Текст книги "Военный инженер Ермака. Книга 3 (СИ)"

Автор книги: Михаил Воронцов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 15 страниц)

Глава 21

– Где? – прошептал кто-то, тоже ничего не видя, как и я.

Луна ушла за тучи, темнота стала почти осязаемой. Только чёрная лента реки блестела маслянистым светом. Вдалеке ухнул филин, заставляя ежиться – в этих краях его ночные крики считались дурной приметой.

– Тише, – едва слышно выдохнул Алып. – Слышишь?

Я напряг слух. Сначала – только шелест листвы и плеск волны о берег. Потом различил тихий скрип уключин. Кто-то плыл по реке, стараясь не шуметь.

Лодка показалась из-за излучины – тёмное пятно на тёмной воде. Одинокая фигура на вёслах работала размеренно, без спешки. Я прищурился, но разглядеть лицо, разумеется, было невозможно. Человек причалил к берегу в сорока саженях от нас, вытащил лодку на песок и прикрыл ветками.

– Вогул, – одними губами прошептал он. – Чувствую. Но кто – не знаю.

Пришедший осмотрелся и двинулся в лес. Мы дали ему отойти шагов пятьдесят и крадучись пошли следом. Алып шёл первым, за ним все остальные.

Дорога петляла между деревьями, поднимаясь всё выше. Ноги утопали в толстом слое опавших листьев, и каждый шаг грозил выдать нас шорохом. Но казаки умели ходить тихо, а вогулы в родном лесу и вовсе двигались как тени.

Минут через двадцать человек впереди остановился на небольшой поляне. Из-за деревьев вышла другая фигура.

– Кум-Яхор, – прошептал Алып.

И он был прав. Его бы узнал даже в самой густой тьме. Его походку, его вкрадчивые движения, этот поворот головы…

Приплывший на лодке подошел к нему и они начали о чем-то разговаривать.

Арбалеты у нас и луки у вогулов уже готовы к стрельбе.

Выстрел…

Куда попали стрелы, в темноте оказалось непонятно, но обе фигуры свалились. Медленно, без звука.

Мы кинулись к ним.

Кум-Яхору стрела пробила висок, и он лежал бездыханный. Приплывший был еще жив, но один из вогулов добил его ножом. На вид ему было около сорока. Воина или охотника он не напоминал.

– Тымык, – назвал вогул его имя. – Наш рыбак.

С телом Кум-Яхора вогулы поступили жестоко – голова шамана несколькими ударами тяжелого ножа была отделена от тела, а затем спрятана в мешок.

– Торум-Пек велел привезти ее, – объяснил поведение вогулов Алып.

Наверное, хотел удостовериться, что второй раз не оживет, подумал я. В принципе, для этих мест вполне нормальные опасения.

– Надо уходить, – Митя прислушался к лесу. – Кучумовы татары близко. Услышат – беда будет.

Казаки быстро обыскали тела, но ничего не нашли. Шаманские амулеты решили не брать – ни к чему они, только проклятие на себя навести.

– К лодкам! – прошептал я. – Живо!

Обратный путь мы преодолели почти бегом. Страх погони гнал нас вперёд.

На берегу нас ждали наши лодки, спрятанные в камышах. Мы столкнули их в воду и налегли на вёсла. Они понесли нас по воде, как стрелы.

– Ну и ночка, – выдохнул Митя, когда несколько верст осталось позади.

Алып молчал, глядя на тёмную воду.

Скоро показался изгиб реки – за ним неподалеку становище вогулов. Лодки стали приближаться к берегу.

Вогулы, забрав голову бывшего шамана, высадились на берег и растворились в предрассветной мгле, а мы поплыли дальше, к Кашлыку. Первые лучи солнца окрасили небо в багровый цвет, и я невольно поёжился. Красная заря – к ветру, говорили казаки. Или к крови.

Федька тихо запел казачью песню, Митя подхватил. Я молчал, поглядывая по сторонам.

Солнце поднималось всё выше, разгоняя утренний туман. Затем впереди показались стены Кашлыка.

…Операция «возмездие» была завершена. Шаман получил по заслугам и не будет больше угрожать нам своими безумными методами ведения войны. Прибыв в Кашлык, я завалился спать. Проснувшись ближе к обеду (такое впечатление, что накопился недосып), я, как старший в диверсионной группе, пошел докладывать Ермаку, но он только рукой махнул – Алып ему все уже рассказал.

Шустрый у нас вогул! Но это хорошо! Лидерские качества в нем есть, и надо все-таки подумать о том, как привлекать к себе новых его соплеменников. А его сделать над ними старшим. Да, надо подумать над этим в спокойной обстановке.

Ну а пока что надо заниматься изготовлением стекла. Первый опыт у нас был положителен, но лишь отчасти – стекло сделали зеленоватым. Такое только для бутылок, но не для прицелов. Нам нужно попробовать найти другой песок.

Поэтому я, с согласия Прохора Лиходеева, собрал разведчиков в нашем остроге.

– Глядите, – я достал из холщового мешочка кусок стекла, мутно-зелёный, с пузырьками, – такое выходит из нашего песка. Видишь «зелень»? Это ржавчина в песке – железо. Из такого толку мало: свет даёт грязный, линзу не выберешь.

Один из разведчиков по привычке коснулся краешком ножа: нож скрипнул, стекло ответило глухим «цок».

– Стекло, – пробурчал он. – Настоящее.

– Мне нужно другое, – я поднял осколок к свету. – Хочу, чтоб было прозрачное. Без «зелени». Песок нужен особый: белый или светло-серый, мелкий, чтобы в руках как мука рассыпался. Не липкий, то есть без глины. В воду его кинешь – быстро осядет, воду не замутит.

Казаки переглянулись. У некоторых на лицах мелькнуло любопытство; одному даже смешно стало.

– Не золото ищем, а песок? Да его под ногами – хоть воз!

– Под ногами – всякий, – ответил я спокойно. – А нужен – правильный. С железом не годится: зелень в стекле будет, как болотная вода. С глиной – мутное, как кисель. Понимаете?

– Понимаем, – хмыкнул Федька, тот самый, с которым мы ходили охотиться на шамана, – белый да сыпучий.

– И ещё, – я провёл пальцем по ладони, – когда хороший песок на зуб берёшь, он должен «скрипеть». Тогда в нем есть кварц. А если язык грязнит, там глина. Глина нам враг.

– Где ж его возьмёшь, такого? – спросил Федька. – У нас берега – то глина, то тина. Все такие.

Ответ нашёлся сам собой. Вперед выступил долговязый казак с поломанным ухом.

– Максим, – протянул он, почесав переносицу, – может, зря скажу, но видел я место. Выше за четверть версты, в сосновом бору, там старица – вода застылая, а берег у неё подмытый. Под глиной – полоса светлая, аж глаза режет, как солнце в позёмку. Я подумал – мел. Может, твой песок это и есть?

Я почувствовал воодушевление. Неужели удача так близко?

– Принеси, – сказал я коротко. – Несколько пригоршней. Сейчас же.

– Схожу, – кивнул он и ушел.

– Смотрите еще, – сказал я и взял деревянную миску, налил в нее воды.

– Песок чистый – сразу ляжет, вода – чистая. Плохой – размутит, как настой из болотной травы.

Скоро вернулся ушедший казак с мокрым мешочком в руке. На рукаве прилипли белёсые крупинки, как мука, носки сапог серели.

– Вот, набрал, сколько мог. Там обрыв свежий, под глиной – это самое. Я пальцем ковырнул – сыплется.

Он вывернул мешочек на доску. Песок высыпался мягким, сухим шуршанием. Он был не желтоватый, не с зеленцой, нет – почти пепельный, с голубоватым отливом, и крупинка к крупинке – ровные, мелкие.

Я молча взял щепоть, растёр между пальцев. Он скрипел – тонко, стеклянно, едва слышно, и не налипал. Пальцы оставались сухими, без грязи. Ногтем провёл – отпечаток остался, как по муке.

– На зуб, – буркнул Федька, с интересом наблюдая, как я осторожно поднёс щепотку к губам. Песчинки хрустнули – тонко, холодно.

– Скрипит, – сказал я.

Это слово им было понятно, простое.

– Хорошо. Теперь вода.

Я насыпал горсть в миску, помешал пальцем. Поначалу вода чуть помутнела, но затем песок лёг плотным дном, а над ним осталась ясная, чистая водяная гладь. Я наклонил миску; вода стекла, как с гусиного пера, не оставив мутной плёнки.

– Вот это уже похоже, – с плохо скрываемой радостью произнес я. – Белый, мелкий, сухой. Вода – чистая. На зуб – скрипит. Если в нём и есть железо, то мало.

– Так ты сразу и скажи, что нашли золото, – ухмыльнулся Федька.

– Не золото, – улыбнулся я. – Но очень полезное. В бою может оказаться куда важнее золота.

За песком мы отправились на лодках – чтоб больше принести и не тащить на себе.

Когда нос лодки ткнулся в мокрый песок, перед нами действительно был обрыв – свежий, жёлто-бурый, как разрезанный каравай. Под глиной ровною лентой лежало то, ради чего мы вставали так рано: светлая, чистая полоса, будто кто-то высыпал муку на берег.

– Вот он, – тихо сказал я. – Наш. Отлично.

Мы работали быстро и тихо. Сыпали лопатами песок в мешки. Его, конечно, для линз и остального надо всего ничего, но пусть будет. Запас, как говорится, карман не тянет, тем более что опыта нет, придется экспериментировать, да и процент брака будет не большой, а очень большой. Песок есть не просит, в Кашлыке ему самое место.

Раз удача пришла – надо ее брать. Понятно, что песчаная отмель не исчезнет и не пропадет, не прокиснет и не испортится, но все же.

Но заняться производством стекла не успел – как только я появился в Кашлыке, меня позвал атаман.

Вернулись наши разведчики, отправленные к далекому улусу, в котором, по словам Якуб-бека, содержался плененный татарами сотник Иван Кольцо.

В избе был Ермак, я, Матвей Мещеряк, Прохор Лиходеев, и сами разведчики.

Степан Голован – высокий, жилистый казак с разрезанной в давней сече бровью. Второй – Игнат Левша, обычно острый на язык, но сейчас молчаливый, словно камень проглотил. Третий – Данила Угрюмый, оправдывающий прозвище: хмурый, с седеющей бородой. Последний – Фёдор Толмач – невысокий, с быстрыми глазами; он знал татарскую речь не хуже родной.

– Ну, выкладывайте, – устало сказал Ермак. – Что узнали? Правда, что там Иван?

Степан откашлялся и начал речь.

– Улус зовётся Карагайлык. Стоит на правом берегу Иртыша. Река там сужается, всего саженей сорок шириной. Удобное место.

Я машинально пересчитал – около восьмидесяти метров. Для Иртыша это почти горлышко бутылки.

– С противоположного берега улус видно хорошо, – продолжал Степан, потирая пальцы. – И лес дремучий вокруг него. Да толку мало.

– Сколько дворов? – спросил Прохор.

– Дворов с сотню, может, чуть больше, – ответил Степан. – Ещё амбары, конюшни, загоны. Народу – тьма.

Данила вытер бороду рукавом и добавил:

– Наблюдать там – мука, атаман. По дворам и вокруг улуса всегда люди: бабы, ребятишки бегают. А собаки… – он покачал головой. – Собаки там в каждой дыре. Все без привязи, чуют чужого за версту. Только сунься – поднимут лай, что мёртвых разбудит. Мы едва к опушке пробрались.

– Собаки… – Ермак задумчиво вздохнул. – Собаки – это плохо.

– В Карагайлыке душ четыреста, не меньше, – сказал Федор Толмач. – Много баб, стариков, детей. Воинов своих – около полутора сотен. Оружие – как обычно. Сабли, луки. Но главная сила – не они.

– А кто? – нахмурился Мещеряк.

– Кучумовы ратники, – мрачно сказал Степан. – Четыре десятка отборных. В доспехах, с саблями блестящими. Они там заправляют. Местные перед ними – как овцы перед волками. Видели мы их: на конях, при оружии, и днём, и ночью.

Матвей почесал затылок.

– Не доверяет, похоже, Кучум местным… оставил своих, что следили.

– А что с пленником? – в голосе Ермака прорезалось нетерпение. – Видели Кольцо?

– Самого не видели, – признался Игнат. – Но есть место, где, похоже, пленного держат. Изба почти в центре улуса, шагов двести от берега. Крепкая, из хороших бревен, с узким окном. У стен всегда трое дозорных, меняются исправно. На месте не сидят, обходят избу. Каждый из них свою стену сторожит, а четвертой стеной она к другой избе прилегает, там печь, ей тюрьма Ивана и отапливается зимой. В ней люди.

– Других мест, где могли бы быть пленные, мы не увидели, – добавил Степан. – Если Иван там, то только в той избе, больше негде.

В избе повисла тяжёлая тишина. Лишь поленья потрескивали в печи да ветер гудел в щелях.

Степан развёл руками:

– Пробраться туда тайком невозможно. Собаки настороже, часовые не зевают. Поднимется тревога – весь улус вмиг на ноги. Кучумовы ратники первыми подоспеют. Завяжется бой… может, победим, может, нет – зависит от того, сколько людей от нас будет и сможем ли незамеченными подойти. Мне кажется, внезапно никак не получится. И дозоры стоят, и собаки посторонних заметят.

– Прямая атака – верная погибель, – поддержал Игнат. – Улус большой, изба в середине. Пока доберёшься – все сбегутся. Да и малой группой не подберешься. Сначала собаки учуют, потом люди увидят. Костер перед той избой горит ночью. И не только там, много костров пытает. Караулят улус с разных сторон. Десятка два татар не спит, сидит на страже.

– Силой не возьмём, – подтвердил Фёдор Толмач. – Только хитростью. Только что придумать, я не знаю.

Ермак медленно провёл ладонью по бороде, разглаживая седые пряди. Все понимали ситуацию. Бросить своего – нельзя. Но и что делать – непонятно. Большой отряд привести нельзя – весть мигом разнесется, и уведут Ивана в куда-нибудь, где его никогда не найти. Окружить улус сил у нас не хватит, даже если представить, что это возможно, и послать весь отряд, бросив охрану Кашлыка.

Ермак молча поглаживал бороду и хмурился. Прохор Лиходеев сидел неподвижно, глаза его, как две тёмные щели, упёрлись в доски пола. Я сам перебирал в уме варианты: налёт, диверсия, отвлечение… и каждый рушился о простой факт – слишком много людей, слишком надёжная охрана.

Первым молчание нарушил Мещеряк. Он сидел боком, закинув ногу на ногу, и щурился.

– Нет, так мы ничего не сделаем, – протянул он. – Надо, чтоб свой человек был в улусе.

Я вздрогнул. Свой человек? Это уже похоже на то, что в моём мире называли агентурой. Все замечательно, но откуда его взять?

– Что за свой человек? – недоверчиво буркнул Ермак. – Где ж мы его возьмём, Матвей? Из земли выкопаем?

Мещеряк не ответил на вопрос и продолжил то, с чего начал:

– Другого пути всё равно нет. Кто-то должен быть там, внутри. Знать, что происходит, выяснить, Иван там или кто. Может, нож ему передать.

– Не понимаю… – развел руками Прохор Лиходеев. – Татаре чужого в улус пустят, как же!

– Проверяют, да не всех, – отрезал Мещеряк. – Торговцев принимают, ремесленников. У кого руки в деле – тому всегда найдётся место.

– А откуда нам взять согласного на это торговца или плотника, не скажешь? – с грустным ехидством проговорил Ермак.

– Скажу! – неожиданно для всех ответил Матвей. – Да, скажу!

Глава 22

* * *

…Топор в руках Хасана пел привычную песню. Удар – и щепка летит в сторону; ещё удар – и бревно начинает обретать нужную форму. Сорок три зимы минуло с тех пор, как он появился на свет в небольшом улусе в двух днях пути от Кашлыка. Сорок три зимы, и последние пятнадцать из них – в одиночестве.

Река забрала Гульнару весенним половодьем. Она пошла стирать бельё к быстрой воде и поскользнулась на глинистом берегу. Течение подхватило её раньше, чем кто-то успел сбежать на крик. Хасан тогда работал в соседнем улусе – ставил дом зажиточному купцу. Когда вернулся, жену уже похоронили. С тех пор он жил один, на краю поселения, где лес подступал вплотную к человеческому жилью.

Соседи считали его странным. Мог среди работы внезапно замереть и долго смотреть в одну точку, будто прислушиваясь к тому, что слышал один он. А еще – его уходы. Без предупреждения Хасан брал топор, нож, огниво и исчезал в чащобе. Неделями его не видели. Возвращался молчаливый, с потемневшим лицом, садился за работу и трудился с удвоенным усердием, будто наверстывая пропущенное.

– Джинны его водят, – шептались старухи, когда он проходил мимо.

– Горе ум помутило, – качали головами мужчины.

Но плотником Хасан был отменным. Его руки творили с деревом чудеса. Резнь по дереву напоминало застывшее кружево. Двери, сделанные им, не скрипели и не перекашивались спустя годы. За это его терпели, несмотря на странности.

…В тот злосчастный день на исходе лета сборщики податей хана Кучума явились раньше обычного. Трое всадников в богатых халатах, с саблями на поясах, въехали в улус, когда солнце ещё не достигло зенита. Хасан как раз заканчивал новые ворота для мечети – последние штрихи резьбы, последние удары молотка.

– Эй, плотник! – окликнул его старший, толстый мужчина с редкой бородой. – Где твоя подать великому хану?

Хасан молча указал на дом. Он заранее приготовил положенное: мешок зерна, несколько шкур, серебряную монету, вырученную за недавнюю работу. Сборщикам показалось мало.

– Только это? – старший пнул мешок. – Думаешь, великий хан будет доволен такими крохами?

– Отдаю, что положено, – спокойно ответил Хасан.

– Что «положено», решаем мы! – рявкнул второй, молодой воин с тонкими усами.

Они вошли без приглашения. Перевернули сундуки, сняли со стены старый дедовский кинжал в серебряных ножнах – единственную память об отце. Забрали запас муки на зиму, связку вяленого мяса, даже медный котёл, в котором Гульнара когда-то варила похлёбку.

– Нельзя забирать всё! – Хасан преградил дорогу молодому, который тащил его инструменты – набор резцов и новый топор. – Чем работать? Чем платить в следующий раз?

– Это и научит не прятать добро от слуг великого хана! – усмехнулся старший и кивнул своим.

Первый удар пришёлся в живот. Хасан согнулся, хватая воздух. Второй – рукоятью плети по спине – повалил его. Били долго и с наслаждением: сапогами по рёбрам, плетьми по спине, древком копья по ногам. Хасан свернулся калачом, прикрывая голову, но удары сыпались со всех сторон.

– Смотрите, как извивается! – смеялся молодой. – Червяк на горячей золе!

– Ну что, ещё возразишь? – старший наступил на руку, раздавив пальцы. – Пожалуешься хану, что мы несправедливы?

Хасан молчал, только хрипел сквозь разбитые губы. Кровь застилала глаза, каждый вдох отзывался болью в груди.

Третий, до той поры молчавший, присел, дёрнул его за волосы, заставляя поднять голову:

– Запомни урок. Великий хан милостив к покорным и беспощаден к гордецам. В следующий раз добрыми не будем.

Они ушли, громко переговариваясь и смеясь, унеся почти всё. Хасан долго лежал в пыли. Потом соседи подняли, внесли в дом. Старая Фатима промыла раны, наложила повязки.

– Терпи, – сказала она. – Все мы под властью хана. Смирись.

– Аллах видит всё, – добавил Ибрагим. – Он воздаст по делам. Не держи зла.

Но смириться Хасан не мог. Гордость, которую не выбили ударами, жгла сильнее, чем ныли сломанные рёбра. Ночами, лежа без сна, он думал о мести. Представлял, как подкрадётся к кому-то из обидчиков и всадит нож под рёбра. Но он не был безумцем: убить человека хана – подписать себе приговор и обречь улус.

Осень прошла. Раны затянулись, оставив шрамы на теле и незаживающую рану в душе. Хасан работал – нужно было вернуть хотя бы часть утраченного, чтобы пережить зиму. Делал простые вещи за еду, чинил двери и ставни. Инструменты одалживал – свои утащили сборщики.

Потом дошла весть: казаки Ермака идут на Кашлык. Сначала – слухи, затем рассказы беженцев. Говорили, что казаки страшны в бою, что их пищали бьют любые доспехи, что сам Ермак заговорён. Хан Кучум собирал войско, стягивал отряды из улусов.

Когда объявили, что Кашлык пал и хан бежал в степи, улус запаниковал. Одни собирались уходить вслед, другие говорили, что нужно покориться новой власти. Хасан молчал, а в душе зрела надежда – на возмездие.

Через неделю он собрался в дорогу. Соседям сказал, что едет в Кашлык торговать: резные ложки, небольшой сундук, пару досок с узором. Никого это не удивило – многие тянулись в город, приглядываясь к порядкам.

Кашлык встретил непривычной тишиной. На улицах мало народу, кое-где окна заколочены. Хасан бродил по базару, прислушивался. На второй день увидел того, кого искал.

Матвей Мещеряк выделялся среди казаков. Высокий, широкоплечий, с умным спокойным взглядом. Он не обижал местных. Один раз Хасан увидел, как тот разбирал спор между казаком и татарским купцом – ровно, без пристрастия.

Дождавшись, когда Мещеряк остался один у коновязи, Хасан тихо подошёл.

– Господин, – негромко сказал он по-русски. Языка знал достаточно, чтобы объясниться.

Казак обернулся, положив ладонь на рукоять сабли:

– Чего тебе, татарин?

– Хочу помочь, – Хасан говорил тихо и оглядывался. – Кучум – мой враг. Его люди… – дальше он не стал, но по лицу Мещеряк понял всё нужное.

– И что можешь? – спросил сотник.

– Знаю здешние места. Где ходят и прячутся. Знаю тропы. Могу сказать, когда переправляются, где ночуют.

– А взамен?

– Одного: чтобы об этом знали только вы. Никто больше – ни ваши, ни мои. Буду приходить, говорить – и уходить. Никто не должен видеть наших разговоров.

Мещеряк молча всмотрелся, затем коротко кивнул:

– Ладно. Но если это ловушка…

– Не ловушка, – покачал головой Хасан. – Убедитесь.

Так началась его тайная война. Хасан вернулся в улус, жил как прежде, но теперь слушал внимательней. Его лесные уходы обрели цель: выслеживал кучумовцев, отмечал маршруты, приглядывал за бродами.

Первая засада случилась через месяц. Небольшой отряд – около двадцати – остановился в улусе Хасана, и тот узнал, куда он пойдет дальше. В условленном месте Хасан передал сотнику всё: сколько людей, какое оружие, и куда идут.

Казаки подождали татар у переправы. Из двадцати не спасся никто.

Когда Хасан узнал об этом, в душе поднялась тёмная радость. Быть может, среди убитых были и те, кто топтал его сапогами.

Вторая засада – через два месяца. Отряд татар был совсем небольшим, меньше десяти человек, но они тоже были врагами.

Снова встреча, снова точные сведения. Казаки напали на рассвете, когда те только снимались с ночлега. Бой вышел недолгим: враг не успел толком схватиться за оружие.

С каждой новой удачей месть Хасана становилась ощутимее. Он не знал, были ли среди убитых его обидчики, – уже не имело значения. Все они служили Кучуму, все были частью силы, что грабила и унижала простых.

Между встречами Хасан жил обычной жизнью. Работал, говорил с соседями о погоде и урожае, по пятницам молился в мечети. Никто не подозревал, что тихий, странноватый плотник стал невидимой карой для людей бежавшего хана.

Иногда по ночам приходили сомнения: вправе ли он, татарин, вести своих единоверцев под казачьи пули? Но стоило вспомнить тот день – и сомнения улетучивались. Это была не измена вере, а личная расправа. «Аллах всё видит», – говорил мулла. Пусть судит Он.

Жизнь Хасана пошла своим чередом. Он по-прежнему делал двери и наличники, уходил в лес на недели. Соседи всё так же считали его странным. Но внутри что-то переменилось. Тяжесть, давившая сердце с того дня, когда его избили и ограбили, наконец ушла.

Иногда вечерами, сидя на пороге, он думал: месть – штука странная. Она не вернула добро, не сгладила шрамы, не воскресила Гульнару. Но вернула более важное – достоинство. Ощущение, что он не просто жертва, не песчинка под сапогом власти.

Однажды весной к нему пришёл сосед Ибрагим. Посидел рядом, помолчал, сказал:

– Я стар, многое видел. Не знаю, чем ты занимался в эти месяцы, и знать не хочу. Но вижу: камень с души у тебя сошёл. Ты успокоился. Это хорошо. Человеку нельзя жить с ненавистью на сердце.

Хасан кивнул. Ибрагим, глядя на закат, добавил:

– Кучум был жесток. Многие страдали. Кто знает, что будет дальше. Может, все здесь будет принадлежать Ермаку. Может, новая власть окажется справедливее. Время покажет. А мы будем жить: растить хлеб, строить дома, молиться Аллаху. Как жили отцы и деды.

Ибрагим ушёл, Хасан остался на пороге. Солнце садилось за лес, окрашивая небо багрянцем.

– Знал бы ты, сосед, как я сбрасывал с души этот камень. И что я не хочу выбрасывать его совсем. Пусть лежит рядом, под рукой. Война еще не закончена.

* * *

– Есть тот кто нам поможет. Завтра он здесь будет, – сказал Мещеряк. – Я обещал ему никому не говорить о нем, и долго держал свое слово. Но теперь деваться некуда. Думаю, он нас поймет.

– Я знал, что у тебя есть собственный лазутчик у татар, но молчал, – произнес Ермак. – Все ждал, когда признаешься. И дождался. Но ты правильно сделал, что никому не говорил. Начнешь обманывать тех, кто тебе доверяет – ложь вылезет наружу, и никто к тебе больше не придет.

Сырой туман стелился между соснами, когда мы вышли на поляну в паре верст от Кашлыка.

Впереди шел Матвей, за ним Ермак, дальше Лиходеев и я. Прохор постоянно оглядывался и прислушивался к каждому звуку.

На поляне нас уже ждал татарин. Среднего роста, жилистый, с лицом, на котором отпечаталась тяжёлая жизнь. Хасан. Мещеряк уже сообщил ему, что придет не один, и тот согласился на это.

– Мир тебе, Хасан, – негромко сказал Мещеряк

– И вам всем мир, атаман, – слегка поклонился татарин.

Мы расселись на поваленном дереве. Хасан держался настороженно, но спокойно.

– У нас есть для тебя дело, – начал Мещеряк. – Опасное дело.

Татарин молча ждал продолжения.

– В улусе Карагайлык содержат пленника, – продолжил Матвей. – Говорят, что это наш сотник Иван Кольцо. Его отряд попал в засаду год назад. Все погибли, но тело Ивана так не нашлось. И теперь сказали, что он там, в том улусе. Нужно точно узнать, что он там. И если это Иван – помочь ему бежать.

– Как? – коротко спросил Хасан.

– Поедешь туда как плотник, – объяснил Мещеряк. – Все знают, что ты мастер. И что ты… – он помедлил, – человек со странностями. Любишь бродить по разным местам. Никто не удивится, если появишься в Карагайлыке и предложишь свои услуги.

– Пленника держат в отдельной избе в центре улуса, – продолжил Матвей. – Охрана есть. Избу видно с реки, но непонятно, кто в ней. Если это наш человек, ты должен передать ему вот это.

Мещеряк достал из-за пояса небольшой свёрток, завернутый в промасленную ткань. Развернул: внутри лежали острый нож и маленькая тонкая пила.

– Пилить дерево? – уточнил Хасан, хотя и так все было ясно.

– Да, – сказал Матвей, сразу поняв замысел. – Бревна в той избе толстые, но если подпилить изнутри потом можно будет выдавить бревно и пролезть. Это опасно, но выполнимо.

– Как я это передам? – Хасан нахмурился. – Меня же не пустят к нему.

– Подумай, – попросил Мещеряк. – У тебя голова есть. Может, тебя попросят починить избу. Но надо быть очень осторожным.

– Хорошо, – подумав, ответил Хасан. – Завтра поеду туда.

– Вот и славно, – сказал Матвей, завершая разговор. – Постарайся всё выяснить побыстрее. Наша разведчики будут ждать каждую ночь на поляне, за версту по течению реки, недалеко от берега. Увидишь ее. Им будешь рассказывать о том, что в улусе. Если пленник наш человек – помоги ему. Если нет – возвращайся. За чужих мы воевать не будем.

Затем мы расстались. Хасан пошёл пешком в Кашлык, а мы другой дорогой к своим лошадям.

– Думаешь, справится? – спросил Матвея Ермак, когда мы отъехали достаточно далеко.

– У него есть счёты с Кучумом, – ответил тот. – И он умен.

– Да, это видно по глазам, – согласился я.

– Дай Бог, – сказал Ермак. – Если это и вправду Иван Кольцо. Если мы его спасем, это будет настоящее чудо.

…Оказывается, Матвей не так прост! Получается, даже Ермаку не говорил, что у него есть агент. Наверное, правильно. Раз пообещал, надо выполнять.

Значит, дело сдвинулось с мертвой точки. Наш человек будет в улусе и сможет узнать, там ли Иван Кольцо и быть может сумеет передать ему инструменты. Да, нелегко! К тому же эта проблема не единственная.

Что делать с собаками которых там своры? Из-за них мы не сможем подойти близко к улусу. Да и Иван, если выберется, в лучшем случае его встретит исступленный лай, а в худшем – его попросту разорвут.

Подумав, я пошел к Юрпасу – шаману остяков. Что-то мне подсказывало, что в этом вопросе он может помочь.

…Мы встретились около его юрты.

Я начал безо всяких предисловий.

– Ты сможешь приготовить яд, чтоб отравить собак, бегающих вокруг татарского улуса? – спросил я.

Шаман задумался, внимательно посмотрел на меня. Потом вздохнул.

– Да, я могу это сделать. Без счастья, но могу, если это нужно.

– Мне тоже такое дело никакого удовольствия не доставляет, – развел я руками. – Но деваться некуда.

– Думаю, надо будет начинить ядом тушу убитого зверя. Они почувствуют запах, сбегутся и умрут в течении дня.

И добавил:

– Завтра пойду в лес, собирать грибы и травы.

На этом мы и расстались.

Теперь дело обстоит, как я вижу, так.

Хасан, если у него получится, передает пилу и нож Ивану. Тот за несколько дней подпиливает бревна и передает какой-то условный сигнал (дальше мы решим, какой, и как он это делает), что у него все готово.

После этого мы притаскиваем отравленную тушу какого-нибудь зверя поближе к улусу, и ждем, пока его мясо сожрут собаки. Затем… а вот что будет затем, у нас два варианта.

Первый – Иван выбирается через подпиленную стену и бежит в лес, где его ждут казаки. Чем этот вариант плох? Тем, что избу охраняют. Бесшумно выбраться будет очень тяжело. Часовых трое, и каждый, как говорят разведчики, охраняет свою стену, а с четвертой стороны изба примыкает к другому строению, с печкой, где находятся люди.

То есть Иван будет наверняка замечен охранниками. В лучшем случае завяжется драка, которая переполошит улус, в худшем – Ивана просто убьют. С одним ножом, ослабленный после заключения, он не сможет противостоять откормленному татарину с саблей.

Можно было бы не ждать, пока он прорежет бревна, а броситься небольшой группой к избе. Но это будет точно замечено. Поднимется тревога. Хорошо, если дверь в тюрьму Ивана закрывается просто на засов, а если там замок? Большой, железный? Такие тут уже делали. Одним ударом топора его не собьешь. И грохот пойдет далеко-далеко. Все население улуса сбежится посмотреть, что там такое происходит.

Поэтому надо сначала убрать охрану. Тех троих, кто караулят избу. Вопрос, как это сделать. До леса от избы – метров двести пятьдесят, и столько же – до другого берега через реку. Ни один арбалет прицельно так выстрелить не сумеет, и при этом чтобы убить врага. Рассказы про стрельбу из лука на полкилометра или больше к настоящей войне отношения не имеют. Там выстрел производится специальной облегченной стрелой, которая причинит мало вреда, неприцельно, под углом возвышения в сорок пять градусов. В общем, развлечение на радость толпе.

А у нас здесь – реальный мир, со своими суровыми законами.

Или все-таки можно что-то сделать?