Текст книги "Военный инженер Ермака. Книга 3 (СИ)"

Автор книги: Михаил Воронцов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 15 страниц)

– Никого там нет, – официальным голосом объявил он.

– Ты разгневал духов, – удрученно проговорил Алып и ушел на корму струга.

… Матвей разбудил нас через пару часов и потребовал:

– Плывем дальше. Пора!.

Мы снялись с якорей и осторожно отправились дальше.

Перед самым рассветом мы выбрались на берег и вынесли все оружие. На стругах остались лишь шестеро – по трое на каждом. С трудом, но этого должно хватить, чтобы потихоньку двигаться под парусом. Эти струги у нас не самые большие.

Сначала идем все вместе, потом разделяемся на два отряда. Впереди – разведчики. Двое совсем далеко, двое еще за ними, на всякий случай, чтоб услышать, если впереди идущие попадут в ловушку, и чтоб за спину им сбоку никто не зашел.

Щит несли по очереди. Все, даже Мещеряк. Тяжелый, зараза. И между деревьев не всегда проходит (хотя он у нас разбирается на две половинки).

Вроде пока тихо. Ночные страсти исчезли из памяти, стерлись ожиданием предстоящего боя.

Через несколько часов мы остановились. Последний привал, и дальше разделяемся. Сейчас должны вернуться разведчики, сказать, что там. Они должны были уже заметить дозоры татар.

Но они что-то долго не возвращались.

Очень долго.

Немыслимо долго.

Впереди шли сейчас Алып и молодой казак Трофим. Похоже, что они пропали, хотя никакого шума, свидетельствующего о том, что на них могли напасть, не слышалось.

Мы с Мещеряком переглянулись. У обои мысли были одни и те же. Похоже, случилось именно то, чего мы боялись.

– Нельзя было брать с собой Алыпа, – тихо, чтоб не слышали другие, сказал я.

– Да, – вздохнул Матвей.

Глава 3

И тут послышались шорохи, ветки зашевелились. Появились Алып и Трофим, продирающиеся сквозь густой подлесок. Слава богу, Алып не предатель – мелькнула у меня мысль. После всех передряг последних дней я уже никому до конца не доверял.

– Почему так долго? Где вы были? Мы уже думали, что вас убили, – резко произнес Мещеряк, нахмурив брови.

– Были там… – Алып тяжело выдохнул, отирая пот со лба рукавом. – Шли осторожно по кустам, каждый шаг тихо ставили. На пути к холму трое дозорных – один на склоне, прямо на открытом месте стоит, другой внизу у подножия. Третий схоронился на берегу, в лесу.

– Сможем их тихо убрать? – Мещеряк потер подбородок.

– Если с самострела попадем с первого раза – да, – покачал головой Алып. – Если промахнемся – сразу тревогу поднимут, закричат. Но их хорошо видно, они не в лесу прячутся. Перед открытым местом расположились так, чтобы весь округу наблюдать.

– А подойти к ним можно поближе? Ножами снять? – предложил сотник, поглаживая рукоять кинжала.

– Нет, не выйдет, – покачал головой Алып. – Не приблизишься так. Но если сразу по двоим выстрелить, то может получиться.

– Ладно, – сказал я. – Будем самострелами тогда, что еще делать. Стрелы самые тяжелые возьмем, чтобы наверняка.

Мы двинулись дальше по лесу, стараясь не хрустеть ветками под ногами. По сырой земле это было делать не так уж и сложно.

Затем мы, как и было определено, разделились на две группы. Второй отряд, поменьше, направился ближе к берегу.

– Ждите крика ястреба, – повторил Мещеряк. – До него не начинайте. Пока мы на холме не будем, не нападайте. Но будьте готовы. Не медлите.

Тем, кто в лесу, в принципе особо не нужно действовать тайно – они могут и так атаковать, когда раздастся шум. Хотя, конечно, лучше внезапно ударить. Но преимущество из-за лучшего вооружения у них все равно будет. А там и струги подоспеют, прикроют с воды, не дадут отойти врагу. Сейчас они медленно плывут сюда, держась ближе к противоположному берегу.

Мы добрались до края леса. Деревья потихоньку редели, здесь надо было быть очень осторожными. Алып осторожно раздвинул ветки и показал татар. Одного можно было и не показывать – он находился на склоне холма, того самого, который был нам нужен, нависающий над местностью. Расположился татарин с другой стороны, чтобы его с реки не заметили глаза казаков. Прятаться там особенно негде на голом склоне, но он почти и не прячется, не предполагая, что казаки могут уйти, из леса зайти.

Татарин был маленький, в кожаных доспехах. Он сидел на камне за небольшим кустом, положив рядом саблю, и лениво точил наконечник стрелы о небольшой брусок. Время от времени он поднимал голову, осматривая местность, даже осторожно выглядывая противоположный берег, а затем снова возвращался к своему занятию. Лук лежал рядом на земле – татарин в любой момент готов к бою.

– Я буду стрелять по тому, кто наверху, – прошептал я, прикидывая расстояние.

Один из лучших стрелков в сотне Мещеряка, Назар – по второму, который внизу.

И того и другого собравшийся в роще над склоном отряд напрямую не видит – это нам на руку.

Роща, кстати, оказалась побольше, чем говорил Прохор. Я тогда удивился ее размеру, думал – где там засаде спрятаться. Но нет, она была шире, чем запомнил ее Лиходеев. Сорока татарам или сколько их там затаилось, места хватит вполне. Их, кстати видно отсюда, хотя они и стараются быть поглубже за деревьями.

Попасть надо в голову или шею, чтоб сразу насмерть. Полторы сотни шагов до часовых. Не близко. Стрелять надо одновременно, чтобы второй не успел среагировать. Если татары закричат – все пропало.

Прицелились. Ветра вроде нет…

– Стреляй! – еле слышно выдохнул Мещеряк. Дал нам команду.

Звякнули стальные дуги арбалетов, и стрелы молниями мелькнули в воздухе.

Моя стрела попала точно в голову, в область виска. Татарин даже вскрикнуть не успел, просто повалился набок с камня. Куда попал Назар, я не увидел, потом вгляделся – вроде лежит темное пятно за кустами внизу. Не промахнулся и он, молодец. Крика не было – чисто сработали.

Выполнили свою жестокую работу.

Мещеряк от радости вскинул руки. Получилось! Первая часть плана удалась.

Мы двинулись на холм, пригибаясь как можно ниже. Нас пока не видно из рощи. Понесли разобранные части подкатного щита – тяжелые доски с железными скобами, дымовые бомбы в кожаных мешках, огнемет с запасом горючей смеси, и все остальное оружие – пищали, арбалеты, сабли.

Заняли холм без шума. Я осторожно выглянул – вроде татары в роще на месте, не нервничают. По-прежнему сидят, спрятавшись за толстыми стволами деревьев, ждут, когда казачьи струны покажутся на изгибе реки.

Мы, осторожно посматривая на них сверху, начали собирать подкатной щит. Стараясь не греметь, скрепляли половинки. За этим передвижным сооружением мы пойдем выгонять татар из рощицы, если это не удастся сделать дымовыми бомбами.

Татары окажутся в западне, как мыши в мышеловке. Вниз к реке они не спустятся -слишком высоко, обрыв крутой, да и струги там будут. С другой стороны холма тоже не получится уйти – там отвесные скалы. А второй отряд, даже если не удастся полностью уничтожить лесную группу татар, сможет не дать основной силе кучумовцев прорваться на помощь. Путь по скалам сложный – достаточно нескольких метких стрел, чтобы никто не спустился.

Все, щит собран – он должен спасти от стрел трех огнеметчиков и двоих охраняющих их казаков с арбалетами и саблями. Тяжелый, но катить можно. Теперь у нас все готово – бомбы с фитилями проверены, огнемет заряжен. Начинать первыми мы не будем – сначала надо подать сигнал второму отряду, который возглавляет десятник Иван. Они атакуют внизу. Если часть татар из рощи кинется вниз на помощь, они побегут мимо нашего холма. Но далеко они не уйдут – у нас есть арбалеты и пищали, будем с высоты бить как их куропаток.

Я глубоко вздохнул, чувствуя, как колотится сердце. Ладони вспотели, хотя утро было прохладным.

– Ну что, начали… – прошептал Мещеряк и издал пронзительный крик ястреба – сигнал к атаке.

Сразу ничего не случилось. Пауза, тишина. Только река тихо катила свои волны, безразличная ко всему, да ветер немного шелестел по траве. Эта тишина давила на уши сильнее любого грома – мы знали, что сейчас решается судьба всего нашего предприятия, да и наша вообще.

Вдруг раздался грохот оружейных выстрелов, и над лесом показался пороховой дым. Это был залп, стреляли, наверное, наши все сразу. Потом раздались крики – пронзительные, полные боли и ярости.

Мы все переглянулись. Залп – это хорошо, потому что он означает, что подобрались наши близко. Засада татар в лесу сработала против них самих – мы успели подкраситься незамеченными и ударили первыми. Я взглянул в глаза Матвея – в них читалось удовлетворение. План сработал.

Крики быстро стихали. Слышался лязг металла, а новых выстрелов не было – выживших татар добивали арбалетами или врукопашную. Я представил себе эту схватку – в полумраке леса, среди стволов и кустов. И вдруг все затихло, буквально через несколько секунд. Эта внезапная тишина показалась еще страшнее криков.

Кто там победил, наши или нет? Скорее всего, наши, но все равно сердце колотится от напряжения.

Второй крик ястреба, раздавшийся уже внизу, прорезал тишину – как мне показалось, торжественно, победно. Условный знак, что все хорошо. Мы облегченно вздохнули.

Потом показались оба наших струга. Выплыли из-за излучины реки. Шли медленно, стали в отдалении, чтобы не попасть под стрелы и одновременно держать под своим прицелом пляж, на котором мы якобы собирались добыть золото. Бросили якоря посередине реки – тяжелые железные крюки с плеском ушли под воду. На стругах за щитами виднелись фигуры казаков с пищалями и арбалетами.

Нет тут золота. Зато теперь крови будет много.

Татары из рощи под холмом кинулись на помощь своим товарищам в лесу. Они выскочили из укрытий, как потревоженный рой. Наверное, побежали все – все сорок человек, потому что поняли, что здесь теперь делать нечего, их план раскрыт, и нужно либо прорываться, либо погибнуть. Но для этого им придется пробежать мимо нашего холма.

Татары не знали, что холм в наших руках.

Нас почти вдвое меньше. Но у нас уже в руках арбалеты-многозарядники. Из них стрелять можно быстро, и каждая стрела бьет почти как пуля.

Стрелы начали сбивать с ног татар, как кегли. Свист болтов пролился в один протяжный звук смерти. Мы успели убить десять человек – они падали на бегу, кувыркаясь через голову, некоторые еще пытались ползти, но тут же замирали. Остальные, осознав, что все плохо, что они попали в засаду не хуже той, которую сами готовили, развернулись и скрылись обратно в роще. Их кожаные доспехи и редкие кольчуги мелькали между деревьями и исчезли.

Роща, к сожалению, была почти непроглядная. Густо поросшая кустами. Из деревьев там преобладали сосны и березы с уже пожелтевшими листьями.

Оттуда начал стрелять – стрелы полетели в нашу сторону с характерным жужжанием. Некоторые втыкались на землю совсем рядом. Но мы за гребнем холма почти не заметны для татар – разве что когда высовывались с оружием. Мы тоже начали стрелять – и из пищалей, и из арбалетов. Но стрельба из пищалей быстро закончились – всего лишь три выстрела на брата сделали. Порох надо экономить, его у нас совсем немного.

Не уверен, что мы часто попадали в них, но и они не разу не попали в нас. Это была странная дуэль – стрелы летели мимо, втыкаясь в землю или теряясь в листве. Татары на секунду высовывались из кустов, чтобы выстрелить из своих луков, и тут же прятались обратно.

– Ну что, начинаем кидать бомбы? – спросил я у Мещеряка. – Иначе толку не будет.

– Да, пора, – ответил он, оглядев небо. – Ветра нет.

Двое наших казаков, которые до этого пару дней тренировались, взяли пращи. Еще двое начали поджигать «химические бомбы» и подавать им. Это были берестяные коробки, набитые смесью из навоза, хвои и высушенных грибов – адская смесь, которая горит с едким дымом. Фитили трещали, разбрасывая искры. Пропитанные жиром, они не погаснут во время броска, даже если полетят под дождем.

Татары, наверное, удивились, увидев над склоном вращающиеся веревки, но потом им стало точно не до смеха.

К ним полетели бомбы. Они описывали дугу в воздухе, оставляя за собой тонкий дымный след.

Сначала они падали на край рощи, под кусты, распространяя дым. Он шел во всех сторон – белый, не слишком густой на вид, но едкий, как дьявол – я чувствовал его даже с такого расстояния, в пятьдесят саженей. Глаза начинали слезиться, а в горле першило. Хотя я немного «пробовал» его на запах и раньше, когда готовил эти бомбы. Горящая хвоя и навоз дают совершенно адскую смесь.

Один татарин выскочил из кустов и попытался затушить бомбу ногами, за что и поплатился – в него вонзилось сразу несколько арбалетных болтов, и он рухнул на землю.

Полетели новые бомбы, одна за другой. Облако ядовитого дыма распространялось дальше, медленно, постепенно захватывая всю рощу. Дым полз между стволами, как живое существо. Был слышен кашель, стоны, однако татары по-прежнему не показывались. Они понимали, что выйти из рощи означает подставиться под наши стрелы. К тому же те бомбы, которые падали в чащу к ним, они, видимо, забрасывали землей или песком с берега.

На берегу реки стояла тишина. Там бой уже закончился, и наш прибрежный отряд следил за тем, чтобы татары не спустились вниз по отвесным скалам.

Но мы оказались в патовой ситуации. Не могли выкурить их из рощи, и они не могли прорваться мимо нас. Хотя время работало не на нас – дым все-таки потихоньку рассеивался.

Значит, придется все-таки переходить к запасному варианту, то есть к подкатному щиту и огнемету. Затея была рискованной. Я надеялся, что без нее можно будет обойтись, что дымовые бомбы сработают. Увы, враг оказался упорнее, чем мы ожидали.

Щит был деревянным, обитым сырыми бычьими шкурами, усиленными войлоком. Он стоял на колесах – нести его тяжеловато, только катить. Огнемет – модернизированный вариант наших старых огнеметов. Для менее горючей и густой смеси, но большей дальности.

Мещеряк вопросительно посмотрел на меня. В его глазах читалось сомнение – пора или еще нет? Но выбора особого не было. Либо мы их выкурим, либо они дождутся темноты и попробуют прорваться. А ночью много не навоюешь – стрелы летят вслепую, да и татары могут попробовать слезть со скалы.

Прошло еще полчаса томительного ожидания. Дым продолжал клубиться над рощей, но татары упорно не показались. Я видел, как некоторые наши казаки начинали нервничать. Матвей хмурился все сильнее. Солнце со временем начнет клониться к закату. Ждать нечего.

Дым не выгнал татар из рощи. Скорее всего, они дышали через мокрые тряпки и терпели, ожидая ночи.

– Наверное, пора, – коротко бросил Мещеряк. – Сожжем эту проклятую рощу. Деваться некуда. По-другому не получится.

Напоминающий огромного фантастического жука щит медленно выехал из-за холма. Колеса скрипели, дерево покачивалось на ухабах. За ним шли трое огнеметчиков. Тащили бочонок с горючей смесью, шланг и меха. Меха будут качать два наших сильных казака – от усилия на мехах будет зависеть дальность выстрела. Она нужна нам здесь максимальная – чем дальше мы будем от деревьев, тем лучше.

Огнемет сожжет все, до чего сможет дотянуться пламя, и подпалит другую часть рощи. Другими способами мы это, скорее всего, не сделаем. Погода сырая, никакие зажигательные бомбы не справятся.

С огнеметчиками было еще двое казаков с арбалетами и саблями. Они будут встречать тех татар, которые кинутся на щит. Хотя мы с холма тоже сможем это сделать.

Как только щит показался на открытом пространстве, стрелы полетели в него тучей. Звук был словно град по крыше – непрерывный стук и свист. Стрелы втыкались и торчали, как иглы дикобраза, лишь некоторые прошли вскользь. Но похоже, ни одна не пробила насквозь. Держит щит, держит! Сырые шкуры гасили удар, толстые сосновые доски и войлок не давали стрелам пройти дальше.

Мы все приготовились, потому что было ясно: татары не дураки, они понимают, что щит не просто так выкатили. Сейчас они будут атаковать, пытаются опрокинуть его или обойти. Огнемет пока что не торчит через бойницу щита, но вероятно всем уже ясно, что происходит.

Щит закрепили, вбив колья в землю. Теперь его так просто не опрокинешь и даже не сдвинешь. Стоит монолитной скалой в десяти метрах от рощи. Облако дыма тем временем уже сильно рассеялось.

Атака татар не заставила себя ждать. К щиту кинулся десяток человек с саблями. Но у них не получилось ничего – во всех вонзились наши арбалетные стрелы.

Они пробивали кожаные доспехи, как тряпки. Лишь двое смогли почти добежать до укрытия, но им это помогло не слишком.

Один татарин попытался забраться через верх – схватился за верхний край щита. На мгновение показалась его голова в островерхом шлеме. Но он был тут же убит – казак ударил его саблей, когда тот подтянулся, и татарин свалился обратно.

– Давайте! – заорал Мещеряк.

И из щита вырвалась струя огня.

Это было похоже на дыхание дракона из старых сказок. Железная труба вылезла через бойницу, и из нее вырвалось пламя – желто-оранжевое, с черным дымом. Струя била почти на двадцать метров, насколько я мог разглядеть. Запах горящей смолы и дерева ударил в ноздри.

Загорелась роща мгновенно. Огонь побежал по траве, по веткам, по стволам деревьев и кустам. Посыпались искры.

Татары поняли, что отступать некуда. Они недооценили мощность огнемета. Это был конец. Хороших вариантов не осталось – либо прорываться через огонь и стрелы, либо сгореть заживо. Они кинулись из рощи все разом, но попадали или под огненную струю, или под наши выстрелы.

Мы стреляли не переставая. Некоторые татары пытались сдаться – бросали оружие, падали на колени, что-то кричали. Но в этой неразберихе, в дыму и пламени, уже никто не понимал, кто сдается, а кто нападает. Да и приказа брать пленных не было.

Роща полыхала, как гигантский костер. Отряд был уничтожен полностью. Из сорока человек не выжил никто.

Мы победили в жестоком бою. Засада татар обернулась против них самих.

Глава 4

После боя я сидел с Матвеем Мещеряком на пригорке, наблюдая, как казаки собирают трофеи. Солнце уже клонилось к закату, окрашивая сибирское небо багрянцем. Только теперь я почувствовал напряжение, которое в схватке не замечаешь: адреналин гонит кровь по жилам, и тело действует само – на выученных движениях, привычках, опыте. А потом приходит усталость – тяжёлая, будто свинцовая накидка ложится на плечи.

Всё прошло лучше, чем я ожидал. У нас только двое раненых: Семён получил стрелу в плечо, но неглубоко; молодой Митька порезался о татарскую саблю, когда добивал врага. Оба через неделю будут в строю. Ещё один казак, Фёдор, неудачно упал с обрыва и подвернул ногу. Над ним добродушно подтрунивали товарищи: выжил в бою с превосходящим противником, а покалечился на ровном месте. Но в этих насмешках слышалась не злость, а облегчение – все понимали, что нам повезло.

Самое сложное выпало на долю берегового отряда – им пришлось действовать в лесочке, где татары могли прятаться за деревьями. К счастью, мои арбалеты снова показали свою силу. Дозорного сняли бесшумно: болт вошёл точно в шею, не дав ему крикнуть. Потом удалось подобраться к главному отряду на расстояние выстрела.

Казаки в лесу открыли огонь из пищалей – я настоял именно на этом. Пуля лучше пробивает ветки, не отклоняется от мелких препятствий, в отличие от арбалетных болтов. Первый залп накрыл человек десять. Татары заметались, не понимая, откуда по ним бьют. Дальше их добивали арбалетами и ножами, в ближнем бою, где перезарядить пищаль некогда.

Мои многозарядные арбалеты выдержали первое настоящее крещение. Механизм сработал безотказно: несколько болтов подряд без перезарядки. Идеальное сочетание мощности и темпа стрельбы. Казаки, которым я доверил новое оружие, действовали слаженно, методично расстреливая бегущих.

Мы подсчитали потери врага – пятьдесят два человека. По сведениям разведки, это чуть ли не все воины, что Кучум держал около Кашлыка. Серьёзный удар. Трофеи оказались богатыми: сабли, ножи, копья. Но особенно ценны луки со стрелами. Татарские составные луки – настоящий предмет искусства: роговые пластины, проклеенные жилами, обмотанные берестой. Такой лук в некоторых условиях бил не хуже арбалета. И стрелы – с железными наконечниками, отлично сбалансированные. Лишними они точно не будут. В разведке, на охоте, при бесшумных вылазках – могут оказаться полезны. К тому же экономят время и металл, который мы тратим на производство болтов. Да, вот такой я хозяйственный!

Мещеряк распорядился похоронить павших татар в общем месте, с должным уважением. Это негласное правило, которого старались придерживаться обе стороны. Мёртвые уже не враги. Я помнил из своего времени: человечность даже на войне сохранять необходимо. Увы, это происходило не всегда.

Мысли о Кучуме не давали покоя. Говорили, что он откочевал в барабинские степи, далеко на восток. Однако интуиция подсказывала иное. Не тот у него характер, чтобы просто отсидеться. Кучум – воин, политик, интриган. Он должен что-то предпринимать: собирать силы, слать гонцов, искать союзов, плести интриги. Я был уверен – он где-то здесь.

– Что будем делать дальше, Максим? – спросил Мещеряк, прервав мои мысли.

– Сейчас поплывём домой, – ответил я. – В Кашлыке нас ждут. Золото искать не будем.

– Понятно, – усмехнулся Матвей. – А потом? Что делать с Кум-Яхором? Он раз подставил нас под татарские стрелы, и сделает это снова.

– Как-то надо его судить за предательство. Но как – пока не знаю.

– Надо думать, – пробормотал Мещеряк и почесал затылок. – Будем говорить с Ермаком.

– И что ему скажем? – спросил я.

– Честно говоря, не знаю, – признался Матвей. – До боя казалось просто: поймать шамана на предательстве и конец. А сейчас понимаю – дело сложнее. Кум-Яхор будет отрицать, а вогулы могут за него вступиться. Им важен не столько сам шаман, сколько их авторитет. Если русские убьют их шамана без веских доказательств – будет беда. Может дойти до войны.

Я вздохнул. Здесь политика проста и сложна одновременно: множество племён, каждое со своими обычаями и гордостью. Один неверный шаг – и союзники превращаются во врагов.

– Но и оставить всё так нельзя, – сказал я твёрдо. – Иначе он снова предаст.

– Верно, – кивнул Мещеряк.

– Слушай, у меня есть мысль, не помню, говорил ли ее тебе, – продолжил я. – Для вогулов мы чужие. Но Кум-Яхор подставил не только нас, а и своего – Алыпа. Он должен был погибнуть вместе с нами. Это уже другое. За такое у них только одно наказание – смерть или изгнание. Мы используем это.

Матвей прищурился, обдумывая.

– А Алып захочет говорить? У него же та история с вдовой… Сам знаешь, какие у них строгие порядки.

– Надо его убедить. На фоне предательства шамана его проступок покажется мелочью. Да и мы его поддержим.

Мы позвали Алыпа. Он поднялся на пригорок, отряхивая грязь и кровь. На лице следы грязи. Не успел еще пойти умыться.

– Живой? – усмехнулся Мещеряк.

– Живой! – радостно ответил Алып. – Да и бой был не страшен: татары нас не ожидали, думали, мы попадём в их ловушку, как бараны.

– Вот что, Алып, – начал я осторожно. – Кум-Яхор хотел не только нас, но и тебя подвести под нож. Подумай сам: татары убивают тебя вместе с казаками – и всё. Никто не узнает правды. Кум-Яхор остаётся шаманом, получает награду от Кучума.

– Да… – Алып опустил глаза, руки его задрожали.

Знал это, но снова занервничал.

– Мы для него чужие, но ты свой. Свой! И он предал тебя.

– За такое у нас смерть, – глухо сказал он. – Предать своих – нет большего греха.

Ему было мучительно говорить об этом. Но деваться некуда.

– Надо избавиться от Кум-Яхора, – сказал я жёстко. – Иначе он снова подставит. И тебя тоже. Мы про это уже говорили.

– Надо, – выдохнул Алып.

– Тогда ты должен рассказать всё своим старейшинам. Пусть они судят шамана, не мы. Твоё слово решит исход.

– Но… если вспомнят про девушку… – он побледнел. – Это плохо кончится.

– Не вспомнят, – твёрдо ответил я. – Мы за тебя вступимся. На фоне предательства шамана твой проступок – мелочь.

Алып долго молчал. Внизу казаки складывали трофеи, солнце коснулось горизонта, длинные тени легли на Иртыш. Река несла воды спокойно, равнодушно к нашим тревогам.

Наконец он сказал:

Хорошо. Я расскажу всё старейшинам. Кум-Яхор должен ответить.

– Молодец, – похлопал его по плечу Мещеряк. – Правильное решение. Мы с тобой.

Я уже прикидывал, как лучше сделать. Кум-Яхор хитер, но факты против него. А главное – свидетельство Алыпа.

Обратный путь до Кашлыка занял меньше времени – мы шли по течению, и казаки гребли с удвоенной силой, торопясь скорее принести весть о победе. Два наших струга держались рядом; я слышал, как казаки переговаривались, перекликались, делились впечатлениями от боя. Молодые хвастались подвигами, старшие посмеивались над ними, но добродушно – победа объединила всех.

Алып сидел на корме нашего судна, молчаливый и мрачный. Я понимал, что творилось у него в душе: впереди было разоблачение шамана, и это причиняло ему тяжёлое чувство. В их обществе шаман – фигура почти священная, посредник между людьми и духами. Обвинить его в предательстве – значит поколебать вековые устои.

Когда показались стены Кашлыка, со стены раздался крик – нас заметили. На стенах засуетились люди. Весть о возвращении быстро разлетелась, и к пристани сбежался народ.

– Все живы! Победа! – крикнул Мещеряк, когда мы пристали к берегу.

Толпа взорвалась радостными криками. Женщины искали мужей, дети – отцов. Я заметил в стороне Дашу – её лицо просветлело, когда она увидела меня невредимым.

– Ну что, Максим, как твои арбалеты показали себя? – спросил Лапоть с усмешкой. Он вышел встречать вместе со всеми.

– Отлично, – ответил я. – Пятьдесят два татарина полегло. У нас лишь двое легкораненых.

– Вот это дело! – одобрил плотник.

Казаки выгружали трофейное оружие, раненых отвели к лекарю. Один казак держался молодцом – стрела в плече мало его беспокоила, второй и вовсе отказался от помощи, сказав, что царапина заживёт сама.

Я поймал взгляд Даши и кивнул ей – мол, всё хорошо, скоро приду. Она поняла и пошла домой: знала, что дела первыми.

Мы с Мещеряком и старшими казаками направились к Ермаку. В избе собрались почти все командиры нашего отряда. Не было разве что парочки человек.

– Рад видеть вас целыми, – сказал он, оглядывая нас внимательным взглядом. – Рассказывайте.

Мещеряк подробно и эмоционально, не стесняясь размахивать руками, рассказал о бое, о разгроме засады, о трофеях. Ермак слушал молча, лишь иногда кивал.

– Хорошая работа, – сказал он, когда Матвей закончил. – Полсотни убитых – серьёзный урон для Кучума. Теперь он дважды подумает, прежде чем сунуться к Кашлыку.

– Атаман, казаки просят разрешить праздник, – вмешался Иван Гроза, сотник. – Победу отметить.

Ермак покачал головой:

– Рано. День-два подождём. Есть дела поважнее. – Он перевёл взгляд на меня. – Максим, ты хотел что-то сказать о вогульском шамане?

– Да, Тимофеевич, – ответил я. – Дело серьёзное. Надо что-то делать с Кум-Яхором. Думаю, надо сделать так, чтобы его судили свои. Он же хотел еще и Алыпа поставить, человека из своего рода. Там такое не прощают, и к нам не будет никаких вопросов.

– Но сначала надо судить шамана на Малом кругу, думаю, – сказал Мещеряк. – Самим решить, что делать. Чтоб все по нашему закону было.

– Да. Алып готов рассказать всё на Малом кругу, – ответил я. – Он сам чуть не погиб в засаде. Кум-Яхор хотел убрать и его, как свидетеля.

– Где Алып?

– Здесь где-то.

– Позовите его сюда. И собирайте Малый круг. Немедленно.

Пока шли за недостающими людьми, я вышел во двор и глотнул свежего воздуха. Вечер был прохладным, с Иртыша тянуло сыростью. Кашлык жил своей жизнью. Ходили люди, женщины готовили еду, горели костры. Мирная картина – за неё мы и воевали.

Алып стоял у стены, нервно теребя рукоять ножа.

– Скоро позовут, – сказал я ему. – Помни: говори только правду. Ермак это ценит.

– Ермака я не боюсь, – тихо ответил он. – А вот своих…

– Поверят. Казаки тебя поддержат.

Через четверть часа нас пригласили в зал. Малый круг собрался. Ермак сидел в центре на лавке.

– Алып, – обратился к вогулу атаман. – Говорят, у тебя есть что сказать о шамане Кум-Яхоре.

Алып вышел в центр круга. Его руки дрожали, но голос звучал твёрдо:

– Да, есть. Кум-Яхор расспрашивал меня о походе за золотом. А потом говорил, что я должен делать то, что он мне скажет, иначе он расскажет старейшинам о том, что я… – он запнулся, но потом продолжил, – встречался с женщиной, потерявшей мужа, из другого селения нашего народа.

– А что тут такого? – непонимающе спросил Савва, – он же не насильничал!

Но на него все дружно зашикали, и Савва замолчал, осознав, что дело политическое.

– По нашим обычаям это грех, пока не прошёл год траура, – все-таки ответил Алып

– Аааа, – протянул Савва, но непонимающее выражение на его лице оставалось по прежнему. Какой смысл ждать, как бы хотел сказать он.

– Он хотел, чтоб мы все погибли. И я тоже, – глухо проговорил Алып.

– Так… – сказал Атаман. – Алып, готов ли ты подтвердить это перед старейшинами твоего народа?

– Готов, – кивнул вогул. – Кум-Яхор предал не только вас, но и нас, своих соплеменников. За это он должен ответить.

Ермак вздохнул.

– Хорошо. Отправимся к вогулам. Привезём их Кум-Яхора, пусть они его судят сами. Возьмём десяток казаков. Максим, Мещеряк – вы со мной. И ты, Алып. Шамана пока не тронем – пусть думают, что мы ничего не знаем. Круг окончен. Всем молчать о том, что услышали.

Казаки начали расходиться, обсуждая услышанное.

– Ермак Тимофеевич, а отметить победу?

– Отметим, – усмехнулся Ермак. – Как разберёмся с предателем. Такие дела нельзя оставлять незавершёнными. А теперь иди, Максим. Тебя, небось, Дарья ждёт.

Я вернулся домой, благо идти до него был десяток шагов. По улицам Кашлыка горели костры, освещая дорогу.

Даша обняла меня, когда я вошел в избу.

– Живой, – снова сказала она.

– Живой и невредимый, – улыбнулся я, вдыхая запах её волос.

В избе было тепло и уютно. На столе ждали щи, каша, хлеб. Простая еда казалась пиршеством после похода.

– Рассказывай, – потребовала Даша.

Я поведал о засаде, о бою, о предательстве Кум-Яхора. Даша слушала внимательно, качала головой.

– Опасное дело затеяли, – сказала она. – Вогулы могут обидеться, если их шамана обвинят.

– Возможно, – признал я. – Но Ермак знает, что делает. Алып – их же человек, его слова весомы.

– А та вдова? Что с ней будет? – спросила Даша.

– Не знаю, – пожал я плечами. – Надеюсь, из-за предательства шамана это сочтут неважным. В любом случае мы Алыпа защитим – он нам помог, он наш, и мы в долгу не останемся.

– Очень хорошо, – сказала Даша. – А теперь иди ко мне, я соскучилась.

И она начала снимать с меня кафтан.

Утро выдалось промозглым, с Иртыша тянуло холодным туманом. Я едва успел позавтракать, когда в дверь постучал молодой казак – посыльный.

– Максим, Ермак велел собираться. Идём за шаманом.