355 500 произведений, 25 200 авторов.

Электронная библиотека книг » Михаил Савеличев » Фирмамент » Текст книги (страница 1)
Фирмамент
  • Текст добавлен: 22 сентября 2016, 03:18

Текст книги "Фирмамент"


Автор книги: Михаил Савеличев



сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 22 страниц)

Михаил Савеличев
Фирмамент

О Небо! черный свод, стена глухого склепа,

О шутовской плафон, разубранный нелепо,

Где под ногой шутов от века кровь текла,

Гроза развратника, прибежище монаха!

Ты – крышка черная гигантского котла,

Где человечество горит, как груды праха!

Шарль Бодлер


Если вы хотите подчеркнуть важность какой-либо идеи, устраните ее и покажите, чем сделался бы мир без нее.

Э.Ренан


Пролог

Меня зовут Кирилл Малхонски. Мне тридцать восемь лет, и я уничтожил Человечество.

Это действительно был Золотой Век, век бурных страстей и авантюр, жестокой судьбы и трудной смерти, но никто этого не замечал. То было время войн и разрушений, культуры и разврата, эпоха чувственности и извращений, но его действительно никто не любил. Но убийство, тем более убийство Человечества, даже здесь оставалось не таким уж простым делом.

Человечество. Абстрактный образ. Пустое слово. Четырнадцать миллиардов стариков. Три обитаемые планеты. Пять освоенных спутников. Неисчислимое количество баз, станций, кораблей. Склеп мироздания, напичканный пороками, страстями, амбициями… крыс и червей. Десять планет вокруг желто-оранжевого карлика, соединенных невидимыми нитями гравитации, кротиных нор, регулярными и чартерными рейсами грузовиков, толкачей, рейдеров. Пространство, стянутое в плотный комок термоядерными движками, рассеивающими водяную пыль по самым отдаленным, заброшенным и мрачным закоулкам Системы. Пространство, «схлопнутое» в точку нуль-переходами.

Душный мир истории и времени, вокруг которого – Ничто. Сдавленный Вселенной зародыш ненавидимой беременности, начинающий гнить, но не замечающий грядущей гибели и не ищущий выхода. Бессмысленно спрашивать: почему все устроилось ТАК? в чем смысл Человечества? где его цель?

На эти вопросы нет не только ответов, нет и самих вопросов.

Кто мог подумать, что суеверие обернется явью! Что на пути прогресса, новых технологий и невообразимых скоростей может встать фирмамент, стереома, Хрустальная Сфера древних; что вселенная окажется лишь видимостью, фальшивкой, подделкой; что за орбитой Прозерпины для человека нет ничего…

Небо. Ты – крышка черная гигантского котла, где человечество горит, как груды праха…

Когда-то прорыв в Сверхдальнее Внеземелье казался главной целью Человечества, и на Плутоне были построены специальные базы для взлома "волнового замка" (жалкий эвфемизм небесной тверди). Когда-то космос был интересен, и некоторые сделали на клаустрофобии имена и состояния. Потом пространство надоело. У Человечества оказались дела поважнее. И если бы кто-то кого-то спросил: а что собственно мешает нам достичь звезд, ведь у нас для этого есть все – есть туннельные двигатели, способные за квант времени перебрасывать материю из одной точки Ойкумены в другую; есть надежные корабли; есть умные машины и сильные помощники? – то знающие бы ответили: Нет лишь одного – желания. Глупцы бы промолчали. И никто бы не вспомнил, что для Человечества нет звезд. Они есть для кого угодно, но только не для нас.

А если все дело в желании? Мы слишком много хотим. Правильнее сказать мы хоти все и немедленно. Поэтому нам даже тесно среди десяти планет. Полтора десятка миллиардов человек, размазанные тонким слоем, распыленные по объему в 400 тысяч (?) кубических астрономических единиц (дикий термин в дикие времена!). Или наоборот – мы уже ничего не хотим? Общество ходячих руин и развалин – страшно. Холодная мудрость и благородный маразм, рабство молодости и надежда на господство в старости, мир элиты, имя которой дряхлость. Этика смерти, где каждый поставлен в равные условия – либо по возрасту, либо по положению. Ибо юный должен прежде всего постоянно помнить – помнить днем и ночью, с того утра, когда он берет в руки палочки, чтобы вкусить новогоднюю трапезу, до последней ночи старого года, когда он платит свои долги – что он должен умереть. Вот его главное дело. Если он всегда помнит об этом, он сможет прожить жизнь в соответствии с верностью и сыновней почтительностью… Ибо жизнь мимолетна, а смерть вечна.

А старику нет нужды об этом помнить. Он видит смерть на пороге, и лишь новая мораль дряхлеющего общества облачает ее в прекрасные наряды и по-дружески придерживает за руку, заставляя дожидаться своего срока. Имя этой морали – вет и софт, генетический апгрейд и металлизированные кости. Видимость старого вина в новых мехах. Бесконечные ряды легальных и подпольных фабрик по выращиванию человеческого мяса, которое мы пожираем. Беда была не в том, что когда-то клонировали овцу, а в том, что мы себя до сих пор ведем как бараны. "Все, что может быть открыто, – будет открыто, все, что может быть использовано, – будет использовано".

Все, кроме звезд.

Достаточно.

В путь.

Дорогой света и тьмы.

Путь Орла: Плутон. Ангел и Дева

С каждым днем шаги давались все труднее.

Два раза в сутки она покидала свою камеру точно по расписанию, словно пунктуальность была величайшей местной добродетелью. Впрочем, возможно, так оно и было. Иначе за что еще можно уцепиться безумному человеческому существу в мире шестидневных суток, на самом краю, почти на самом краю Ойкумены, где каждый ощущал близость Крышки – она не видна, но она рядом, и лишь тонкая нить гравитации не дает планете врезаться в небесную твердь.

Ровно в пять ее выводили на процедуру. Длинная игла загонялась в грудь, и казалось – жало протыкает, прожигает насквозь, чтобы выплюнуть нейрочипы на металлическую спинку пыточного кресла. Потом приходила смерть. Или так ей это казалось: время останавливалось, вся жизнь представала как коротенькая линейка с черными отметинами событий. Раз – рождение, два – рабство, три служба, четыре – тюрьма.

В восемь ее вели на допрос. Чтобы она рассказала все. Раз – рождение, два – рабство, три – служба, четыре – тюрьма. И она рассказывала. Попробовал бы кто-то не рассказать. Она пробовала, но это было даже хуже смерти. Тот, кто сидел позади нее и чей голос она ненавидела, хотя и понимала, что это самая опасная слабость, которую только может себе позволить, ибо ненависть пожирает осторожность, все чаще смеялся и приговаривал: "Зато ты теперь уважаемый гражданин".

Ей никак не удавалось сосчитать шаги. Она сбивалась уже на первом. Трудно считать, когда у тебя на плечах небо, когда ноги подгибаются, руки трясутся в сумасшедшем танце и постоянно приходится напоминать себе сделать очередной вдох-выдох. Нейрочипы не заботятся о таких вещах. Им безразличен организм. Когда она первый раз обмочилась на допросе, ей хотелось плакать от унижения. В последнее время ей часто хотелось плакать.

Коридоры загибались под невообразимыми углами, и лишь ничтожное тяготение позволяло даже ей, с ее ношей, проходить по ним. Конечно, пригибаясь, чтобы не задеть головой Крышку. Она ведь рядом. Последняя планета. Плутон и Харон. Кто вас так назвал? Кто был тот невольный провидец? Небесная сфера гармонии и совершенства.

Здесь все были совершенными, ангелоподобными существами, поэтому приходилось щурить глаза, чтобы разглядеть в сияющем облаке величественные черты ее стражей. Было ли это длинной агонией, или она уже пребывала по ту сторону жизни? Она подозревала, что и на этот вопрос никто не сможет дать ответ, как никто не сможет сказать – жив кот в ящике или уже мертв. Вселенная ветвилась, выбрасывая чет и нечет жизни и смерти, дня и ночи, но ей хотелось верить, что она еще пребывает в свете.

Чипы – инфекция, их корм – кровь, а отходы – информация. Начальная фаза размножения этой дряни напоминала по внешнему виду и по сути острый приступ малярии – плазмодии собирающегося внутри человека интеллектронного «стукача» внедрялись в красные кровяные тельца и использовали их в качестве строительного материала для себе подобных. Резкое падение уровня гемоглобина вызывало чудовищный озноб, и Одри трясло. Когда количество чипов в крови достигло точки насыщения, что-то замыкало в человеческой машине, искрило и выходило из строя. В первую очередь – слюнные железы и сфинктеры.

Она могла себе представить эту картину – из безвольно открытого рта течет слюна, заливая подбородок, шею и грудь, пахнет мочой, а руки и ноги начинают хорошо отрепетированную пляску. Ей казалось, хотя это было неправдой, что под кожу вгоняют провода и микросхемы, батарейки и переключатели, которые выпускают щупальца, обвивают мышцы и кости, присасываются к сердцу и легким, вытесняя, выгоняя ее саму из последнего прибежища – собственного тела.

Когда-то тело любили. Полузабытые мазки ласковых рук господина. Ему было нужно только тело, им нужна ее душа. Он говорил, что она прекрасна, и, будь ей лет восемьдесят, он мог бы официально сочетаться с ней. Все можно подделать, нельзя лишь подделать возраста.

Она грезила, сидя в стылой темнице, сняв с себя мокрую, холодную рубашку и подложив ее под колени. Камень был холоднее воздуха. Когда в отверстие подавали новую кислородную порцию, то каким-то чудом сохранившееся в газе тепло мгновенно выпадало инеем на унылые серые стены – еще одно проклятье мира мертвых. Поэтому расцветающие причудливые узоры были тайным даром мучительной пытки, словно обрывки воспоминаний, выносимых интеллектронными гаметоцитами на поверхность сознания. Ради искорок радости можно предать все и всех.

Рабство – это всегда радость. Иногда они дрались. Раздевшись и взяв в руки мечи. Один удар – одна смерть. Так он учил ее. Один удар – одна царапина, еще один шрам. Только много позже она поняла, что ее учили. Для развлечения спарринги были слишком жестоки – она выходила из подвала вся в крови, а господин только смеялся.

Здесь все смеются, даже невидимый собеседник за спиной. Отчего-то она вызывает у него частые приступы смеха. Он просто заходится, слушая что выбалтывает (она?). Ему бы понравилось пообщаться с господином. Хотя, какие здесь господа…

Скрючившись, уткнувшись лицом в ледяные колени и вдыхая ледяной воздух, она старалась не думать и не вспоминать. Слишком много воспоминаний и слишком часто приходится проходить по ним черной краской, да так, чтобы никто ничего не заметил. Это не тайна, это – душа. Они хотят тайн, но ему, голосу за спиной, нужна ее душа. Уж такое она могла почувствовать. Вывернуть, выжрать изнутри все, что дорого, и все, что неприятно; высосать и выплюнуть на серый пол. Педантичность была спасением – если приходят, значит она еще нужна, полезна.

Ремни затягивали на руках и ногах, поперек груди и живота обхватывали стальные обручи, а она никак не могла взять в толк – зачем нужны подобные предосторожности. Работающие вполсилы и часто барахлящие гравиконцентраты порой дарили иллюзорное ощущение легкости и повиновения тела. Иногда ангел подходил совсем близко, так что свет проникал даже под плотно сжатые веки, брал ее за руку и плакал. Обжигающие слезы падали на колени, он склонялся все ниже, ниже (его дыхание ощущалось на ладони) и несильно прикусывал ей палец. В такие мгновения что-то сжималось в ней, леденело, словно от страшной потери, но она не находила в себе сил и на слезинку. У нее не было сил. Не было сил даже упасть.

Зеркало. Иногда она мечтала посмотреть на себя в зеркало. Когда-то самолюбование дарило ощущение силы – могучей, таинственной, всепроникающей. "Секс правит миром!" – был девиз Организации. "Это не только мир старых пердунов, – говорил ей руководитель. – К счастью для тебя, это еще и мир старых козлов-педофилов". Гормоны всегда в цене. За них платили информацией. Проклятые нейрочипы были похуже СПИДа – механизм передачи тот же, но они делали беззащитными не тела, а души. Теперь она в полной мере сама могла насладиться их прелестью. А до этого только хотелось блевать от очередного потного и похотливого козла. Она тогда твердо решила, что миру она не нужна. А еще она поняла, что миру вообще никто не нужен. И когда очередной старый пердун начинал пускать слюни, она впивалась зубами ему в горло. Мертвые тоже умеют говорить.

Иногда казалось, что вырубленный в скале куб с круглой дверью и вентиляционным отверстием вдруг становится больше и холоднее. Ей хотелось, чтобы она не выдержала холода, но организм как-то претерпевался, выживал помимо ее желания, заставлял снимать рубашку и голой спать на ней. Наверное, так было теплее. Спать. Смешное слово. Точнее – еще одна пытка в их длинной череде. Бредить, агонизировать, подыхать – вот более близкий ряд названий тому, что происходило на стылом полу. Она шла по лезвию между серой стеной камеры и тьмой собственного сна, но даже они не были милосердны. Здесь не могут сниться цветы и голубое небо. Ей казалось, что вместе с ней на пол падала и Крышка, которую она держала на своих плечах, и легкие лишь с трудом отвоевывали свое право дышать. Неужели так было проще?

Шаг, еще один шаг, еще один, движение вперед только затем, чтобы не упасть. Она падала. Ох, как она падала. Валялась у них в ногах, унижалась, предлагала себя, хотя как можно предлагать то, что тебе уже не принадлежит? Она умела унижаться. Это первое, чему научил ее господин. "Нельзя просить, нужно унизиться, превратиться в грязь у ног того, кто сильнее тебя". Как он был прав! Она умела унижаться, но не унижалась, словно, несмотря на то, что тело ее рыдало, валялось в ногах, преданно заглядывало в глаза и лизало ботинки, несмотря на все его гадкие выверты внутри оставался какой-то металлический стержень, который не удавалось переломить. Словно кто-то в ней со стороны наблюдал за этим отвратным пресмыканием и сохранял абсолютное спокойствие. Даже посмеивался над особо изобретательными проделками например, обмочиться от воображаемого страха. Одри и сейчас казалось, что холодный наблюдатель все еще присутствует в ней, что он иногда прищуривает глаз и одобрительно кивает головой: "Это ты хорошо придумала, девочка. Это ты его здорово подцепила".

Никто никогда не требовал от нее невозможного – стойкости. Она была скоропортящимся товаром, разменной пешкой, у которой нет никаких шансов дойти до последней линии и стать королевой. Никаких шпионских штучек, рукопашного боя и стрельбы из пистолетов. Все гораздо прозаичнее и практичнее. "Ты работаешь не головой, а влагалищем, – говорил руководитель, – и там тебе пистолет абсолютно ни к чему". Малая сила в мире титанов. Дважды презренная. Женщина. Молодая. Пустое место, на которое зачем-то тратили столько драгоценных инъекций.

Иногда ей виделись Лев, Вол и Орел. Когда ночь становилась совсем невмоготу, когда хотелось уже не кричать и не дрожать от холода, но просто выдохнуть из себя последние остатки воздуха, туже свернуться в крошечный эмбрион и уйти, отлететь от мира, внезапно теплый ветерок проходил по камере, и ей являлись звери с печальными глазами. Они тихонько входили, рассаживались вокруг и просто молчали. Молчание было надеждой, такой же призрачной, как и сам этот бред. Она протягивала руку, чтобы дотронуться до них, но пальцы лишь хватали пустоту, отчего становилось еще холоднее.

Она не понимала многого. "Ну-с, милочка, чем порадуете нас?", доносился голос из-за спины и ей приходилось долго соображать, что все это может означать. Что такое «милочка»? И чем она его может порадовать? Вряд ли ему нужно то, чем она обучена радовать. Ничтожная из ничтожнейших. Малый камешек под ногами гигантов. Кажется, она сказала вслух, потому что собеседник смеялся: "Воистину так, милочка, – малый камешек, который может вызвать обвал".

Порой ей грезилось, что она до сих пор похоронена вместе с господином. Это было бы прекрасно. Длинные анфилады туле, высеченной в скалах, где стены согреты теплом материнской Земли, где великие деяния важнейших выбиты на отполированных плитах и инкрустированы золотом, каменьями, где добрая пища и хмельное вино расставлены по углам, а кормушки скакунов автоматически обновляются, дабы стук их копыт мог как можно дольше радовать душу усыпающего. Кто сказал, что ТУДА ничего невозможно взять?! Как раз ТУДА можно взять все. Могучих и преданных рабов, нежных рабынь, избалованных кокоток, любимых скакунов и псов, золото, деньги, ткани, одежды… Хрустальный саркофаг возвышается в главной усыпальнице. Невидимые провода окутывают такое, казалось бы, молодое тело в ослепительно белых одеждах, удерживая душу в соединении с невообразимой древностью. Химическое желание жизни отмеряется и впрыскивается, окутывая серебристым облачком улыбающуюся золотую маску. Любимица сидит у его ног, а душа говорит с ней. О, эти разговоры! Она прижимается лбом к холодному саркофагу и проклинает свои годы. Если бы только ей было позволено умереть и возлечь рядом… Но у нее есть Долг.

Там тоже вечная ночь. Но она бесконечнее и глубже, чем здесь. Здесь просто нет электричества, там – жизни. Но и там он любил только ее, она слышала его мысли. Странные картины проплывали перед ней – дела великих и презренность ничтожных. Грандиозные свершения и предательства. Печаль уступала восхищению. Но так было не всегда. Иногда он видел чужаков любителей склепов и мертвечины, пробравшихся, проползших через все уготовленные им ловушки в надежде поживиться тем, что им не принадлежало. В чем надежда этих отбросов? Один удар – одна смерть.

"Это любопытно", – хлопали в ладоши у нее за спиной, и вслед за кончиком меча она прорывалась сквозь возлюбленные видения. Высокие слова оставались позади. Их уже не было на службе.

Орел оказался на этот раз в одиночестве, и она дотронулась до него. Кончики пальцев скользили по перьям, по лапам и когтям. Животное подрагивало от прикосновений, кровожадно косилось на ее руку, но ничего не предпринимало. Было тепло – отвыкшая кожа ощущала его почти как раскаленную сталь. Жар стекал по лбу и щекам, ласкал шею и грудь, касался коленей и расплывался теплой лужей под мокрой рубашкой.

"Есть, тебя есть", – пробормотал Орел. Одри покачала головой: "Меня не есть. Пища дальше". Он был прост и молод. Слишком мизерный запас слов, чтобы поговорить, но это не сумасшествие и не бред. Животное встало, повернулось к двери, и только сейчас она поняла насколько оно огромное. Великолепный экземпляр – от кончика клюва до хвоста, с мощными лапами, отточенными когтями, оставляющими глубокие царапины на каменном полу. Мышцы и перья, мощь и отвага, хитрость и разум. Кто мог в здешнем крысятнике противостоять ему? Ее пальцы продолжали скользить по перьям и, наконец, рука безвольно упала и вновь пришел холод.

Волосы, почему-то подумала она. Но никаких волос не было, лишь голая кожа черепа.

Ему нравились ее волосы – густая черная шапка, где даже время не должно было осмелиться вплести белизну своего дыхания. Слишком красиво, чтобы быть правдой, говорил он, тебе никто не будет верить, девочка, здесь твоя проблема, и поэтому я никогда не осмелюсь оставить тебя в мире. "Надежность и покой" – вот наш девиз, никто не одобряет игру гормонов, хотя все тайком завидуют мне. Каждый человек – вселенная, творец, организующий мир только для себя. Глупцы, хотящие прорваться к звездам… Миллиарды Вселенных? Даже Бог не способен на такое безумие. Если и будет, то только один. И почему бы не нам стать ими? Кем? Богом и Богиней, Господом и Духом, Иеговой и Архангелом… Кем угодно, выбирай сама себе имя. Чтобы творить миры необязательно сидеть на Плутоне, запомни это. В любом месте, в покое и тьме великие борются за право поиметь эту сладкую сучку. Изнасиловать то, что не может им принадлежать. Гробницы и саркофаги, тайные места и хитрые ловушки. Запомни, девочка. Тайные места и хитрые ловушки.

Что может понять глупость? Как можно знать, не понимая? Знают молодые, великие – понимают. Скрытое движение мыслей, не останавливающих свою работу в горести и радости, в жизни и смерти, чтобы однажды вспыхнуть подобно сверхновой, уничтожая ледяные глыбы ненужного знания, приводя в движение тонкие нити ассоциаций, заставляя бежать на самый край Ойкумены. Что такое волосы? Повод к подозрению. Сознание абсолютной вины дарит спокойствие. "Ты виновата, запомни это. Виновата уже одним фактом своего рождения в мире титанов. Мелкое зернышко, недостойное даже быть перемолотым. Тебя убьют. Тебя лишат красоты, высосут до дна и придушат в каком-нибудь клоповнике на задворках Внешних Спутников. Поэтому не бойся. Нельзя бояться неизбежного. Полагайся только на себя. Никто не придет тебе на помощь, разве только затем, чтобы потом съесть".

Здесь мудрость. Имеющий слово сочтет ее. Но ей никак не удавалось. Пятьдесят шагов? Шестьдесят шагов? Как будто коридор дышал, жил отдельной жизнью, издевался над ней, расстилаясь в бесконечность, и лишь когда не хватало никаких сил сделать еще шаг, он подхватывал ее, задвигал в пыточное кресло и исчезал. Перед ней была плохо обработанная серая стена. Здесь все делали в спешке, на скорую руку. Кто-то подгонял давно сгинувших, кому-то не терпелось поиметь мироздание. Но мироздание только смеялось, так что ничтожествам оставалось лишь брызгать на стенку. Может быть, даже на эту.

Он не любил отклоняться от раз и навсегда установленного правила. «Имя» – Одри Мария Ван Хеемстаа. «Номер» – 007-ОХ/21121969. «Должность» уполномоченный по делам МАГАТЭ. Как будто здесь что-то могло измениться за истекшие сутки. Как будто трижды сказанная правда набросит тень истинности на все остальное из того, о чем ее спросят, как будто у кого-то есть шанс сказать неправду, когда тело сотрясается в нейрочиповой лихорадке шизогонии эритроцитов. Все должно быть по форме. Форма – вот за что только и оставалось держаться в данном мире невозможного. Остальное не имело ни смысла, ни слов. Вселенная разбивалась вдребезги, крошилась в руках, обращалась в прах. "Не все так просто, детка", – говорил хозяин. – "Ойкумена имеет свод, и держат его великие. Их право на это захолустье – бремя на плечах атлантов. Старейшие заставляют крутиться планеты и спутники, светить солнце, но они пьют кровь, и всем с этим придется смириться. Знающим смириться. Не знающим – пребывать в бессмысленном плане бытия во веки веков. Аминь".

Впервые после слов наступило молчание. Собеседник за спиной не смеялся. Он просто замолчал, исчез, надолго, настолько долго, что она подумала… Впрочем, она ведь не должна думать головой. Малая сила, обрушивающая свод. "Великая традиция", – наконец произнес ее собеседник, что-то сломалось в его голосе. "Великая традиция, великая традиция, великая традиция. Никто из нас не имеет последнего пристанища. Нас глотает космос и пучина, мы отдаемся огню и утилизаторам. Только достойнейшие… Только величайшие…". Смех вернулся, но и по нему пошли трещины. "Это хорошо, девочка, это замечательно". И ей захотелось кричать от ужаса.

Время было изгнано из гробницы-туле. Свет. Пища. Воздух. Она сидела у подножия, сжимая меч, ожидая сигнала. Расхитители проникли на нижний уровень, где располагался машинный зал и плескалось озеро кислорода. Крысы, любители мертвечины. Целых три ценителя трупов. Еще три головы в ее коллекцию. В его коллекцию. Надо было только встать и сделать все как полагается. Но она не двигалась. Важнее сейчас прислушаться к себе, замереть, затаиться, зажмурить глаза и до боли в пальцах сжать рукоятку. Одри, прошелестело в пустоте, Одри, девочка, очнись, пора. Она медленно покачала головой. Ослушание – страшный грех, но мало ли грехов и жизней было на ее совести. Она чувствовала, что подходит решающая минута – сейчас все кончится. Здесь нет конца, шелестело в пустоте, здесь только начало, начало начал, девочка. Открой глаза. Не бойся. Ка перед тобой.

Дверь камеры оказалась распахнутой, и она долго не могла вспомнить обычное ли это дело, или кто-то специально открыл ее. Открыл и забыл. Мало ли – спешил по своим делам… Одри вытащила из-под колен вонючую рубашку и принялась раздирать ее на узкие полоски. Ветхая ткань легко поддавалась насилию и чуть ли не рассыпалась от прикосновений. Тем не менее, полосок получилось достаточно много и из них можно было сплести приличный силок. Вот только еще нужно припомнить, как это делается.

"Чулки и нижнее белье – твое первое оружие". Это еще не руководитель, это все еще господин. "Дыхание – наше слабое место. Лиши человека еды и питья – и он все еще сможет убить тебя. Лиши его воздуха – и только агония будет управлять его страстями". Страсть, затем агония – вот правильная последовательность.

Господин видел ее урок. Презренный раб, грязь у ног великих, был падок на страсть. Сидя на нем и наблюдая, как жизнь просачивается сквозь его глаза и опадает в ее теле, она была даже слегка разочарована. Господин присел на постель и взял из ее рук силок, скрученный из платка. "Неплохо, неплохо. Брать жизнь самой – сила. Но настоящая сила в том, чтобы уступать смерти". Он обернул силок вокруг своей шеи, привлек Одри к себе, и вновь была страсть. Он не бился и не сопротивлялся, но когда она очнулась, он потирал горло и улыбался. "Поддайся смерти. Иди с ней рядом. Двигайся в ритме случая. Будешь жива".

Жизнь. Кто сказал, что она – достоинство? Что она – богатство? Те, кому не давали умереть? Кого держали на самом пороге, где-то между жизнью и смертью? Смерть – неприличное слово. Великие его не любят. Но не боятся, как малые силы. Ее беда – в безразличии. Только безразличие заставляет говорить правду. Нет знаний, которые достойны жизни. Поэтому трус лжет. Смелый молчит. И только равнодушный откровенен. Она перестала быть трусом, когда увидела Ка. Но ей так и не удалось стать смелой.

"Не вздумай быть смелой", – предупреждал руководитель. – "Твои клиенты не любят смелых. Они трусы, падаль, черви. Они любят только трупы, а у трупов нет адреналина. Ты должна быть глиной в их руках. У смелых есть цель и этика. У тебя не должно быть ничего". Ее хорошо учили. Ей везло на учителей. Она была послушной ученицей. Глиной в их руках.

Такова смерть, девочка, сказал Ка. Мы стоим за спиной и дожидаемся своего часа. В нас не верят, но это только слова. Нам о многом предстоит поговорить. Тайна тьмы будет открыта тебе, а свет ты найдешь сама. Может быть. Может быть.

Там тоже веяло холодом, внезапно вспомнила она. Там тоже были серые стены, словно в одно мгновение обсидиан выцвел от страшного дыхания Ка. Он дышал вечностью, а вечность была зыбкой и промозглой. Оставалось добавить к ней кровь. Наверное, она была смешна в своих попытках. Кончик меча лишь скользил по белизне одежд, с каким-то шелестом прокатываясь сталью по плотному холсту, а ей все не удавалось нанести последнего удара. Пространство расширялось, а ей не удавалось преодолеть его. Она позабыла все уроки. Ее ударов хватило бы на целую стаю оголодавших наемников и уж во всяком случае – на тех крыс, которые копошились в энергетическом отсеке. Все – обман, обман, обман. Но она и не могла надеяться на что-то иное. Молодость и знание – прерогативы старости. В конце концов, ему надоела истерика, он выхватил меч из рук и прижал ее к себе. Там не было тепла, но это был он.

Издали Плутон походит на глазное яблоко, пораженное тяжелой формой трофической язвы, съевшей радужку и зрачок, извлеченное из глазницы и подвешенное ни на чем – мертвое, серое, с синими прожилками и огромной приполярной областью запекшейся крови с черными вкраплинами разложения. Но внутри мертвечины копошились люди, используя обрывки вен и капилляров как пристанища для себя и своих машин. Ничего живого наверху, на катящейся по Крышке планеты. Фамильный склеп на несколько сотен человек. Сотни километров обитаемых и заброшенных коридоров. Тысячи душ, не нашедших выхода к свету и бредущих в утреннем тумане без цели и без смысла. Когда что-то созревало в здешнем гнойнике, поверхность вспухала огнем и выбрасывала в пространство корабль, идущий тьмой, так как свет требовал воды. Их треугольные тела-личинки прятались в плотной и липкой паутине, напиваясь энергией, высасывая тепло из тел заключенных, и Одри не была исключением.

Но что-то, наконец, случилось в этом отстойнике мироздания. Кто-то не привык лакомиться мертвечиной и отбросами. Оказывается, кровь пахла. Тяжелый, влажный, металлический запах, который однако не возбуждал, а пугал, будил внутри такой же тяжелый, влажный, металлический страх. Она придерживалась за стену и старалась, по возможности, не наступать на почерневшие лужи. Когда это не удавалось, и ступне приходилось прикасаться к холодной и липкой субстанции, она убеждала тело – мало ли какую гадость могли пролить здесь… Затем еще шаг, которого было вполне достаточно, чтобы выбраться на сухое место.

Потом она заметила, что стены украшают почерневшие отпечатки ладоней и даже какие-то надписи агонизирующей вязью. Орел. Путь Орла. Конечно. Кто еще мог быть голоден в царстве Плутона? Только зверь, случайно забредший откуда-то. В этом не больше паранойи, чем после дозы нейрочипов. Смутные слухи ходили давно и те, кому было интересно, прислушивались к ним.

Он умер, умер, била она кулаками по полу. Дешевка, возразил Ка, тебе должно быть стыдно за такую дешевку. Не давай волю эмоциям, особенно эмоциям положенным или ожидаемым. Мы одиночки в мире, и ритуал лишь дарит иллюзию сообщности. Толпа убивает личность. Поэтому не посещай собраний нечестивцев. Это еще один урок. Последний. Все уроки тебе преподаны. Нужно лишь постоянно помнить о них, не думать о будущем, не вспоминать о прошлом, пребывая в настоящем. Ты знаешь настоящее? Ты в нем? Тогда оглянись. Лишь великие могут пребывать в настоящем, остальные жуют отбросы давно минувшего, или колятся дозами будущего. Если ты будешь здесь и сейчас, то ты будешь единственной бодрствующей среди стада теней. И ты сможешь сделать все, что тебе полагается. Легче перепрыгнуть Япетус, но это твой долг. Глупцы, не понимающие, что долг и есть величайшая свобода! Они, как воздушные шары, носятся ветром по воздуху и радуются независимости. Свобода – в принятии долга. Радуйся. Теперь ты свободна, ты реальна. Редко кому выпадает такой шанс – взглянуть на Ойкумену свободным и реальным взглядом.

Кто сказал о даре? Это тягчайшее бремя, и лишь воля удерживала ее от того, чтобы не скатиться в дешевую мелодраму с ревом, плачем, страхом и прячущимися за углом чудовищами. Пустота и тишина. Точнее – гул работающих машин где-то на самом кончике осознавания, настолько все стало здесь привычным. Но теперь привычка мешает погрузиться в настоящее. Лишь холодные и липкие лужи возвращают из небытия прошлого. Вот оно – спасение. Нужно не переступать, нужно наступать. Специально. В каждый выплеск чужой и неизвестной жизни. Пусть хоть бессмысленная смерть послужит кому-то смыслом. Почему бы не ей? Голое тело мерзнет. В руке – сплетенный силок, но он пока бесполезен – ее опередили на много шагов и пока не у кого отнимать жизнь.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю