Текст книги "Военный инженер Ермака. Книга 3 (СИ)"

Автор книги: Михаил Воронцов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 15 страниц)

– Дело грязное, спору нет, – сказал я. – Но без него нам не выстоять. Ермак пообещал наградить лучших после победы.

Принялись за работу. Я разметил четыре ямы, по два на три метра, глубиной полтора. Объяснил: на дно – солома для дренажа, дальше слоями навоз, земля, зола. Каждый слой поливать мочой, раз в неделю осторожно перелопачивать, чтобы воздух поступал. Через полгода будем выщелачивать и выпаривать.

На этом пока и остановились.

Я ушел, оставив рабочих с Тихоном Родионовичем. Вернулся в мастерскую, но там было много людей, стоял шум, а мне хотелось поразмышлять. Поэтому я пришел в свою избу. Даша находилась, как обычно в середине дня, в лекарне, поэтому меня никто не отвлекал.

У меня возникла мысль: а что если не просто закопать навоз в яму и ждать год, пока всё это перепреет, а ускорить процесс? В деревнях были навозохранилища, где куча навоза греется сама собой. Я знаю, что в гниющей массе идёт реакция, выделяется тепло. Так почему бы не помочь этому теплу удержаться?

Я набросал схему: несколько ям в земле, но не под открытым небом, а внутри деревянного сарая. Стены из брёвен, крыша соломенная, щели законопачены мхом или чем-то еще. Снаружи сарай тесно примыкает к печи. Печь можно топить не так уж сильно – пусть она греет сам воздух внутри и стену. В ямах будет не минус тридцать, как на улице зимой, а ноль, или даже плюс пять. Для процесса этого хватит. Тогда масса не встанет колом, а будет продолжать зреть всю зиму.

Мысль казалась простой и очевидной, но в то же время чертовски смелой. Я знал, что для выделения нитратов нужны бактерии, а бактерии не любят мороз. Значит, единственный способ – не дать мерзлоте всё заморозить. В условиях Сибири это выглядело почти чудом, но чудом, которое можно устроить руками.

Я прикинул расчёты. Обычная селитряница размером два на три метра, глубиной полтора, давала пятнадцать -двадцать пять килограммов сырой селитры за год. У нас ямы уже выкопаны четыре штуки. В идеале, к следующей осени можно было рассчитывать на шестьдесят–сто килограммов. Но если мы устроим «тёплый сарай», то процесс не остановится зимой, и первые партии можно будет добыть уже к маю. Пусть не весь объём, но хотя бы двадцать–тридцать килограммов. Это уже что-то!

Я зашёл в избу к Ермаку. Услышав скрип двери, поднял голову. С ним был еще и Мещеряк.

– Ну что, Максим, опять со своими мудрёными мыслями?

Я опёрся на стол и развернул бумагу с наброском.

– Смотри. Это не просто ямы. Это селитряные сараи. Если сделать навес, утеплить стены и поставить печи, процесс не остановится зимой. Весной мы сможем получить первую партию.

– Печи? – Ермак нахмурился. – Дрова жечь ради вони? Да люди меня проклянут.

– Дров уйдёт не очень немного, – возразил я. – Не костры палить, а просто греть стенку.

Мещеряк, сидевший в углу, покосился на меня:

– Ну а если твоя задумка не сработает? Будем только вонь терпеть да дрова жечь зря.

Я глубоко вздохнул.

– Тогда к осени получим селитру обычным порядком. Мы ничего не теряем. Но если выйдет, как я думаю, то уже весной у нас будет тридцать килограммов. Если найдем серу, это три сотни выстрелов из пушек или до десяти тысяч зарядов для пищалей. Представьте себе: татары пойдут в наступление, а у нас снова гремит огонь.

Повисла тишина.

– Ты говоришь складно, – наконец сказал Ермак. – Ладно. Попробуем. Но люди будут недовольны.

…Через неделю на восточной окраине Кашлыка появится новый сарай. Длинный, низкий, с крышей из дерева и соломы. Внутри – четыре ямы, каждая укрыта настилом. Я прикажу уложить дно соломой, насыпать слой золы, сверху навоз, перемешанный с землёй и кухонными отбросами. Всё это надо будет поливать водой и мочой, чтобы не пересыхало. Запах будет – просто ужас, но деваться некуда.

Я объясню людям, как ухаживать за массой: раз в неделю ворочать, следить, чтобы не пересыхало. Снаружи к сараю будет примыкать печка, которую придется зимой топить раз в день, чтобы внутри держалась плюсовая температура.

…Таким образом, очередная маленькая победа.

На все твои средневековые хитрости, господин Кучум, мы найдем чем ответить, думал я, сидя на бревне. Эх, найти бы еще серу. Ну да ладно, жаловаться не будем. Приходите, татары, по весне. Встреча будет просто зажигательной. Настоящая огненная вечеринка.

Я думал это, сидя на бревне напротив будущего «селитряного сарая», и тут услышал доносящиеся от городских ворот…

– Стой! – со злостью закричал кто-то.

А потом раздался выстрел.

Глава 8

* * *

…Холодный ветер трепал полотнища ханских шатров, раскинутых в лесной глуши в тридцати верстах от Кашлыка. Сосны и ели окружали стан плотной стеной, словно пытаясь укрыть ставку хана Кучума. Дым от костров поднимался к серому небу, теряясь среди мохнатых ветвей. Воины-татары сидели у огней небольшими кучками, негромко переговариваясь и изредка поглядывая в сторону большого шатра, где находился их повелитель.

Кум-Яхор брёл сквозь чащу, цепляясь пальцами за шершавую кору. Его одежда, ещё утром бывшая священным облачением шамана, высохла у костра, но вид у нее был теперь жалкий, словно ее владелец побывал на том свете и вернулся обратно.

Впрочем, все почти так и случилось.

Татарские дозорные заметили его издали – трудно было не увидеть человека, который идет, не прячась. Двое воинов преградили путь, направив сабли ему в грудь.

– Мне нужно к хану, – прохрипел Кум-Яхор на татарском. – Скажите Кучуму: старый вогул принёс вести.

Воины переглянулись. Молодой по прежнему недоверчиво смотрел на шамана, но второй, постарше, всмотрелся в измождённое лицо и решил доложить о появлении близ лагеря постороннего.

– Жди здесь, – велел он и направился к ханскому шатру.

Кум-Яхор сел на поваленное дерево. Ему было холодно, но ещё сильнее жгло предательство родичей – он называл это именно так. Сорок зим он был голосом духов, вел охотников тайными тропами, лечил и провожал умерших. И всё рухнуло в один день.

Из шатра вышел воин и жестом подозвал его. Кум-Яхор поднялся, прошел за ним, и, откинув тяжёлый полог, шагнул внутрь.

В шатре было жарко от жаровен. На коврах полулежал хан Кучум. Справа от него сидел мурза Карачи – его хитрая улыбка хорошо виднелась в полутьме шатра.

Кучум окинул взглядом жалкую фигуру и усмехнулся.

– Вот как встречает татарский хан своих помощников, – сипло произнёс Кум-Яхор, тяжело опускаясь на колени. – Еще вчера я чудом не дал утащить себя существам нижнего мира, которые решили, что мне пора к ним.

– Ты сам выбрал свою судьбу, – спокойно ответил Кучум. – Ты умный человек, и знал, на какой риск идешь. Я не звал тебя, ты сам пришёл с вестями о казаках. Что случилось? Почему ты здесь?

Шаман поднял голову. Его глаза горели странным, почти безумным огнем.

– Ермак рассказал моему народу, что я сообщил тебе о движении казаков. В засаде на реке должен был погибнуть один из вогулов. Старейшины решили, что я нарушил закон предков, хотел привести одного из своих в руки смерти и предал нейтралитет. Они кинули меня в омут. Но духи воды не приняли меня. Я выплыл и пришёл сюда.

– Жестоки твои родичи, – заметил Карачи с тенью усмешки.

– Не жесточе ваших, – огрызнулся шаман.

Кучум задумчиво погладил бороду.

– Зачем ты пришёл? Что может дать хану изгнанный шаман? Я, конечно, тебя не брошу. Ты, если не захочешь куда-то уйти, можешь оставаться среди нас, у тебя будет вдоволь еды, и спать ты будешь в теплом шатре, на мягких шкурах. Я помню твою помощь. Но, судя по твоему лицу, ты хочешь чего-то другого. В твоих глазах горит пламя мести. Не так ли?

Кум-Яхор выпрямился. В этот миг в нём снова проступил тот самый человек, что некогда внушал уважение и страх.

– Я знаю свой народ, – сказал он твёрдо. – Знаю, как думают вогулы, чего боятся, во что верят. Я знаю каждую тропу, каждое святое место, каждого духа-хозяина.

– Вогулы держат нейтралитет, – перебил Карачи. – Какая от них польза?

– А если они перестанут быть нейтральными? – в голосе шамана зазвенели хищные нотки. – Если возненавидят казаков настолько, что сами начнут охотиться на них?

Кучум подался вперёд. Карачи удивленно поднял брови.

– Продолжай, – велел хан.

– Ермак не трогает мирных без нужды, – возразил мурза. – За что вогулы будут ему мстить?

Кум-Яхор усмехнулся, и страшная усмешка перекосила его лицо.

– Ермаку и не нужно проливать кровь. Достаточно, чтобы вогулы поверили, будто это сделал он.

В шатре повисла тишина. Кучум прикрыл глаза, Карачи неотрывно следил за шаманом.

– Ты предлагаешь обмануть? – медленно произнёс хан.

– Я предлагаю войну чужими руками, – ответил Кум-Яхор. – Если вогулы пойдут на войну, Ермаку будет очень плохо. Лесная война – не полевая битва. Смерть будет приходить из-за каждого дерева, стрелы полетят из ниоткуда, древние проклятия будут насылать на людей болезни.

– Но твой народ изгнал тебя, – заметил Кучум. – Они не станут слушать предателя.

– Мне и не нужно, чтобы они слушали меня, – покорно склонил голову шаман. – Достаточно, чтобы они возненавидели Ермака. Каждый охотник, каждая женщина, каждый ребёнок будет желать казакам смерти.

Кучум распрямился. Карачи придвинулся ближе. В шатре стало так тихо, что слышно было потрескивание углей и крик ворона снаружи.

– Как же это сделать? – голос хана прозвучал очень заинтересованно.

Шаман поднял голову. В его глазах плясали отблески пламени, превращая лицо в жуткую маску.

– Я знаю, как, – сказал он.

* * *

…Услышав выстрел, я вскочил и побежал к воротам. Из оружия у меня с собой был только засапожный нож, но оставаться в стороне я не мог. У ворот уже собралась толпа.

На земле, за стеной Кашлыка, лежал человек в татарском халате, под ним растекалась тёмная лужа. Пуля вошла между лопаток – стрелок не промахнулся.

Купец. Один из многих, которые приплывали на лодках в городок и привозили с собой товары. Имя его я не знал, только запомнилось, что он торговал шкурами.

– Что тут стряслось? – раздался знакомый властный голос.

Толпа расступилась. Сюда шел Ермак, за ним спешили сотники.

– Купца застрелили, батька, – доложил охранявший ворота казак. – Вот Митрофан стрелял, – он кивнул на пищальника на стене.

– За что? – нахмурился Ермак.

Прохор уже присел возле тела, обшаривая карманы. Его человек, молодой казак Федька Лисица, торопливо заговорил:

– Я за ним глядел, как велел Прохор. Купец с утра возле острога крутился, с охраной всё пытался поговорить. А затем, похоже, как прознал про… – Федька замялся, бросив взгляд на атамана, – про важного гостя нашего, сразу кинулся к лодке. Товар бросил, только самое ценное забрал. Мы его остановили – он нож схватил и побежал к воде. Митрофан и выстрелил.

Речь шла, понятное дело, про Якуб-бека. «Важный гость». Ну да, важный. И гость, как его еще назвать.

– Стало быть, лазутчик? – Мещеряк сплюнул. – Кучумов пёс?

Лиходеев кивнул:

– Похоже на то. Наверное, он давно на хана работал. Хорошо прятался, мы его за обычного торговца принимали. А как прознал про Якуба – перепугался. Решил, что тот знает про него. Вот и решил бежать, пока его не раскрыли. Да заметался и сгубил себя.

* * *

Юрта мурзы Карачи стояла поодаль от ханской ставки. Внутри горел очаг, бросая неровные тени на войлочные стены. Карачи сидел на богато расшитых подушках, его острый взгляд изучал старого вогула, который сидел напротив него.

– Понимаешь, почему Кучум сказал, чтобы я занялся тем, что ты ему предложил?

Губы Кум-Яхора растянулись в улыбке.

– Нет, – сказал он с некоторым вызовом.

– Подумай, – тоже улыбнулся Карачи. – Подумай хорошенько. Ты ведь старый и мудрый. И смерть тебя не берет. Хотя, если ей помочь, то у нее получится увести тебя в подземный мир. Но если ты будешь правильно себя вести и все понимать, ее никто не позовет. Как же мне поступить?

– Думаю, что ее звать не стоит, – улыбнулся Кум-Яхор. – Я только что побывал в ее объятиях, и они очень холодны. Чего ты хочешь, мурза?

Карачи усмехнулся и налил себе кумыса из серебряной чаши.

– Кучум пообещал тебе еду и защиту, но ты же понимаешь, что сейчас ты никому не нужен. Да, твое предложение… интересно. Но велик шанс того, что могут узнать, что ты жив и с нами. Поэтому есть риск, что вогулы поймут, чьих рук это дело. И тебя будет проще снова отправить в темные дали, чем кормить и охранять.

– Я много чего могу, – хмыкнул шаман. – Когда я был с вогулами, то не мог быть близок с темными духами. Но теперь все иначе. То, что я вам предложил – не последняя моя мысль.

– И все-таки подумай о том, что я сказал, – улыбнулся Карачи. – Какими бы умными твои мысли не были, риск от твоего присутствия здесь может все перевесить.

– И что же делать? – по-прежнему спокойным голосом спросил шаман.

Спокойным, потому что он умел скрывать свои эмоции.

Карачи встал и подошел к шаману, обходя его по кругу, как волк обходит добычу.

– Видишь ли, Кум-Яхор, если ты хочешь, чтобы у тебя все было хорошо – то есть, чтобы ты не кормил рыб на дне реки – ты должен стать моим человеком. Моим доверенным лицом. Глазами и ушами там, где я сам быть не могу.

– Зачем тебе это нужно, мурза? – спросил шаман.

Карачи остановился и посмотрел на старика сверху вниз.

– Хороший вопрос. Что ж, отвечу. Я получаю того, кто не связан местными узами верности. Того, кто зависит только от меня.

Он вернулся к своему месту и сел.

– Меня здесь очень не любят. Окружение хана считает меня выскочкой. Говорят за спиной, что я слишком молод, слишком дерзок. Что хан слушает только меня, а это неправильно. Старые беки и мурзы шипят, как змеи, когда я прохожу мимо.

Кум-Яхор долго молчал, потом его глаза словно потемнели, и он пристально посмотрел на Карачи.

– Я вижу… – начал он медленно. – Вижу, что ты очень умный, мурза Карачи. Умнее всех, кто окружает хана. Ты по праву занимаешь свой высокий пост. Духи показывают мне…

Шаман закрыл глаза и покачался. Карачи подался вперед. С обычной своей улыбкой, но явно заинтересованный.

– Что говорят тебе духи, старик?

– Вижу… великое будущее. Ты мог бы стать преемником хана Кучума. Когда придет время, когда старый хан уйдет к предкам. Никто не справится с Сибирью лучше тебя. Ни сыновья Кучума, никто. Только ты. Вижу… вижу тебя на троне, и вся Сибирь склоняется перед тобой. От Урала до великих восточных рек.

Карачи откинулся назад, и на его губах заиграла довольная улыбка.

– Ты правильно говоришь, шаман. Очень правильно. – Он отпил из чаши и задумчиво посмотрел на огонь. – Кто знает, что случится в будущем? Сейчас казаки Ермака идут по нашей земле, хан стареет с каждым днем, а его сыновья… кто знает, какая у них судьба.

Мурза встал и подошел к выходу из юрты, откинул полог и посмотрел на темнеющее небо.

– Времена меняются, Кум-Яхор. Старый мир уходит. Русские приносят порох и ружья, а мы все еще держимся за луки и сабли. Нужен кто-то, кто понимает новое время. Кто-то, кто может и воевать, и договариваться. Кто-то вроде меня.

Он повернулся к шаману.

– Итак, твой выбор, старик. Служить мне и жить, видеть своими глазами, как сбудутся твои пророчества. Что скажешь?

Кум-Яхор склонил седую голову.

– Я буду служить тебе, мурза Карачи. Мои глаза – твои глаза. Мои уши – твои уши. Духи показали мне твою судьбу, и я хочу быть рядом, когда она исполнится.

Карачи кивнул.

– Мудрое решение. Встань. С этого дня ты под моей защитой. Никто не посмеет тронуть тебя без моего приказа. Но помни – предашь, и смерть в реке покажется тебе милосердием по сравнению с тем, что я с тобой сделаю.

– Я понимаю.

Старый шаман снова закрыл глаза, и в юрте воцарилась тишина, нарушаемая только треском поленьев в очаге. Где-то вдали выл волк, и этот вой казался предвестником грядущих перемен, которые навсегда изменят судьбу Сибирского ханства.

* * *

Густой туман стелился между стволами вековых кедров, когда мурза Карачи и Кум-Яхор шли по едва заметной тропе. Позади двигались десять татарских воинов в кожаных доспехах. Между мурзой и шаманом семенил переводчик – худощавый татарин с бегающими глазами, владевший множеством местных языков.

Лес молчал. Даже птицы затаились, чуя неладное. Карачи остановился на краю небольшой поляны, заросшей жухлой травой и окружённой елями. На противоположной стороне, у поваленного ствола, сидели пятеро русских – оборванные, заросшие, с глазами загнанных зверей. Завидев татар, они медленно поднялись, сбившись плотнее.

– Это они? – спросил Карачи, не сводя взгляда с бродяг.

– Они, господин мурза, – сказал переводчик. – Они сами предложили нам свою помощь.

– После того, как поняли, что здесь им делать нечего, а до Москвы добраться сил не хватит, – усмехнулся Карачи.

Затем кивнул:

– Спроси их имена. И откуда они.

Переводчик нахмурился, шагнул к русским и заговорил, коверкая слова:

– Мурза Карачи хочет знать ваши имена. Говорите по очереди. И как здесь оказались.

Первым выступил коренастый мужик с медвежьей походкой:

– Андрей я. Андрей Косолап. Из Вологды. Приказчика убил. С охотниками за Камень ушёл, да отстал. Вот и оказался здесь.

Вторым заговорил высокий жилистый мужчина:

– Фёдор Серпуховец. Лихим кличут. Стрелец был в Казани, за пьянство и драки сослали. Из острога сбежал. В Сибири долго кочевал.

Третий был, сутулый, со скособоченной рожей.

– Михайло Кривоног. Из Нижнего Новгорода, дьячка сын. Воровстве церковном обвиняли – бежать пришлось. Грамоте обучен: могу читать и писать.

Четвёртый – крепкий, с чёрной бородой, – коротко бросил:

– Игнат Чернобород. Из-под Мурома. Шайку держал, обозы на Волге грабил. Воеводы пришли – людей моих перебили. Остатками за Камень ушёл, да всех растерял в стычках.

Последний, низкий, коренастый, с мозолистыми руками, сказал тихо:

– Савелий Плотник. Ремесленник я, руками работать умею. В поджоге двора обвинили – бежать пришлось.

Карачи шагнул вперёд. Его богатый халат, расшитый серебряными нитями, резко контрастировал с лохмотьями русских. Он заговорил, и переводчик передал:

– Русские, вы теперь среди татар. Как вам живётся?

Бродяги переглянулись. Первым ответил Фёдор Лихой:

– Хорошо живём, господин мурза. Кормят, не обижают. Спасибо за милость. Всяко лучше, чем в лесу, как звери дикие. Поначалу страшновато было, конечно, а сейчас – нет. Спасибо великому хану за все!

Остальные согласно закивали.

Карачи довольно улыбнулся.

– Запомните: будете выполнять приказы – останетесь живы, будет пища и кров. Может, и награда. Но ослушаетесь – умрёте медленно. Предателей мы наказываем жестоко. Вы видели.

Русские побледнели. Они действительно видели – и посаженных на кол, и обезглавленных. И знали, насколько легко здесь оказаться в немилости.

– Ясно? – холодно спросил мурза.

– Ясно, господин, – ответили хором.

– Теперь слушайте шамана, – добавил Карачи.

Кум-Яхор поднял голову. Его голос шуршал, как сухие листья:

– Духи леса шепчут о вас. Вы потеряли землю и богов. Но у вас есть шанс обрести новую жизнь. Не упустите его. Я скажу, что вам нужно сделать. И горе вам, если узнает об этом кто-то еще.

Шаман обвёл их взглядом. Русские переминались с ноги на ногу и со страхом посматривали на мурзу и шамана. Татарские воины стояли неподвижно, держа ладони на рукоятях сабель. Лес вокруг затаил дыхание.

Кум-Яхор заговорил уже по-татарски, и переводчик передал:

– Хан Кучум знает о вас. Он знает, что вы предали своих. Но знает и то, что предатель, которому некуда идти, может стать самым верным слугой. У вас нет выбора: или служба, или мучительная смерть, – произнес мурза.

– Вы поняли? – добавил он.

– Да, – закивали бродяги.

– Ждите. Вас накормят. Скоро все узнаете. Запомните: глаза хана видят всё, уши хана слышат всё. А потом мы с вами еще поговорим, скажем, что нужно сделать.

Русские поклонились неуклюже и ушли в лес. Карачи усмехнулся:

– Жалкие псы. Но и бешеная собака может укусить врага, если её натравить.

Кум-Яхор кивнул:

– Отчаяние делает людей послушными. Эти пятеро уже мертвы для своего мира. Но страх и жажда жизни – хорошее начало.

Карачи махнул рукой, и отряд двинулся обратно.

* * *

Глава 9

* * *

Московское утро выдалось холодным – осень уже стояла у порога. Караул Спасских ворот поднял бердыши и расступился. Приказной дьяк, худой, в лисьем воротнике, долго вертел в руках грамоту с печатью, поднося её то к глазам, то к свету, словно проверял подлинность не только бумаги, но и самого права казачьего сотника переступить священный порог. Наконец, он коротко кивнул.

– Велено пустить.

Черкас Александров, пригладив усы, снял шапку, перекрестился на икону над створкой – Спас Нерукотворный смотрел строго, но милостиво – и переступил порог.

Гулкий двор Кремля встретил смешением запахов: воска от множества свечей в соборах, едкого дыма от печных труб и мокрой шерсти от бесчисленных шуб и кафтанов. Где-то на колокольне Ивана Великого тянули мерный, долгий звон – не то к заутрене, не то к какому-то дворцовому сбору. Звук разносился над белокаменными палатами, отражался от золочёных куполов, словно небесный глас напоминал всем входящим о величии места.

Черкас шагал в новом кафтане из алого сукна – он вез его, не надевая, с Кашлыка, тщательно спрятав от непогоды.

– В столицу – не в рваной походной, – напутствовал его Ермак. – Там на одежду смотрят прежде, чем в глаза заглянут.

Кафтан сидел ладно, но непривычно – плечи стягивало от жёсткого воротника, а медные пуговицы казались тяжёлыми, как грузила. Кожаный пояс, сабля в ножнах с насечкой, нож булатный – всё это сняли ещё у ворот. Стрелец с рыжей бородой долго и внимательно описывал каждую вещь, словно это было не оружие воина, а драгоценности.

– Сабля кривая, турецкой работы, на клинке насечка, ножны кожаные с медью, темляк шёлковый…

Оружие унесли в караульную – «получишь при выходе, коли всё мирно пройдёт». На поясе остался только мешочек с грамотами, где сургучные печати хвостами свисали наружу – вот что теперь было оружием важнее стали.

Проводник – молчаливый подьячий с гусиным пером за ухом и чернильным пятном на щеке, вёл его через сенцы и переходы к приказным избам. Ноги тонули в толстых половиках, стены были обиты сукном, в углах теплились лампады перед тёмными ликами святых. В одном из переходов навстречу прошла процессия – боярин в собольей шубе, за ним человек десять челяди. Подьячий прижался к стене, потянул за рукав и Черкаса. Боярин прошёл, не удостоив их взглядом, только полы шубы взметнулись, обдав запахом дорогих благовоний.

До зимы было еще далековато, но шуба для московских бояр была не только одеждой, но и показателем статуса. А ради него можно и жару потерпеть.

– Разрядный приказ, – бросил проводник негромко, останавливаясь перед массивной дубовой дверью с железными скобами.

Там, объяснил он скороговоркой, положено отмечать ратных людей, записывать их, назначать на должности, определять жалованье.

– По чьим делам – земля, служба, воинские чести и вины, – добавил он, словно читал по памяти из какого-то устава.

Черкас видел такие избы в Перми у Строгановых, и в других местах, где писцы так же скребли перьями, записывая в толстые книги имена служилых, привезенные товары и прочее. Но московская изба была иная – потолки выше человеческого роста в два раза, печи выбелены известью до сияния, окна не с мутной слюдой, а с настоящим стеклом, через которое виден двор с суетящимися людьми.

На стенах – образа в серебряных окладах с каменьями, перед ними лампады с ровным огнём, не чадящие, на чистом масле. Даже воздух иной – не просто тёплый, а какой-то важный, пропитанный значительностью происходящего.

В приёмной было людно и душно. У стен на лавках сидели и стояли просители всех мастей: боярские люди в дорогих кафтанах перешёптывались о каких-то поместных делах; городовые головы из северных уездов – бородатые, основательные – молча ждали своей очереди.

В углу примостился татарин-толмач в полосатом халате, перебирая чётки и что-то бормоча себе под нос; рядом с ним бородатый литвин в тёмной шапке изучал какую-то грамоту, водя пальцем по строчкам. Все говорили полголоса, как в церкви, и от этого многоголосого шёпота создавалось ощущение улья, где каждая пчела занята своим делом.

Посередине длинного стола, покрытого красным сукном, восседали дьяки – трое пожилых, с седыми бородами, и двое помоложе. Перед ними горами лежали свитки, грамоты, челобитные. Они раскладывали дела, как купцы товар: «ясак с верхотурских волостей» – в одну стопку, «служилым людям на корм и жалованье» – в другую, «о бунте в пермском уезде» – в третью. На каждом свитке ставились заглавья киноварью, тянулись восковые печати на шёлковых лентах – красных, синих, зелёных.

Черкас подошёл к столу, дождался, пока один из дьяков поднимет на него взгляд, и, представившись, отдал грамоты: строгановскую «о послании казачьего атамана с войском на присоединение Сибири к Царству Русскому», Ермака – «об отправке сотника Черкаса Александрова в Москву с вестями о взятии Сибирского царства», список добычи, составленный самим Ермаком неровным почерком, письмо от отца Игнатия – «о крещении остяков и вогулов и о нужде в церковных книгах и утвари».

Дьяк принял бумаги, пробежал глазами печати, кивнул младшему, и тот начал заносить в книгу: «Явился в Разрядный приказ казачий сотник Черкас Александров…»

– Сядешь в сторонке, сотник, – шепнул подьячий, тот самый, что привёл их. – Государев указ на допуск есть, окольничий Никита Романович наряд скажет, когда будет твой черёд. Смирно сиди, не болтай, на бояр не пялься.

Черкас сел у стены, на лавке, где теплился жар от печи. Кафтан на плечах казался тяжёлым, чужим, словно не одежда, а трофейный доспех не по размеру, отчего в нем двигаться тяжело и непривычно.

В груди было тесно – не то от духоты, не то от волнения, которое Черкас старался не показывать. Он попробовал выдохнуть размеренно, словно перед боем: «раз-два, раз-два», как когда-то в юности его учили старые казаки: «Дыши ровно, тогда и рука не дрогнет, и голова ясной останется».

Черкас взглянул на людей в палате, изучая их, как изучал когда-то татарское войско перед сечей. Один из бояр – в дорогом парчовом кафтане, с нашитыми жемчугами лентами на груди – смотрел на Черкаса так, будто через щёлочку в щите: испытующе, холодно, оценивающе. Черкас встретил взгляд прямо, не отводя глаз.

Пусть думают, что хотят – его дело говорить по существу: земли за Уралом бескрайние, богатые, и для удержания всего этого богатства нужна твёрдая царская рука и войско надёжное, а не боярские споры да интриги московские.

Дверь чуть скрипнула – прошёл чинный ряд стрельцов: алые кафтаны сидели как влитые, бердыши на плечо взяты одним движением, шапки с собольими околышами. Пахнуло улицей, мокрым снегом и ещё чем-то знакомым – порохом. Видать, учения проводили или салют какой готовили.

Один из стрельцов, проходя мимо, на миг задержал взгляд на Черкасе – молодой ещё, безусый почти, но в глазах было любопытство и что-то вроде уважения: узнал своего, воина. Черкас кивнул еле заметно, по-товарищески. Он знал цену стрелецкому караулу – и как они охрану держат несокрушимо, и как умеют молча, без лишних вопросов привести в исполнение то, что велено сверху, будь то арест боярина или захват вражеской крепости.

В палате был свой порядок, негласный, но жёсткий, как устав воинский: сперва дьяки «вносят» дело на стол, раскладывают бумаги, читают вслух суть. Затем окольничий или думный дьяк решает – кому дело на доклад, когда ввести просителя, какие ещё справки потребовать.

К царю, говорили шёпотом соседи по лавке, нынче водят через сени Грановитой палаты – там шаги глушат тканые ковры персидские, стены украшены золочёной резьбой по белому камню, а свет от сотен свечей такой яркий, что глазам больно. Но решает всё равно не царь Фёдор, известный своим благочестием и слабостью к церковным службам, а Борис Фёдорович Годунов, шурин государев, опекун и фактический правитель, перед коим дрожат даже те, кто привык никого не бояться.

Вчера вечером Черкасу уже дали знать: «Государь Фёдор Иванович милостиво велел сотника допустить до своих очей. Борис Фёдорович изволил пожелать слушать о сибирских делах особо». Эти слова были сильнее любой охранной грамоты, вернее медной пищали, крепче сабельного клинка.

Черкас ещё раз перебрал в уме, что скажет. Не пространно – речь должна быть короткой, как удар: «Бью челом, государь, от имени атамана Ермака Тимофеевича и всего казачьего войска. Ермак с товарищами разгромил Кучумову силу всё лето и осень, взял город Искер в день Покрова Богородицы, обложил ясаком окрестные селения. Да удержать завоёванное трудно – людей у нас осталось меньше четырех сотен, пороху нет, свинец весь вышел, зима сибирская надвигается жестоко, а от бухарцев и ногайцев подмога Кучуму большая идёт, весной навалятся. Велено просить у государя милости – прислать людей ратных хотя бы пятьсот человек, пушек два десятка, пороху пудов сто, свинцу, ядер пушечных. Братской кровью и своими жизнями удерживаем землю для царской короны».

Он репетировал эти слова, как строил боевой порядок: каждое на своём месте, без лишних завитков и украшений, только суть.

Время тянулось медленно. В палате становилось всё жарче, духота сгущалась. Один из просителей не выдержал ожидания – литвин встал, поклонился дьякам и вышел, бормоча что-то на своём языке. Его место тут же занял еще один купец в лисьей шубе, весь лоснящийся от пота и важности.

– Сотник Черкас Александров? – рядом возник молодой подьячий, совсем юнец, лицо усталое, пальцы все в чернилах, на рукаве пятно от опрокинутой чернильницы. – Подайся ближе к дверям, у красного углу постой. Скоро велят входить.

Черкас поднялся. Лавка под ним скрипнула, словно вздохнула с облегчением. Черкас подошёл к двери, обитой красной кожей с медными гвоздями, где в простенке горела большая лампада перед образом Николая Чудотворца – покровителя путешествующих и плавающих. Невольно подумалось: к месту икона, ведь и он, Черкас, путешественник, только не по морям, а по рекам сибирским.

Неслышно ступая по половикам, мимо прошла важная процессия – окольничий, судя по высокой шапке с горностаевым околышем и золотой цепи на груди; за ним трое боярских детей, молодых, надменных, у одного на груди золотой крест с изумрудами величиной с ноготь. Шепот пронёсся по палате, как ветер по траве.

– Борис Фёдорович в Золотую палату отъехал.

– Нет, уже вернулся, слышал, как по сеням прошёл, стрельцы по стойке смирно встали.

– С английским послом говорил, торговлю обсуждали.

– Не с английским, с польским, о границах речь.

Здесь всё слышат, всё знают, всё помнят, подумал Черкас и опустил взгляд на свои сапоги – новые тоже, скрипучие, неудобные, не то что мягкие чоботы, в которых по тайге ходил бесшумно.

Ему вдруг остро, до боли в груди вспомнился Искер в день взятия – ветер с Иртыша холодный, пронизывающий, вода в реке тёмная, костёр у пролома в стене и решимость в глазах товарищей.