Текст книги "Военный инженер Ермака. Книга 4 (СИ)"

Автор книги: Михаил Воронцов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 16 страниц)

Глава 16

…Я стоял в стороне, наблюдая, как казаки и вогулы окружили второго пленника. Гаврила указывал на него пальцем и шептал:

– Это он… Евсей…

Бывший псаломщик сидел на снегу, скрестив ноги, взгляд его был устремлен куда-то сквозь нас, словно он видел нечто недоступное простым смертным.

Черкас подошел к нему, схватил за бороду и заставил поднять голову.

– Рассказывай!

Какой смысл, подумал я. И так все знаем. Все сектанты были здесь, и все, кроме двоих, мертвы. Гаврила не обманывал. И к своему логову он отведет, никуда не денется.

Евсей молчал, а потом засмеялся. Смех его был жутким смехом фанатика.

– Вы слепцы, – прохрипел он наконец. – Князь тьмы уже здесь, в этих лесах.

Один из казаков ударил его кулаком. Кровь потекла по его лицу, но глаза продолжали гореть безумным огнем. Евсея начали бить – и казаки, и вогулы, но Евсей только смеялся и что-то бормотал. Наконец, когда стало ясно, что из него ничего не вытянуть, Черкас сплюнул и отошел.

– Где ваше становище? – спросил он у Гаврилы.

Тот указал рукой на северо-восток.

– Там… версты три отсюда… в овраге… землянки…

Мы оставили часть людей сторожить пленных, а сами двинулись по указанному направлению. Лес становился все гуще, деревья смыкались над головами, не пропуская дневной свет. Мы шли по следам сектантов, по их лесной тропе.

Поселение представляло собой жуткое зрелище. В земле было вырыто с десяток землянок, входы в которые прикрывались шкурами и ветками. Но это было не обычное таежное жилье – около каждого входа были воткнуты колья с насаженными на них черепами животных, а на деревьях висели странные конструкции из костей и перьев, покачивающиеся на ветру. Запах стоял тошнотворный – смесь гнили, крови и чего-то еще, от чего волосы вставали дыбом.

Я спустился в первую землянку вместе с Черкасом. Внутри было темно, пришлось зажечь факел. То, что мы увидели, заставило даже видавшего виды сотника выругаться. Стены были измазаны засохшей кровью, на них углем и чем-то белым – возможно, известью – были нарисованы символы, напоминающие перевернутые кресты и пентаграммы. В углу стоял грубо вытесанный идол – человеческая фигура с головой козла, вся облепленная засохшей кровью и воском от свечей.

Следующая землянка оказалась жилой. Здесь были нары, покрытые шкурами, грубая деревянная посуда, котел для варки пищи. Но и здесь царила та же атмосфера безумия – на стенах висели связки сушеных трав, были нарисованы какие-то неряшливые знаки.

Самое страшное мы нашли в последней, самой дальней землянке. Там, по всей видимости, содержались захваченные сектантами люди.

Вогулы обследовали окрестности и нашли место захоронения – яму, прикрытую ветками, полную человеческих останков. Сколько там было тел, сосчитать было невозможно – все перемешалось в кошмарную массу.

– Сжечь, – коротко приказал Черкас. – Все дотла.

Мы вытащили из землянок все, что могло гореть – шкуры, деревянную утварь, вещи и сложили их в кучи у входов.

Огонь взвился высоко, черный дым повалил в небо. Дерево трещало в пламени, издавая звуки, похожие на стоны. Вогулы бросали в огонь какие-то травы, бормоча заклинания на своем языке – наверное, очищали место от скверны своими методами.

Пожар бушевал пару часов. Искры летели на ближайшие деревья, но лес не загорелся. Скоро от поселения сектантов остались только черные провалы в земле да обугленные колья.

Мы вернулись к месту, где оставили пленных. Евсей сидел в той же позе, несмотря на побои, только теперь его лицо было совсем изуродовано – глаза заплыли, рот разбит, но он все равно что-то бормотал.

Вогулы подошли ко мне с Черкасом. Алып перевел слова старшего.

– Мы забираем их, – сказал тот. – У нас к ним свой счет. Торв Нал был нашим братом.

Я понимал, что это означает. Вогулы не просто казнят этих двоих, но и заставят их жестко страдать перед смертью. Но это их право.

…Путь назад в Кашлык занял несколько дней.

Слава Богу, что все закончилось, и зло было побеждено.

…Утренний мороз обжигал лицо, когда мы вышли на лесную поляну в полуверсте от острога. Я нес обе винтовки, завернутые в кожу, а за спиной – мешок с порохом, пулями и принадлежностями для стрельбы. На шее у меня висела сделанная раньше подзорная труба. Ермак шел впереди, его тяжелая поступь оставляла глубокие следы в снегу. Рядом с атаманом шагали Матвей Мещеряк, Иван Кольцо, Савва Болдырев и Черкас Александров, а чуть поодаль – Прохор Лиходеев. Он тащил деревянный щит – мишень.

– Ну что, Максим, – обернулся ко мне Ермак, когда мы вышли на открытое место, – давай, показывай.

Я кивнул и начал разворачивать первую винтовку – ту, что полегче. Березовое ложе отполировал до блеска, металл вороненый, матово поблескивал на солнце. Широкая скоба спускового крючка позволяла стрелять даже в толстых рукавицах.

– Вот первая, – пояснил я, поднимая винтовку. – Попроще. Весит чуть больше обычной пищали, зато бьет точно и далеко. Нарезы в стволе закручивают пулю, она летит ровно, не кувыркается.

Матвей Мещеряк подошел ближе, с интересом разглядывая оружие.

– А замок кремниевый…

– Да, конечно, – ответил я. – Так гораздо надежней.

Прохор Лиходеев указал на дальний край поляны, где виднелся поваленный ствол.

– До той сосны шагов двести будет. Пищаль на такое расстояние еще возьмет, но попасть…

– Для начала попробуем, – согласился я и начал заряжать винтовку.

Отмерил порох – ровно столько, сколько нужно. Высыпал на полку затравочного пороха, закрыл крышку. Затем засыпал основной заряд в ствол, уплотнил пыжом. Свинцовая пуля, отлитая точно по калибру, села в нарезы с легким усилием. Досылая ее шомполом, чувствовал, как она идет по спирали нарезов.

Прохор тем временем отнес туда мишень, приладил к дереву и вернулся.

Я встал в стрелковую стойку – левая нога вперед, приклад плотно в плечо. Прицелился через целик и мушку.

– Стреляю, – предупредил я.

Плавно нажал на спуск. Грохот выстрела разнесся по лесу, из ствола вырвался сноп искр и дыма. Через мгновение на щите появилась дыра – почти в центре.

– Вот это да! – присвистнул Иван Кольцо. – На двести шагов, да в самую середку!

– Это еще не предел, – сказал я, перезаряжая. – Давайте цель подальше.

Черкас и Савва побежали переустанавливать новый щит. Поставили его у большой ели, что стояла шагах в трехстах.

– Триста шагов, Максим, – прищурился Ермак. – Из пищали на такое расстояние не попадешь.

Я снова зарядил винтовку, на этот раз еще тщательнее отмеряя порох. Прицеливаясь, взял поправку чуть выше – на таком расстоянии пуля уже заметно снижалась. Выстрел – и снова попадание, хотя и не в центр, а ближе к краю щита.

– Вот это да, – покачал головой Матвей Мещеряк, рассматривая цель в подзорную трубу. – Я своими глазами вижу, а не верится.

Затем он отдал ее Ермаку, тот тоже посмотрел и передал ее дальше всем остальным.

– Теперь вторая винтовка, – объявил я, разворачивая тяжелую «снайперскую» систему.

– Цель – тот же щит на триста шагов, – объявил я, устраиваясь за винтовкой.

В оптический прицел щит выглядел огромным. Перекрестье прицела легло точно в центр. Поправочные винты позволяли сместить точку прицеливания на четверть вершка.

Грянул выстрел. Отдача ощутимо толкнула в плечо, но массивное ложе погасило большую часть удара.

– Попал! – крикнул Прохор, наблюдавший за мишенью в подзорную трубу. – Точно в центр!

– А теперь настоящее испытание, – сказал я. – Ставьте щит на четыреста шагов.

– Четыреста⁈ – Матвей Мещеряк покачал головой. – А долетит ли пуля?

– Долетит, – уверенно ответил я. – И попадет.

Пока устанавливали дальнюю мишень, я достал из сумки исписанную таблицу: – Вот расчеты. На четыреста шагов пуля снижается на два аршина. Нужно целиться выше. А если ветер боковой – брать поправку вбок.

Ермак взял таблицу, внимательно изучая ровные столбцы цифр.

– Ты все это высчитал?

– Высчитал и проверил. Каждая пуля летит по одним законам, если порох отмерен точно и пуля отлита правильно.

Хотел сказать, что стрелки должны быть обученные грамоте, но пока не стал. Оно и так понятно, если что.

Новая мишень встала на место. В обычный прицел ее еле было видно – маленькая светлая точка на фоне темных елей. Но в оптику она была отчетливо различима.

Я внес поправки – два щелчка вверх поправочным винтом. Проверил ветер – легкий, справа налево. Еще один щелчок влево.

Я выровнял дыхание, поймал момент между ударами сердца. Плавно нажал…

Грохот, дым, долгая пауза – и крик Прохора:

– Есть попадание! В низ щита!

– Низковато взял, – пробормотал я, корректируя прицел. – Еще один выстрел для проверки.

Второй выстрел лег точнее – почти в центр.

– Пятьсот шагов! – скомандовал вдруг Ермак. – Попробуй пятьсот!

Пятьсот шагов – это было за гранью разумного. Но я кивнул.

– Попробую. На таком расстоянии уже сложно, ветер сильно влияет.

В прицел с такого расстояния мишень выглядела маленькой даже с восьмикратным увеличением.

Я долго готовился к выстрелу. Измерил силу ветра, бросив вверх горсть снега. Внес поправки – четыре щелчка вверх, два влево.

– Это предел для этой винтовки, – предупредил я. – Дальше пуля теряет силу и точность, летит абы как.

Выстрел. Долгое ожидание. Наблюдатель молчал, вглядываясь.

– Есть! – наконец крикнул он. – В доску попал! В нижней части, но попал!

Гул голосов пронесся по поляне. Казаки не верили своим глазам.

– Пятьсот шагов… – медленно произнес Иван Кольцо. – Мы можем убивать врагов на пятистах шагах, а они нас даже не увидят.

– При хорошей видимости и если стрелок опытный, – уточнил я. – Это оружие требует умения. Нужно учитывать ветер, расстояние, идет ли дождь. Но научиться можно.

– А еще дальше нельзя? – спросил Прохор Лиходеев. Ему было все мало!

– Ну можно и дальше, – ответил я. – Но попасть будет чудом. Слишком много всего. На шестистах шагах пуля снижается уже на три сажени, ветер сносит на аршин и больше. Хорошая дальность – четыреста-пятьсот шагов.

– И то чудо, – покачал головой Матвей Мещеряк. – Пищальники и на ста шагах промахиваются, а ты на пятистах в цель попадаешь.

Мы собрали снаряжение и двинулись обратно к острогу. Казаки шли притихшие, обдумывая увиденное. Я нес обе винтовки, чувствуя их внушительный вес, но душу грела гордость за проделанную работу. У меня все получилось, черт побери! Кучума весной будет ждать небольшой сюрприз. Хотя утверждать заранее, что он станет главным фактором победы, будет слишком оптимистично.

* * *

Ветер гулял по заснеженной барабинской степи, поднимая белую поземку вокруг зимней ставки хана Кучума. Деревянные строения, обнесенные частоколом, казались темными пятнами на бескрайнем белом просторе. В центре открытой площадки возвышалась исполинская конструкция – требушет, творение русского инженера Алексея.

Кучум, закутанный в соболью шубу, медленно обходил вокруг осадной машины. внимательно изучая каждую деталь. Рядом шагал неизменный спутник – мурза Карачи. Позади них, почтительно опустив голову, следовал сам Алексей – высокий русский с умным лицом и цепкими серыми глазами.

– Вот же махина! – произнес Карача, задрав голову, чтобы окинуть взглядом всю высоту требушета. Массивная деревянная рама поднималась на добрых пять саженей в высоту. Мощные дубовые балки, соединенные железными скобами и обмотанные просмоленными веревками, образовывали треугольную опору. На ней покоилась длиннющая метательная балка – ствол вековой лиственницы, обтесанный и укрепленный железными полосами.

– Противовес в двести пудов, великий хан, – пояснил Алексей, указывая на огромный короб, подвешенный к короткому концу балки. – Внутри – камни и песок. Когда он падает вниз, длинное плечо рычага взлетает вверх с чудовищной силой.

Кучум молча кивнул, разглядывая пращу из толстой воловьей кожи, что свисала с дальнего конца метательной балки. Его взгляд переместился на груду камней, аккуратно сложенных неподалеку. Там были и огромные валуны размером с бычью голову, весом в три-четыре пуда, и камни поменьше, и даже совсем мелкие.

– Покажи, как работает это, – приказал хан.

Алексей подозвал десяток татарских плотников, которых он обучал последние недели. Мужчины сноровисто принялись за дело. Двое взялись за ворот, начав медленно опускать метательную балку. Скрипели деревянные оси, натягивались канаты. Когда праща коснулась земли, один из работников аккуратно вложил в нее средних размеров камень – пуда в полтора весом.

– Этот снаряд полетит на триста саженей, если пустить под правильным углом, – пояснял Алексей, наблюдая за работой. – Большие камни, что в четыре пуда, можем метнуть на двести саженей. А вот малые… – он указал на горку мелких камней, – те улетят и на четыреста и дальше.

Карачи присвистнул.

– Четыреста саженей! Это не меньше, чем бьют пушки казаков!

– Именно так, досточтимый мурза, – подтвердил русский инженер. – Мой требушет превзойдет их оружие.

– А сколько раз за день сможет стрелять эта машина? – спросил Кучум, поглаживая свою седеющую бороду.

– При слаженной работе десяти человек – раз в четверть часа, великий хан. За день битвы – более полусотни выстрелов. Устройство простое, ломаться особо нечему. Не то что у пороховых орудий, которые перегреваются, дают трещины, да и порох имеет свойство отсыревать, – многословно ответил Алексей.

Кучум вдруг нахмурился, его лицо приняло недовольное выражение. Он подошел к куче камней, пнул сапогом один из мелких:

– И какой толк от этих голышей? Даже средние камни! Что они сделают против бревенчатых стен острога? Против частокола? Ермаковы казаки за своими укреплениями отсидятся и смеяться будут!

– Великий хан прав, – вмешался Карачи, – чтобы разрушить стену, нужны большие камни и бить в одно место много раз. А если кидать мелочь на большое расстояние – что толку? Ну упадет камушек с неба на голову казаку – если еще попадет! Шапка железная защитит, хахаха.

Алексей внимательно выслушал их, и на его губах появилась хитрая улыбка – такая, какую умеют делать только некоторые люди, когда знают что-то, чего не ведают другие.

– О, великий хан Кучум! Позволь твоему покорному слуге объяснить истинное предназначение малых снарядов. Ты мыслишь как воин старого времени – разрушить стену, ворваться в пролом. Но я учился у франкских и германских мастеров осадного дела. Они открыли мне секреты, которые стоят дороже золота, – сказал он, подходя ближе к хану и понижая голос, хотя вокруг стояли только свои.

– Представь, повелитель – что если камень несет не только свою тяжесть, но и нечто большее? Что если малый снаряд способен причинить больше вреда, чем большой валун?

Кучум прищурился, его интерес явно пробудился.

– Говори яснее, урус. Не люблю загадок.

– Сейчас я тебе, великий хан, все объясню, – произнес Алексей, и его глаза заблестели азартом изобретателя, готового раскрыть свой главный секрет.

Глава 17

* * *

Алексей подал знак татарам. Те принесли несколько глиняных горшков, запечатанных воском, и установили их рядом с требушетом. Инженер взял один из сосудов, осторожно снял восковую пробку и показал содержимое хану и мурзе. Внутри плескалась темная, вязкая жидкость с резким запахом.

– Это смесь сосновой живицы, медвежьего жира и дегтя, великий хан, – пояснил Алексей. – Горит долго и жарко, прилипает к дереву, к одежде, к коже. Водой не залить – только сильнее разгорается.

Он аккуратно запечатал горшок обратно, затем достал из кармана кусок просмоленной пакли и небольшой железный крючок на цепочке.

– Вот хитрость, – продолжил русский, прикрепляя крючок к горшку. – Паклю поджигаем, цепляем к сосуду. Когда требушет метнет снаряд, горшок полетит с горящим фитилем. В полете огонь не гаснет – я проверял. А когда горшок разобьется о землю или о стену, горящая смесь разбрызгается во все стороны.

Кучум и Карачи переглянулись. Мурза первым оценил замысел:

– Ай да хитрец! Через частокол перекинем, прямо в острог!

– Именно так, досточтимый мурза, – кивнул Алексей. – А теперь позвольте показать на деле.

Работники осторожно уложили глиняный горшок в кожаную пращу. Алексей поднес к пакле горящую лучину – та занялась ровным, коптящим пламенем. Все отошли на безопасное расстояние.

– Пускай! – скомандовал инженер.

Татарин дернул за спусковой канат. Массивный противовес с грохотом рухнул вниз, а длинное плечо метательной балки взметнулось вверх с такой силой, что вся конструкция требушета содрогнулась и заскрипела. Праща распрямилась в верхней точке, и горшок с горящей паклей полетел по высокой дуге в морозное небо.

Все проследили взглядами за огненной точкой, что чертила параболу на фоне серых облаков. Снаряд пролетел добрых четыре сотни саженей и упал в снег с глухим звуком. Через мгновение в том месте взметнулся столб черного дыма, а затем показались языки пламени. Горящая смесь растеклась по снегу, образуя пылающее пятно сажени в три шириной. Даже на таком расстоянии был виден жаркий огонь, который не гасили ни снег, ни ветер.

– Вот это да! – выдохнул Карачи. – Как будто сам шайтан плюнул огнем!

Кучум молча наблюдал за горящим пятном в степи. Его узкие глаза блестели от возбуждения.

– Еще! – приказал он. – Кидайте еще! У вас еще горшки? Не жалейте их!

– Есть, о великий хан, – склонил голову Алексей.

Татары засуетились. Пока одни взялись за ворот, опуская метательную балку обратно вниз, другие готовили новый снаряд. Деревянные блоки поскрипывали под натяжением канатов, массивная балка медленно опускалась. Весь процесс перезарядки занял меньше четверти часа – именно столько, сколько обещал Алексей.

Второй горшок полетел еще дальше. Потом третий, четвертый… Вскоре заснеженная степь в трехстах саженях от ставки покрылась дымящимися кострами. Черный дым столбами поднимался к небу, а оранжевые языки пламени жадно пожирали сухую траву там, где ветер сдул снег.

Требушет работал как часы. Массивная конструкция содрогалась при каждом выстреле, но держалась крепко. Балки из лиственницы, связанные железом и веревками, выдерживали чудовищные нагрузки. Метательная балка взлетала и опускалась, противовес грохотал, праща свистела в воздухе.

– Великий хан, – обратился Алексей после десятого выстрела, – представьте, что это не степь, а улицы Кашлыка. Деревянные дома, соломенные крыши, сеновалы, конюшни… Один горшок – и все в огне. Десять горшков – и половина города пылает. А казаки что сделают? Воду таскать будут, вместо того чтобы из пищалей и арбалетов стрелять.

Кучум стоял, не отрывая взгляда от горящих пятен в степи. Морщины на его лице разгладились, губы растянулись в жестокой улыбке. Он медленно повернулся к требушету, провел рукой по массивной деревянной раме, словно лаская любимого коня.

– Гори, Искер, гори, – произнес хан со злобой в голосе, глядя на пылающую степь, как будто уже видел перед собой свою мятежную столицу. – Сгори весь. Я отстрою тебя заново.

Карачи стоял чуть поодаль и внимательно наблюдал за своим повелителем. В глазах хана плясали отблески далеких костров, лицо исказила гримаса ненависти и торжества. Мурза покачал головой – временами Кучум казался ему совсем безумным. Эта одержимость местью, это желание уничтожить собственную столицу, лишь бы выкурить оттуда казаков… Но Карачи молчал. Он знал, что в такие моменты лучше не перечить хану. Да и пусть он станет безумным… тогда будет проще заменить его и никто не станет возражать.

Алексей тем временем продолжал:

– Мы можем метать не только горшки с зажигательной смесью, великий хан. Можно наполнить сосуды известью – если попадет в глаза, то ослепит. Можно дохлых животных кидать, чтобы заразу и вонь распространить. Можно даже ульи с разъяренными пчелами… Так делали в Европе…

– Хватит, – прервал его Кучум, поворачиваясь к инженеру. – Подготовь как можно больше снарядов. Жира, живицы, горшков – всего. Нам нужно несколько таких машин. Чтоб с запасом. Ермак хитер.

– Конечно, великий хан, – поклонился Алексей. – Я уже обдумал это. Требушет будет стоять на границе атаки казацких пушек и может пострадать от их ядер. Но не беда – мы на месте отстроим новый, если понадобится. Конструкция простая, материалы есть. А уж жира и живицы у нас точно будет больше, чем у Ермака пороха.

– Сколько машин сможешь построить к весне? – спросил Карачи.

– При достаточном количестве работников – пять, шесть, даже больше. Главное – найти подходящие деревья для метательных балок, ну и металл – его у нас не так много. Нужны прямые стволы лиственницы, без сучков, длиной в десять саженей. Остальное проще. Но мы сможем делать такие машины и у Искера, когда придем к нему.

Кучум кивнул, явно довольный услышанным. Он еще раз окинул взглядом требушет, потом перевел взгляд на все еще горящую степь.

– Карачи, выдели ему сотню человек. Пусть строит. И обеспечь всем необходимым – деревом, железом, веревками и всем остальным. К первой траве хочу видеть много таких машин. И смолу с жиром пусть люди добывают. Как можно больше!

– Будет исполнено, великий хан, – поклонился мурза. – Буду смотреть, что делается, каждый день. Такого оружия Сибирь еще не видела.

Алексей тоже поклонился, а затем начал деловито начал отдавать распоряжения работникам на татарском языке, которым он владел весьма хорошо.

Ветер усилился, разнося по степи черный дым от догорающих костров. Снег вокруг них растаял, обнажив мертвую почерневшую землю. Кучум еще долго стоял, наблюдая за этой картиной разрушения, и улыбка не сходила с его обветренного лица. В его воображении уже полыхал Кашлык, горели дома изменников-татар, что приняли сторону казаков, метались в огне и дыму ермаковы стрельцы. Сегодня он поверил в свою победу больше, чем когда-либо за последние дни.

Солнце клонилось к закату, окрашивая заснеженную степь в кровавые тона. Зловещий требушет высился на фоне алого неба как грозное предзнаменование грядущей беды. Его длинная тень падала на землю, словно черная стрела, указывающая путь к Кашлыку.

* * *

…Я зашёл в свою стеклодувную мастерскую. Зима в покорённой столице Сибирского ханства тянулся медленно. Я вернулся к своей недавней идее о том, что нам необходима своя сибирская «валюта». Нужны были «стекляшки», как презрительно называли их в моём времени, но здесь, в шестнадцатом веке, они станут драгоценностью для остяков и вогулов.

Толкнув тяжёлую дверь, я вошёл в тепло. Печь, сложенная местным мастером по моим указаниям из речной глины и камня, уже раскалилась – Семён, молодой казак, один из тех, кто был приставлен мне в помощники, с утра подкидывал дрова. В углу громоздились мешки с речным песком, который мы намыли ещё осенью, пока Иртыш не встал. Рядом – короба с золой от костров, горшки с поташом, который выварили из древесной золы по моей памяти.

– Максим, – кивнул Семён, – печь готова, как велели. Тигли проверил – целые все три.

Я подошёл к рабочему месту – грубо сколоченному столу, где разложил свои «сокровища». Медная стружка, наскобленная с котлов и старых блях – её охотно отдавали казаки, не понимая ценности. Железная окалина из кузни. Горстка свинцовых обрезков – это уже труднее было добыть, пули берегли, но кое-что перепало от переливки. Каменная крошка – яшма с берегов Иртыша, растёртая в пыль между двумя камнями. И мой особый секрет – высушенные до хруста травинки степного ковыля и перья уток, что били казаки на обед.

Первым делом я занялся подготовкой шихты. В деревянной ступке растирал песок с золой и поташом, добиваясь однородности. Песок наш был не чистый – с естественными примесями железа, что давало стеклу зеленоватый оттенок. Это я понял ещё при первых плавках, когда вместо прозрачного стекла получал бутылочно-зелёную массу. Теперь использовал это как преимущество.

– Семён, подай-ка тот тигель, что поменьше, – велел я, засыпая первую порцию шихты.

Работа с добавками требовала особой осторожности. Я не кидал медную стружку прямо в расплав – так она либо сгорала, либо оседала комками. Вместо этого делал фритту – предварительную смесь. Брал небольшую порцию уже готового стекла, растирал в крошку и аккуратно подмешивал к ней медную пыль. Эту смесь осторожно прогревал у края печи, давая частицам «познакомиться» с жаром. Только потом добавлял к основной массе.

Первая партия пошла на простые бусины с медью. Расплав приобрёл глубокий сине-зелёный цвет, напоминающий воду Иртыша в солнечный день. На понтию – длинную железную трубку, что выковал ранее, – я набирал небольшую каплю стекла. Вокруг тонкой металлической спицы, смазанной мелом, чтобы не прилипала, формовал бусину. Вращал, вращал, давая массе принять правильную форму. Потом осторожно снимал со спицы и клал в ящик с золой для медленного остывания.

– Гляди внимательно, – говорил я Семёну, который следил за каждым движением. – Если сразу на холод вынести – треснет. Стекло должно остывать постепенно, как человек после бани.

Вторая партия была сложнее. Я решил попробовать технику слоения. Сделал маленькую прозрачную каплю-основу, потом посыпал её железной пылью, смешанной с толчёной яшмой. Мелкие частицы прилипли к горячей поверхности. Затем набрал на понтию ещё прозрачного стекла и аккуратно накрыл первый слой, как одеялом. Края оплавил, запечатывая включения внутри. Получилось удивительно – внутри бусины словно застыли искры звёзд, мерцающие красноватые и зеленоватые точки на прозрачном фоне.

– Колдовство какое-то, – прошептал Семён, разглядывая готовую бусину через несколько часов, когда достали её из золы.

– Не колдовство, а умение, – усмехнулся я, хотя сам был доволен результатом.

С органикой вышла загвоздка. Первые попытки провалились – травинки сгорали полностью, оставляя только пузыри. Тогда я изменил подход. Взял тончайшее пёрышко, высушенное до состояния пергамента, положил на горячую стеклянную основу и мгновенно накрыл вторым слоем. Перо не сгорело, а карбонизировалось, оставив внутри тончайший узор из углистых прожилок – как морозный рисунок на окне, только чёрный на прозрачном фоне.

– Будто птица там, – восхищённо выдохнул Семён.

К полудню я освоил ещё один приём – скрутку. Взял две заготовки: одну прозрачную, другую с железом, зелёную. Нагрел обе до пластичности и аккуратно скрутил вместе, как тесто на калач. Потом из этой скрученной массы формовал бусины. Внутри каждой получалась спираль, похожая на улитку или водоворот.

Свинец берёг для особых изделий. Добавлял совсем чуть-чуть – на кончике ножа. Стекло становилось молочно-жёлтым, тёплым, как мёд на солнце. Работать с ним было легче – текло плавнее, формовалось охотнее. Но я знал – такое стекло хрупче обычного, потому делал из него только самые дорогие вещи: крупные подвески в форме капель, кольца, амулеты с вплавленными узорами.

Не всё шло гладко. Часть бусин трескалась при остывании – значит, поспешил, не дал равномерно остыть. Другие получались с пузырями – это когда добавки были влажными или я слишком резко подавал крошку в расплав.

– Максим, опять лопнула! – расстроенно сообщал Семён, проверяя очередную партию.

– На переплав пойдёт, – отвечал я философски. – Стекло – материал терпеливый, прощает ошибки.

Особенно досадно было, когда пережигал медь. Вместо красивого сине-зелёного получался грязно-бурый цвет. Такие бусины тоже шли в переплав, но медь была потеряна безвозвратно. Потому удачные партии с медными включениями я берёг особо – знал, что за них дадут хорошую цену, как за «эксклюзивный» товар.

К вечеру мастерская наполнилась готовыми изделиями. На столе, выстланном войлоком, лежали россыпи бусин всех оттенков зелёного – от почти прозрачного салатового до глубокого бутылочного. Отдельно – «звёздные» бусины с металлическими включениями, мерцающие в свете лучины. Молочно-жёлтые свинцовые подвески, тёплые и притягательные. Бусины с «душами птиц» – так Семён называл те, что с карбонизированными перьями внутри.

Но больше всего меня радовали сложные изделия – те, где я комбинировал техники. Вот бусина-глазок: в центре спираль из зелёного и прозрачного стекла, вокруг – слой с медной пылью, дающий синеватый отлив. А вот подвеска-капля: основа из свинцового стекла, внутри – веточка ковыля, превратившаяся в дымчатый узор, а поверх – россыпь яшмовых искр под прозрачной оболочкой.

Я взял одну из самых удачных бусин – крупную, с зелёно-голубыми разводами и золотистыми искрами внутри. Поднёс к окну, где ещё теплился закатный свет. Бусина вспыхнула, заиграла, словно в ней жил собственный огонь.

– Семён, – позвал я помощника, – сходи-ка к Ермаку. Скажи, что первая партия товара готова. Пусть придет, покажу, что у нас получилось.

Парень убежал, а я остался в мастерской, перебирая стеклянные сокровища. В моё время такие бусы стоили бы копейки, разве что ручная работа добавила бы цены. Но здесь, в Сибири шестнадцатого века, они станут валютой, откроют двери в чумы и юрты, помогут наладить мирную торговлю с местными племенами.

Отдельно я откладывал бусины с браком – пузырьки, неровности, странные цвета от неудачных экспериментов. Даже они найдут своего покупателя. Остяки и вогулы никогда не видели стекла, для них и кривоватая бусина с пузырём внутри будет чудом.

В печи ещё оставался расплав – последняя порция дня. Я решил попробовать кое-что новое. Взял охру, растёр в тончайшую пыль, смешал с каменной крошкой. Добавил к прозрачному стеклу, размешал. Цвет получился удивительный – медово-янтарный, с красноватыми проблесками. Из этой массы сделал несколько крупных бусин и одну подвеску в форме солнца – круглую, с расходящимися лучами.

Когда стемнело окончательно, в мастерскую вошли трое – сам Ермак, Иван Кольцо и Матвей Мещеряк. Я разложил перед ними готовые изделия, разделив по типам и цветам.

Ермак взял «звёздную» бусину, повертел в пальцах, поднёс к свече. Искры внутри вспыхнули, заплясали.

– Добро, – коротко сказал атаман. – Делай, будем менять их на все, что нам нужно.

Они ушли, забрав несколько образцов, а я остался доделывать последнюю партию. Янтарные бусины остывали в золе, и я знал – получились удачными. Завтра начну новый день, новые эксперименты. Может, попробую добавить сажу для получения дымчато-серого стекла? Или растолочь малахит, если найду, для настоящего изумрудного цвета?

За окном выла пурга, но в мастерской было тепло. На столе сверкали разноцветные бусины. В конце концов, именно так и должна происходить настоящая колонизация – через обмен, а не только через завоевание.