрайние степи, раскинувшиеся перед ним, Кучум размышлял о предстоящем походе. Его войско было многочисленным, но разнородным. Татары-мусульмане с презрением смотрели на языческие обряды башкир. Ногайцы держались особняком, подчиняясь больше своим биям, чем ханским приказам. Бухарцы думали в первую очередь о торговых путях и добыче.

Удержать эту разношерстную массу в единстве было непростой задачей. Кучум знал, что только он, его авторитет и власть, скрепляют это войско. Стоит ему показать слабость, и вся эта сила рассыплется, как песок. Но пока что воины были полны решимости, объединенные общей целью – разбить русских.

Гул тысяч копыт нарастал, поднимая облака пыли. Степь словно ожила от движения огромной массы людей и лошадей. Птицы тревожно кружили в небе, звери прятались в норы, чувствуя приближение грозной силы.

Солнце поднималось все выше, освещая уходящие вдаль ряды всадников. Копья и знамена покачивались в такт движению, создавая иллюзию волнующегося моря. Весенний ветер трепал конские гривы и полы халатов, принося запахи цветущей степи.

Кучум ехал молча, погруженный в свои мысли. Перед его внутренним взором вставал Кашлык – город, который он потерял, город, который должен вернуть. Он думал о Ермаке, дерзком атамане, осмелившемся бросить вызов его власти. Этот выскочка с горсткой казаков сделал то, что казалось невероятным – выбил его из собственной столицы, а затем еще и отразил прошлогодний штурм, нанеся огромные потери при помощи страшного огненного оружия.

Но весна приносила надежду. Войско было собрано, союзники – пусть и ненадежные – обещали поддержку. Впереди ждали трудности, но Кучум был решителен. Он поклялся себе и Аллаху, что не остановится, пока не вернет утраченное. Теперь Ермак не сможет его удивить ничем. А он приготовил для русских много сюрпризов.

Позади остался опустевший лагерь с догорающими кострами и примятой травой. Впереди лежал долгий путь к Кашлыку, полный неизвестности и испытаний. Но войско двигалось вперед, ведомое волей своего хана и надеждой на победу.

Глава 23

* * *

Сырой весенний лес дышал туманом и запахом прелой листвы. Вдали от основного стана, где расположилось многотысячное войско хана Кучума, в глубокой лощине между вековыми кедрами собрались трое. Каждый из них прибыл окольными тропами, оставив доверенных людей следить за тем, чтобы их отсутствие не вызвало подозрений.

Первым на поляну вышел мурза Хаджи-Сарай. Грузный, с седеющей бородой, он тяжело опустился на поваленное дерево, покрытое мхом. Его богатый халат, расшитый золотой нитью, казался неуместным в этой лесной глуши. Сарыбурские мурзы, которых он возглавлял, владели обширными пастбищами в степи, и каждый день похода на север, к Кашлыку, уводил его всё дальше от привычных мест.

Следом из чащи показался Баязит Кара-Тумян – высокий, жилистый воин с острыми скулами и проницательным взглядом. Кара-туманцы славились своей воинственностью, но даже их глава выглядел встревоженным. Он молча кивнул Хаджи-Сараю и встал поодаль, прислонившись спиной к стволу кедра.

Последним появился Ходжа-Мурат Уржак. Невысокий, подвижный, с быстрыми глазами, он двигался по лесу так тихо, словно родился среди этих деревьев. Уржакцы, прозванные «лесными мурзами», контролировали таёжные угодья, богатые пушниной, и Ходжа-Мурат чувствовал себя здесь увереннее остальных.

– Долго так продолжаться не может, – начал Хаджи-Сарай, даже не здороваясь. Его голос звучал глухо, словно он боялся, что их могут подслушать даже птицы. – Хан ведёт нас на бойню. Мои люди ропщут. Они помнят, как полегли наши воины под стенами Кашлыком в прошлом году.

Баязит Кара-Тумян сплюнул в сторону.

– Твои люди хотя бы ропщут тихо. А мои открыто спрашивают – зачем идти умирать за того, кому мы безразличны? Кучум бросит нас в первых рядах против казаков, а сам будет наблюдать издали со своими воинами.

– Не только это меня тревожит, – покачал головой Ходжа-Мурат. Он присел на корточки, по привычке лесных жителей, и стал задумчиво чертить веткой что-то на влажной земле. – Если мы победим, если Ермак падёт… Что дальше? Кучум станет единовластным хозяином всей Сибири. А мы? Мы станем ещё более зависимыми от его милостей.

– И от милостей Карачи, – процедил сквозь зубы Хаджи-Сарай, и его лицо исказилось от злобы. – Этот выскочка уже ведёт себя как второй хан. Распоряжается нашими отрядами, как хочет.

– Карачи… – Баязит покачал головой. – Этот пёс опаснее самого Кучума. Хан стар, а Карачи молод и честолюбив. Он постоянно оттесняет других от власти. Сначала по его наущению впал в немилость мурза Сенбах – якобы тот говорил лишнее про хана. Потом погиб Девлет – говорят, упал с коня на охоте, но все знают, что коней он объезжал с детства.

– А теперь Карачи командует войском, – добавил Ходжа-Мурат. – И именно наших люди он поставит в первые ряды. Мы понесём основные потери, а если выживем и победим – вся слава достанется ему и хану.

Хаджи-Сарай тяжело поднялся с бревна, его колени хрустнули.

– Мои деды служили ещё хану Едигеру. Тогда мурзы имели вес, к нашему слову прислушивались. А теперь? Мы должны молча исполнять приказы и радоваться, что нас ещё не обвинили в измене.

– Кучум помнит, как он сам пришёл к власти, – заметил Баязит. – Свергнув Едигера, он теперь везде видит заговорщиков. А Карачи умело подогревает его подозрения. Донеси на соседа – и станешь ближе к хану.

– Но что мы можем сделать? – Ходжа-Мурат бросил ветку и выпрямился. – У хана десять тысяч воинов. Его поддерживают бухарские купцы, которым нужна стабильная торговля. Ногайцы прислали подкрепление. А у нас? Разрозненные отряды, уставшие люди, которые не понимают, за что воюют.

– Если бы казаки были посговорчивее… – начал было Хаджи-Сарай, но осёкся.

– Не говори глупостей, – оборвал его Баязит. – Ермак пришёл завоёвывать, а не договариваться. Для него мы все – басурмане, которых нужно покорить или уничтожить. Он не станет различать, кто из нас служит Кучуму по доброй воле, а кто по принуждению.

– И всё же, – задумчиво проговорил Ходжа-Мурат, – русские хотя бы предсказуемы. Они хотят ясак, пушнину, покорность. Дай им это – и они оставят тебя в покое. А Кучум? Сегодня ты ему друг, завтра – враг. Сегодня он осыпает тебя милостями, завтра отбирает всё.

– Ты забываешь о вере, – напомнил Хаджи-Сарай. – Казаки несут крест. Они будут крестить наших детей, разрушать мечети.

– А Кучум разве не насаждал ислам огнём и мечом? – возразил Баязит. – Сколько шаманов он казнил? Сколько священных рощ приказал вырубить? Для моих людей, многие из которых до сих пор чтут старых богов, нет большой разницы между исламом Кучума и христианством Ермака.

Они замолчали. Где-то вдали послышался сигнальный рог – войско готовилось продолжить движение.

– Мы в ловушке, – наконец произнёс Хаджи-Сарай. – Если Кучум проиграет, казаки всё равно не пощадят тех, кто шёл в его войске. Если победит – станет ещё более жестоким и подозрительным. А Карачи воспользуется победой, чтобы окончательно оттеснить старую знать.

– Может, стоит подождать? – предложил Ходжа-Мурат. – Битва покажет, на чьей стороне сила. Если казаки начнут одолевать…

– То что? – перебил его Баязит. – Перебежим к ним прямо во время боя? Нас изрубят свои же, прежде чем мы успеем что-то объяснить. А если и не изрубят – Ермак всё равно не поверит. Для него мы все слуги Кучума.

– Тогда может… – Хаджи-Сарай понизил голос до шёпота, – может, стоит поговорить с другими мурзами? Узнать, что думают Ишбердеевы?

– Безумие, – покачал головой Баязит. – Среди них полно ушей Карачи. Одно неосторожное слово – и наши головы украсят колья перед ханской ставкой.

– Значит, молчим и ждём, – подытожил Ходжа-Мурат. – Ведём своих людей на убой и надеемся на чудо.

– А что ещё остаётся? – Хаджи-Сарай развёл руками. – У меня три сына в этом войске. У тебя, Баязит, два брата. У Ходжи-Мурата – весь род. Мы не можем рисковать их жизнями ради призрачной надежды на перемены.

– Проклятье! – Баязит ударил кулаком по стволу кедра. – Как мы дошли до такого? Когда-то татарские мурзы были гордыми и независимыми. А теперь мы дрожим перед каждой тенью, боимся собственных слов.

– Времена изменились, – философски заметил Ходжа-Мурат. – Пришли казаки с их пушками. Старый мир рушится, а каким будет новый – никто не знает.

Снова протрубил рог, на этот раз требовательнее.

– Нужно возвращаться, – сказал Хаджи-Сарай. – Если заметят наше отсутствие, начнутся вопросы.

– Подождите, – остановил их Баязит. – Мы хотя бы договоримся держаться вместе? В битве, если она будет неудачной…

– Каждый спасает своих людей, – кивнул Ходжа-Мурат. – Но не в ущерб другим. Если я увижу, что твои люди в беде, Баязит, я попытаюсь помочь.

– И я, – добавил Хаджи-Сарай. – Мы можем не доверять Кучуму и ненавидеть Карачи, но друг другу должны помогать. Иначе нас сметут поодиночке – неважно, казаки или свои.

Они молча кивнули друг другу – большего позволить себе не могли. Даже рукопожатие могло быть истолковано как заговор, если бы кто-то увидел.

Первым ушёл Ходжа-Мурат, бесшумно растворившись среди деревьев. Через несколько минут поднялся и Хаджи-Сарай, тяжело ступая по влажной земле. Баязит остался последним. Он ещё долго стоял, глядя на то место, где они только что сидели. Ветер шевелил ветви кедров, и ему казалось, что лес шепчет о грядущих бедах.

Наконец и он двинулся в путь, но не к стану, а немного в сторону – чтобы выйти с другого направления. Осторожность превыше всего. В этом походе каждый следил за каждым, и доверять нельзя было никому.

Лес остался пустым. Только примятая трава и следы на влажной земле свидетельствовали о тайной встрече. Но и они вскоре исчезнут – дождь, который собирался с утра, наконец начал идти, смывая все следы.

* * *

Туман стелился по сибирской тайге, когда мы выехали из Кашлыка ранним утром. Я ехал четвертым в нашей небольшой группе. Впереди – сам атаман, за ним Матвей Мещеряк, Прохор Лиходеев, ну и я в скромном отдалении.

Мы углублялись в лес все дальше от крепости. Копыта коней глухо стучали по мягкой земле, покрытой прошлогодней хвоей. Воздух был прохладным, пахло смолой и влажной корой. Где-то вдалеке каркнула ворона – дурной знак, подумалось мне. Я уже научился обращать внимание на приметы, хотя образование и протестовало против суеверий.

– Тут недалече, – произнес Прохор, указывая на едва заметную тропку, уходящую вправо.

Мы спешились, привязали коней к толстым соснам. Дальше шли пешком, продираясь через заросли папоротника и обходя поваленные стволы.

Через пару минут Прохор поднял руку – стоп. На небольшой поляне, прислонившись к дубу, сидел человек в татарской одежде. Увидев нас, он медленно поднялся. Это был невысокий крепкий мужчина лет сорока с небольшими раскосыми глазами и жидкой бородкой.

– Мир тебе, Карабай, – негромко сказал Ермак.

– И тебе мир, русский атаман, – ответил татарин по-русски с сильным акцентом. – Только вести я привез недобрые.

Мы встали полукругом. Карабай огляделся, будто проверяя, нет ли лишних ушей, и заговорил:

– Кучум-хан собрал большое войско. Очень большое. Идет из степей на Кашлык. Десять тысяч воинов, может больше. Ногайцы пришли, башкиры, казахи из Младшего жуза. Все идут за победой и добычей.

Матвей Мещеряк выругался сквозь зубы.

– Это еще не все, – продолжил Карабай. – Бухарские купцы привели хану русского человека. Алексей его зовут. Говорят, он знает европейскую науку войны.

– Что за человек? – резко спросил Ермак.

– Не знаю точно. Еще не старый. Говорит по-татарски, глаза умные. Учит воинов хана строить военные машины. Видел сам – делают большие башни на колесах, устройства для швыряния камней какие-то. И еще что-то… не знаю, как называется. Длинные бревна с железом на конце, на подставках.

Тараны, понял я. Классические стенобитные орудия. Черт, если этот Алексей действительно знает военную инженерию, пусть даже уровня позднего средневековья, это серьезно осложняет дело.

– Часть машин везут с собой разобранными на телегах, – добавил Карабай. – Часть будут делать на месте. Хан говорит воинам: теперь не будем штурмовать сломя голову, как прошлый раз. Не хочет терять людей под вашими огненными трубами. Будет правильная осада, как в больших войнах.

– Когда будут у Кашлыка? – спросил Ермак.

– Через луну примерно. Войско большое, идет медленно. Обозы тяжелые, дороги еще плохие.

Месяц. У нас есть месяц на подготовку. Мысли лихорадочно заработали – что можно успеть сделать за это время?

– Есть еще вести? – спросил атаман.

– Нет больше. Все сказал, что знал.

Ермак кивнул, полез за пазуху и достал кожаный мешочек. Звякнуло серебро. Карабай спрятал плату и произнес:

– Удачи вам, казаки. Она вам понадобится.

С этими словами он развернулся и быстро пошел в глубь леса. Через минуту его силуэт растворился между деревьями. Мы постояли еще немного молча, каждый переваривая услышанное.

– Возвращаемся, – коротко бросил Ермак.

Обратный путь до коней показался мне бесконечным. В голове крутились варианты, расчеты, схемы. Десять тысяч воинов плюс осадные машины и научные методы ведения войны. Да уж. Это не безумную толпу жечь огнеметами.

Когда мы сели на коней и тронулись к Кашлыку, лес вокруг казался враждебным. Каждый треск ветки, каждый шорох заставлял насторожиться. Матвей Мещеряк ехал, хмуро уставившись вперед. Прохор то и дело оглядывался, проверяя, не видит ли нас кто.

Солнце уже клонилось к закату, когда показались деревянные стены Кашлыка. Город выглядел таким маленьким, таким уязвимым на фоне бескрайней тайги. Я представил, как через месяц к этим стенам подойдет огромное войско, как начнут бить тараны, полетят камни из катапульт…