Текст книги "Парторг 5 (СИ)"

Автор книги: Михаил Шерр

Соавторы: Аристарх Риддер
сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 15 страниц)

Глава 15

Август первых двух военных лет казался бесконечным, тянулся мучительно долго, словно время застыло в ожидании перемен. Но нынешний, сорок третьего, пролетел стремительно, почти незаметно растворившись в круговороте дел. Да иначе быть не могло, когда каждый день расписан по минутам, когда забот и хлопот столько, что едва успеваешь перевести дух. Иногда вечером, перед тем как лечь в постель, я вспоминал все сделанное за день и удивлялся тому, сколько всего удается втиснуть в эти восемнадцать часов. Правда, порой рабочий день растягивался и на двадцать.

Из Москвы я вернулся с твердым убеждением, что люблю Машу и хочу всегда быть с ней вместе, идти рядом по жизни, быть одним целым в горе и радости, в будни и праздники. Она стала моей второй половиной, частью меня самого.

Не знаю, я так решил сознательно или это случилось само собой, но окончательно это чувство овладело мной, когда мы возвращались из Москвы. Уставшая и переполненная впечатлениями Маша сразу заснула на моем плече, взяв мою руку, которую не отпускала весь полет. Я смотрел на ее спокойное лицо, слушал тихое дыхание и понимал, что именно она должна быть рядом со мной всегда.

О взаимных чувствах мы пока не разговаривали, никаких конкретных планов не строили, но стали чаще видеться. Маша почти ежедневно приезжала ко мне, когда я по вечерам готовился к сдаче экзаменов за второй курс. Она садилась рядом, листала какую-нибудь книгу или просто молча наблюдала, как я занимаюсь. Ее присутствие успокаивало, помогало сосредоточиться и подготовка шла быстрее, чем я рассчитывал.

Виктор Семенович нанес мне очередной неожиданный удар, организовав обсуждение моей персоны на бюро горкома партии. Причем с привлечением тяжелой артиллерии в лице Чуянова и Воронина, которые входили в его состав, но последнее время не участвовали в работе. Видимо, мой случай показался им достаточно серьезным.

Здесь они приняли самое активное участие, и именно по предложению Чуянова было принято драконовское решение. Мне установили строгий распорядок дня, включающий в себя три, а желательно четыре часа занятий, обязательные шесть часов отдыха, причем желательно ночью, и один выходной раз в две недели. Все расписали, все предусмотрели, словно я несмышленый ребенок, за которым нужен постоянный присмотр.

Контроль за выполнением этого постановления возложили на Кошевого и Блинова, которым это проще пареной репы, так как кто-то из них постоянно находится поблизости. Маша, получается, тоже помогает им в этом «черном» деле, приходя ко мне каждый вечер. Я сначала пытался возмущаться таким надзором, но быстро понял, что бесполезно. Да, честно говоря, на самом деле ничего не имел против.

Правда в первый момент я попытался высказать возмущение таким бесцеремонным вмешательством в мою жизнь, но Виктор Семенович совершенно серьезно заявил, что они, как коммунисты, не могут позволить, чтобы я на их глазах угас от непосильной ноши, которую взвалил на себя. Говорил он это спокойно, но в глазах читалась настоящая забота. Пришлось смириться.

Так что эти двенадцать, а порой и четырнадцать часов рабочего дня я кручусь, наверное, намного быстрее, чем белка в колесе. Успеваю везде, хотя иногда чувствую, что силы на исходе.

Напряженные усилия, предпринимаемые все предшествующие месяцы, начали давать результат. Особенно наши действия по механизации восстановительных и строительных работ принесли ощутимую пользу. Доля ручного труда у нас везде резко упала, и это сразу привело к значительному росту производительности. Люди работали эффективнее, меньше уставали, а главное, появилась уверенность в том, что город действительно поднимается из руин.

В результате первого сентября будет сдан восстановленный дом Павлова, два подъезда дома НКВД, выполнен план по восстановлению школ. В Спартановке Василий успел построить дополнительную школу, и наконец-то в Сталинграде возобновят деятельность два ремесленных училища. Молодежь снова сможет получать профессию прямо в городе, не уезжая в область.

В Кировском районе полностью завершены все восстановительные работы, остались последние штрихи на доме консервного завода и в общежитии политеха. Почти все строительные бригады переброшены в другие районы города, и это сразу отразилось на объемах и темпах работ. Там, где месяц назад только разбирали завалы, теперь возводят стены.

Черкасовские бригады, конечно, не остались без дела. Во-первых, мы сохранили там строительный участок в составе двух строительных бригад, которые продолжают работать преимущественно в частном секторе. Желающих построить новое или улучшить имеющееся жилье достаточно, а государство пока без проблем выдает на это льготные ссуды. Люди хотят обустраиваться, создавать нормальный быт.

Во-вторых, предстоят огромные работы по благоустройству района, одно озеленение чего стоит. Нужно высадить деревья, разбить скверы, создать зеленые зоны для отдыха горожан.

В-третьих, территорию между Кировским и Ворошиловским районами решено ускоренно развивать. Она не очень была освоена до войны, и там много мест, где можно без объемной подготовки начинать жилищное строительство. Земля ровная, коммуникации подвести несложно.

И конечно, часть бригад будет выезжать помогать в другие районы, где рук не хватает.

Замечательно идут дела на восстановлении корпусов наших институтов: медицинского и бывшего механического в Верхнем городе Тракторного, теперь это наш политех. Студенты наверное быстро смогут вернуться в нормальные аудитории, в лаборатории, где можно проводить полноценные занятия.

По графику, уже можно смело так говорить, идут работы на панельном заводе и на наших стройплощадках. Приезжаешь туда, и сердце радуется. Видишь, как растут стены, как меняется облик города, и понимаешь, что все это не зря.

Но главным событием августа стал приезд посланцев Генри Эванса. Мы ждали их давно, готовились тщательно, и вот наконец они здесь.

Уборочная в хозяйствах области, начавшаяся еще в июле, а на небольших площадях злакобобовых смесей вообще в июне, идет полным ходом. Погода благоприятствует, техника работает без сбоев.

К моему глубочайшему удовлетворению даже тот самый минимум помощи, оказанной нашим подшефным хозяйствам, дал ощутимую отдачу. В хозяйствах Красноармейского района, где мы просто помогли с техникой, собирают процентов на тридцать больше, чем соседи. А на опытной станции от восьмидесяти до ста процентов прибавки.

Это совершенно ошеломительный результат, который получен в основном за счет улучшения организации труда, более высокого уровня механизации и резкого уменьшения административного давления. Когда людям дают работать спокойно, не дергают по мелочам, не требуют ежедневных отчетов, производительность растет сама собой.

Об этом открыто никто не говорит, последние глупые и наивные люди закончились с началом войны. Но у тех же Антонова и Самсонова чуть ли не на лбу написано, что это, по их мнению, произошло в огромной степени благодаря тому, что всякие сельхозотделы не указывают им, когда что пахать, сеять и убирать. Они сами знают свою землю, сами понимают, когда что делать.

Я на самом деле целиком разделяю эту точку зрения, но мнение свое держу при себе. Время для таких разговоров еще не пришло.

Эванс ответственно подошел к отбору специалистов, которых послал к нам. Всего их четырнадцать человек: двое общих руководителей и четыре группы по три человека. Полеводство, животноводство, птицеводство и строители. Каждая группа включает русскоговорящего специалиста. Где Эванс их откопал, для меня загадка. Ни один из них никаким боком не лежал рядом с послереволюционной эмиграцией из нашей страны. Хорошо владеет русским и Джо Купер, американец, возглавляющий эту делегацию. Высокий, широкоплечий, с открытым лицом и прямым взглядом.

Оказывается, первый транспорт, снаряженный Эвансом, уже пришел в иранский Бендер-Абас и пока просто стоит там, ожидая разгрузки. Эванс профинансировал строительство небольшого терминала, который будет обрабатывать его грузы и отправлять к нам. Дело серьезное, с размахом.

Корабль стоит на рейде и ждет своей очереди. На нем привезли стройматериалы для строительства терминала и предназначенный уже нам груз: семена и американские удобрения, которые должны быть внесены в почву осенью. Купер показывал фотографии этих мешков с удобрениями, объяснял их состав, расписывал преимущества.

Но основной задачей американцев является оценка ситуации и разработка на месте плана конкретных работ. Они должны посмотреть на все своими глазами, понять специфику нашего климата, наших условий.

Их основное предложение: к весне построить минимум необходимых животноводческих и птицеводческих помещений и по мере готовности начать завоз животных и птицы. Купер говорил об этом уверенно, как человек, который точно знает, что делает.

Американцы приехали к нам семнадцатого августа. Мне очень хотелось как можно подробнее вникнуть в их предложения, самому поработать с ними, особенно со строителями. Интересно было бы узнать их методы, посмотреть на их подход к делу. Но внутренний голос говорил мне: «Гоша, не делай этого». Возможно, придет время, когда эти контакты с американцами попытаются поставить тебе в вину. Времена такие, что лучше перестраховаться.

Поэтому пришлось наступить на горло собственной песне, положиться на профессионализм и обычную житейскую мудрость наших товарищей с опытной станции, а потом полагаться на официальные рабочие документы, которые будут представлены в горком. Антонов и Самсонов люди толковые, надеюсь не подведут.

Но первый результат приезда американцев был совершенно неожиданный и потрясающий. На второй день визита американцев на опытную станцию поехал Николай Козлов, там надо было согласовать что-то по снабженческой части. И вот Джо Купер, увидев его изуродованное лицо, вцепился в Николая как клещ и чуть ли не силой заставил принять подарок: модные солнцезащитные очки с поляризованными стеклами.

Технология разработана еще в самом конце двадцатых годов, и фирма «Полароид» их производит лет пять. Особенно широко они применяются американскими летчиками, защищают глаза от яркого солнца и бликов.

Николаю американец подарил пару таких очков, и он просто стал внешне другим человеком. Полностью, конечно, очки страшное уродство скрыть не могут. Ожоги и страшные раны полностью не скроешь. Но даже та степень маскировки, которую они обеспечивают, великое дело. И это сразу оказало благотворное влияние на Николая. Он быстро стал спокойнее, увереннее, начал пытаться снова улыбаться. Появилась надежда в глазах.

Через неделю почти все американцы уехали, остались только двое полеводов. Договорились, что к пятнадцатому сентября приедут первые американские строители и сразу начнутся работы по возведению целых шести объектов: элеватора, двух комплексов КРС – молочного и мясного, свинарника и двух птицеводческих комплексов для бройлерных кур и индюшек. План амбициозный, но реальный.

Вроде бы идет настоящий процесс: из Америки приезжают деловые люди, заключаются конкретные договоры и соглашения, подписывается куча всяческих бумаг. А мне все равно не верится в реальность происходящего. Слишком необычно, слишком непривычно для нашей действительности.

На дворе всего лишь сорок третий год, еще идет страшная кровопролитная война, а у нас начинает развиваться экономическое сотрудничество с США, как в знакомые Сергею Михайловичу времена конца двадцатого и начала двадцать первого веков. История движется по спирали, что ли.

Посмотрим, что из этого в итоге выйдет. Надеюсь на лучшее.

Рабочий день тридцатого августа у меня начался с приятного. Вчера Маша первый раз осталась ночевать у меня в Блиндажном. Никакого интима у нас не было, мы с ней только-только начали целоваться, да и то еще почти по-пионерски, робко и осторожно. А интим просто невозможен, можно сказать, еще по определению. В моем блиндаже мы ночевали втроем: я, Блинов по долгу службы и Маша за специально поставленной ширмой.

Она расположилась в самом дальнем углу блиндажа, Блинов почти у самого выхода, а я посередине на топчане рядом с телефоном. Так получилось, что достаточно просторный блиндаж, а он был одним из самых больших в нашем поселке, фактически оказался двухкомнатным. Импровизированная перегородка создавала иллюзию приватности.

Блинов проснулся раньше всех, сразу вышел на улицу и расположился возле блиндажа на свежем воздухе. А мы с Машей остались одни в тишине утреннего блиндажа.

Я почти сразу встал, оделся и тоже вышел наружу. В умывальник возле нашего блиндажа вода была налита еще с вечера, и я быстро умылся. Холодная вода прогнала остатки сна, взбодрила. Пока я умывался, кто-то из добровольных помощников, которые всегда крутились рядом, когда мы приезжали, пулей слетал за кипятком.

Я не торопясь побрился, освежился подарочным американским одеколоном, десяток флаконов которого мне подарил Джо Купер. Конечно, подарок тут же разошелся среди товарищей. И у меня лично в итоге осталось целых три флакона. Каждый день пользоваться ими слишком жирно, поэтому я делал это только по особым случаям, как, например, сейчас. А так обычно пользовался «Тройным» или, если повезет по случаю достать, каким-нибудь довоенным одеколоном фабрики «Новая Заря».

Когда я вернулся в блиндаж, Маша уже тоже проснулась и попросила помочь ей умыться. Я быстро добавил в умывальник остатки кипятка, добровольный помощник тут же вызвался принести еще один котелок и умчался как птица.

Я смотрел, как Маша умывается, и вдруг начал представлять, как мы будем жить вместе, когда поженимся. В том, что это рано или поздно произойдет, я не сомневался, хотя мы ни разу еще не говорили о наших отношениях и целовались всего два раза. Но я чувствовал, что она тоже этого хочет, что между нами есть что-то настоящее.

И тут мне в голову пришла шальная мысль: «А чего тянуть? Определенно пора делать предложение».

То, что я инвалид, меня почему-то совершенно не смущало. Если она меня любит, то это не может быть никаким препятствием. Настоящая любовь сильнее любых обстоятельств. И я решил сегодня же, а если сложится, то почти прямо сейчас сделать предложение. Сердце забилось сильнее.

Добровольный помощник быстро принес еще один котелок кипятка, Маша успела привести себя в порядок, посмотрелась в маленькое зеркало над умывальником и с довольным видом повернулась ко мне. Румянец на щеках, глаза блестят.

– Я, мальчики, готова отправляться в путь, – весело объявила она. – Мне перед началом учебного года предоставили два дня отпуска, и если вы не против, я составлю вам компанию.

Маша настояла, чтобы гороно направило ее учительствовать в какую-нибудь школу, но конкретного решения еще нет. Курочкин сказал, что она у него в горячем резерве. Еще совершенно не понятно, что будет с кадрами начальных классов через два дня, в момент начала нового учебного года.

– Давайте просто попьем сладкого чая с сухарями, – неожиданно предложил Блинов. – Мне лично совершенно не хочется есть какую-нибудь кашу с утра.

– Я только за, – мгновенно отреагировала Маша, улыбаясь.

Блинов достал папиросу, и она, показав на нее, предложила:

– Вы курите, а я чай приготовлю, пока кипяток не остыл.

Блинов прикурил, а я решил воспользоваться моментом.

– Ты, лейтенант, кури, а я даме помогу, – сказал я и нырнул в блиндаж следом за Машей.

Она обернулась ко мне, и по выражению моего лица, видимо, что-то поняла. Вся смущенно зарделась, опустила руки и выпрямилась как свечка. Замерла в ожидании.

– Маша, – начал я говорить и вынужден был замолчать. Какой-то непонятный спазм перехватил горло, и меня всего как окатило жаром. Руки вспотели, сердце колотилось как бешеное.

– Маша, – повторил я и как-то мгновенно успокоился. Слова пришли сами собой. – Я тебя люблю и хочу, чтобы ты стала моей женой. Выходи за меня замуж.

Маша улыбнулась счастливой улыбкой и сделала шаг навстречу. Глаза ее заблестели, на ресницах появились слезы.

– Я согласна, – прошептала она и закрыла глаза. Губы дрогнули в ожидании поцелуя.

Я тоже сделал шаг навстречу, обнял ее и поцеловал в губы. Она ответила на поцелуй, прижалась ко мне всем телом. Мир вокруг перестал существовать. Была только она, только мы двое.

Когда мы оторвались друг от друга, я сказал:

– Мы прямо сейчас поедем в ЗАГС. Сегодня же подадим заявление.

– Только давай сначала к маме заедем, скажем ей, – попросила Маша, улыбаясь сквозь слезы. – Она должна узнать первой.

Я кивнул, снова обнял ее и подумал, что, наверное, это самое счастливое утро в моей жизни.

Глава 16

Совершенно неожиданно наши с Машей планы заключить брак пришлось отложить, и виновницей этого оказалась её мама.

Она, конечно, не была «против», я бы даже сказал, была «за». Вера Александровна с самого начала отнеслась ко мне благожелательно, без той настороженности, с какой матери обычно встречают будущих зятьев. Но накануне вечером с ней случился несчастный случай, и когда мы с Машей приехали в Бекетовку, Вера Александровна встретила нас, лежа в постели с наложенной тугой повязкой на левой ноге и категорическим врачебным запретом подниматься в течение минимум недели.

– Георгий Васильевич, – сказала она виноватым голосом, едва мы вошли в комнату. – Простите меня, пожалуйста. Такая глупость вышла.

Её материнское сердце похоже сразу же подсказало в чем мы к ней пожаловали.

Маша сразу же бросилась к матери, присела на краешек кровати, взяла её за руку. Я остановился в дверях, разглядывая обстановку. Меня почему-то сразу же охватывала робость, когда я несколько раз решался принять машино предложение пойти к ним в гости. И в итоге оказался в глупой ситуации, собрался делать предложение, а у своей избранницы ни разу не был дома.

Комната была светлая, чистая, с выбеленными стенами и аккуратно застеленной машиной постелью. На второй расположилась наша пострадавшая. На тумбочке стояла графин с водой, лежали какие-то медицинские бинты. От Веры Александровны, обычно энергичной и подвижной, сейчас веяло каким-то беспомощным страданием, которое она явно старалась скрыть.

– Что случилось, Вера Александровна? – спросил я, подходя ближе.

– Да ерунда какая-то, – она попыталась улыбнуться, но вышло скорее кривая гримаса. – Работали мы в черкасовской бригаде, благоустройством занимались на территории нашей школы. Лестница там временная была, из досок сколоченная. Вот я и ступила неудачно, доска и проломилась. Упала. Голеностоп повредила.

– Мама, – Маша гладила её по руке, и я видел, как у неё дрожат губы. – Тебе же врач велел лежать спокойно. Не надо волноваться.

– Скорее всего там вывих, – продолжала Вера Александровна, словно стараясь убедить саму себя, что ничего страшного не произошло. – И всё бы обошлось несколькими днями ношения тугой повязки. Но я ещё и головой ударилась, когда падала. Вот тут уже похуже дело.

Я перевёл взгляд на Машу. Она смотрела на мать с такой тревогой, что у меня внутри что-то сжалось.

– Что с головой? – спросил я тихо.

– Потеряла сознание, – Вера Александровна говорила теперь медленнее, будто каждое слово давалось ей с трудом. – Потом несколько раз рвота была. Головокружение сильное. На фоне этого головные боли и нога – сущие пустяки, честное слово.

– Мама отказалась от госпитализации, – Маша повернулась ко мне, и в её глазах я прочёл немой вопрос: правильно ли мы поступаем?

Я кивнул, стараясь выглядеть спокойным, хотя внутри забеспокоился. Черепно-мозговая травма, пусть и лёгкая, штука серьёзная. Но госпитализация в нынешних условиях тоже не подарок. Больницы переполнены, медперсонала не хватает, а тут своя крыша над головой, семья рядом.

– У нас есть Леночка, – сказала Вера Александровна, словно угадав мои мысли. – Моя бывшая ученица. Она перед войной успела мединститут закончить, сейчас военврачом служит в одном из сталинградских госпиталей. Живут у нас, временно. Она обещала присматривать, динамическое наблюдение обеспечить.

Я обернулся. В дверях стояла молодая женщина лет двадцати пяти, худощавая, с усталым лицом и внимательными глазами. На ней был выцветший халат, волосы собраны в тугой узел на затылке.

– Здравствуйте, – сказала она негромко. – Елена Сергеевна. Состояние стабильное, но нужен покой. Минимум неделя строгого постельного режима. Если появится повторная рвота, усилится головокружение или начнутся судороги – сразу в госпиталь. Но пока всё под контролем.

– Спасибо вам, – сказал я искренне. – Значит, будем надеяться на лучшее.

Маша всё ещё держала мать за руку, и я видел, как та украдкой смахивает слезу. Вера Александровна тоже плакала, беззвучно, стараясь не показывать вида.

– Ну что вы, в самом деле, – проговорила она сквозь слёзы. – Вот испортила вам праздник. Такой день должен был быть, а я…

– Мама, перестань, – Маша прижалась к ней. – Главное, что ты жива. Всё остальное подождёт.

Я вышел из комнаты, давая им побыть вдвоём. В коридоре столкнулся с Еленой Сергеевной, которая что-то записывала в небольшой блокнот.

– Скажите честно, – попросил я тихо. – Как вы оцениваете её состояние?

Она посмотрела на меня долгим оценивающим взглядом, потом вздохнула.

– Сотрясение мозга. Средней тяжести, скорее всего. Если за неделю не будет ухудшения, всё обойдётся. Но нужен покой. Полный покой. Никаких волнений.

– Понял, – кивнул я. – Спасибо.

Я вышел на крыльцо и закурил. Дом, в котором жили Вера Александровна с Машей, стоял в Бекетовке, недалеко от берега Волги. Добротный трёхкомнатный дом почти не пострадал во время боёв, только однажды где-то рядом что-то дадахнуло, и они отделались лёгким испугом да выбитыми стёклами. Теперь стёкла были вставлены новые, и дом выглядел почти мирно, словно война прошла стороной.

Но внутри дома царила теснота военного времени. Вера Александровна с Машей уплотнились, и у них временно поселились две семьи, оставшиеся без крыши над головой. Одна из них та самая Леночка, Елена Сергеевна, с мужем-военврачом. Вторая семья местные учителя, жившие по соседству. Их дом разрушила та самая бомба, что вынесла стёкла у Веры Александровны. Разрушила серьёзно, но дом восстанавливали, и к десятому числу сентября должны передать хозяевам.

Как ни странно, но я в глубине души из-за задержки оформления наших с Машей отношений не расстроился. Причиной тому были чисто житейские соображения. Если семья учителей-соседей освободит комнату, то у нас с Машей сразу появится своё отдельное пространство. Не сразу после свадьбы вселяться в тесноту, где на каждом шагу натыкаешься на посторонних людей, а сразу же получить нормальную отдельную комнату – это было совсем другое дело.

Маша вышла на крыльцо, остановилась рядом. Я обнял её за плечи.

– Как она? – спросил я тихо.

– Лежит. Старается не показывать вида, но ей плохо. – Маша прижалась ко мне. – Гоша, может, всё-таки в больницу?

– Елена Сергеевна сказала, что пока всё стабильно, – напомнил я. – Врач она хороший, судя по всему. И будет рядом. А в больнице сейчас… Ты же сама знаешь, какая там обстановка.

Маша кивнула. Конечно, она знала. Все знали. Госпитали работали на износ, медперсонал валился с ног от усталости. Лечили прежде всего раненых, а на таких «лёгких» случаях, как сотрясение мозга и вывих голеностопа, никто особо не задерживался. Здесь, дома, под присмотром своего врача, Вере Александровне было бы куда спокойнее.

– У Леночки перспектив на получение своего отдельного жилья пока нет, – сказала Маша задумчиво. – Но с этим можно мириться. Её муж сейчас военный врач, они вместе служат в одном госпитале. Он если за неделю три ночи дома проводит, для них это уже счастье. Так что соседи они, скажем так, ненадоедливые. Глаза не мозолят.

– А у других квартирантов дети есть, – вспомнил я. – Две девочки-подростка.

– Да, – Маша улыбнулась слабо. – Они обещали сейчас помогать маме. Добрые девчонки. Будут за ней присматривать, когда меня нет.

– Тогда всё устроится, – сказал я уверенно. – Главное – покой и время. Через неделю твоей маме станет лучше, а к середине сентября у вас освободится комната. Тогда и сыграем свадьбу. Нормальную, с отдельной комнатой и без спешки.

Маша кивнула, но я видел, что она всё ещё волнуется.

– Конечно, у нас есть вариант начать вить первое семейное гнёздышко в Блиндажном, – продолжал я, больше для того, чтобы отвлечь её от тяжёлых мыслей. – Но, посмотрев на твою маму, которая лежит и молча страдает, я его сразу отверг. Тем более что тебя распределили в ближайшую от дома школу. Зачем тебе каждый день мотаться в Блиндажный, если работа здесь, рядом?

– А ты где будешь жить? – спросила Маша, повернувшись ко мне.

– А я съеду, – ответил я спокойно. – От Андрея пришла телеграмма. Он получил диплом и днями возвращается в Сталинград. Вместе с ним приедут его мама и сестра. Пусть поселяются в нашем блиндаже – это всё-таки его законная жилплощадь.

– Андрей… – Маша задумалась. – Тот самый, кого вы послали домой за дипломом и рекомендациями?

– Именно, – подтвердил я с удовлетворением. – Наши поручения он выполнил. Привезёт три рекомендации Василию для приёма в кандидаты в члены партии. А сам успел вступить ещё дома, возвращается уже с партбилетом. Надёжный товарищ, исполнительный. Потянет лямку инструктора строительного отдела горкома без проблем. Он знает всю подноготную нашего панельного проекта, так что я смело передам ему все эти дела, а сам займусь общим руководством. Для меня это будет огромным облегчением, смогу больше времени уделять другим участкам работы.

Маша прислонилась к моему плечу.

– Значит, недельки две-три подождём, – сказала она тихо. – Главное, чтобы мама поправилась.

– Поправится, – сказал я твёрдо. – Обязательно поправится.

Первого сентября мы решили организовать в Сталинграде небольшой праздник. Идею я позаимствовал из жизненного опыта Сергея Михайловича. Праздник предложил назвать Днём знаний. Во всех школах должны были пройти торжественные линейки, а первоклашки получить подарки: новые чистые тетради.

Оборудование американской типографии уже прибыло в Сталинград, но его ещё предстояло правильно разместить и наладить. Как мы и предполагали, её мощностей должно было хватить, чтобы со временем начать обеспечивать печатной продукцией не только наши школы, но и разворачивающиеся институты. Самый ранний срок, когда типография заработает на полную мощность, начало ноября. Но первого сентября мы могли порадовать детей тетрадями, которые уже прибыли из Америки.

Я наметил для себя посещение двух школ: в Блиндажном и в Спартановке.

Для школы в Блиндажном первое сентября не являлось днём начала работы в строгом смысле этого слова. Детей набрали почти полностью ещё в августе, и ребята занимались благоустройством территории, в частности подготовили всё для осенней посадки деревьев. На школьной территории чуть позже мы планировали заложить ещё и сад, настоящий фруктово-ягодный, чтобы дети могли видеть, как растут яблоки, груши, сливы и ягоды. И конечно лакомиться всем этим.

Когда я подошел к школе утром первого сентября, то сразу почувствовал атмосферу праздника. Все родители постарались, дети были по-праздничному одеты, некоторые родители вообще сумели одеть своих первоклашек почти в новенькую форму. Откуда они её достали в разрушенном Сталинграде загадка, но факт оставался фактом: девочки в тёмных платьицах с белыми фартучками, мальчики в гимнастёрках и брюках выглядели торжественно и трогательно.

Перед входом в школу в ведрах стояло несколько больших букетов полевых цветов: ромашки, васильки, какие-то жёлтые цветы, названия которых я не знал. Военные прислали духовой оркестр, человек двадцать музыкантов в форме, с начищенными инструментами. Дирижёр, пожилой капитан с орденскими планками на груди, давал последние указания оркестрантам.

И действительно получился праздник. Настоящий праздник, несмотря на все тяготы военного времени.

Линейка началась с гимна. Оркестр грянул торжественно, и все: взрослые, дети, учителя дружно запели. Я стоял в стороне, у края площадки, и смотрел на лица людей. Редкий родитель не смахнул набежавшую слезу. Женщины плакали открыто, не стесняясь, мужчины отворачивались, делая вид, что поправляют воротник или смотрят на что-то вдалеке.

Не стесняясь слёз, плакали и некоторые старшеклассники. Особенно навзрыд рыдала одна из девятиклассниц, высокая, худая девушка с косой до пояса. У неё на платье была медаль «За оборону Сталинграда». Почему она плачет, было понятно абсолютно всем. Эта девушка защищала свой родной город с оружием в руках или возможно помогала его защитникам. А теперь она стояла на школьной линейке, слушала гимн и плакала.

Директор школы произнес короткую речь. Говорил просто, без пафоса, но каждое слово ложилось в душу.

– Дети, – сказала он, обращаясь к первоклассникам, которые стояли в первом ряду, широко раскрыв глаза. – Вы пришли в школу в особенный год. Год, когда наш город поднимается из руин. Год, когда мы, взрослые, делаем всё, чтобы вы могли учиться, расти, становиться умными и сильными людьми. Учитесь хорошо. Берегите книги, тетради, карандаши, всё это досталось нам большим трудом. И помните: вы будущее нашего города, нашей страны.

Аплодисменты прокатились по площадке. Оркестр заиграл марш, и первоклассники, взявшись за руки, пошли в школу. За ними потянулись остальные классы.

Школа была переполнена. Начальные классы должны были учиться в три смены, но этот факт вызывал не грусть или досаду, а радость и гордость. Мы молодцы, мы сумели, и наши дети, все без исключения, пошли в школу.

Чуянов провёл большую разъяснительную работу, и все заинтересованные товарищи знали: не дай Бог в Сталинграде обнаружится кто-нибудь школьного возраста, не посещающий школу, ремесленное училище или не оформленный куда-нибудь на работу. Расплатой будет партбилет, а возможно, и интерес подчинённых комиссара Воронина, на которого был возложен личный контроль за выполнением постановления бюро обкома.

В блиндажной школе занятия начались ещё в двадцатых числах августа, но праздник первого сентября они проводили вместе со всем городом. И это было правильно, дети должны были почувствовать себя частью чего-то большого, общего.

Я задержался после линейки, прошёлся по школе. Классы были светлые, хотя и тесноватые. Парты новые, поставленные нам с завода Ермана. Пахло деревом, мелом, краской. На стенах висели самодельные плакаты с буквами алфавита, картами, таблицей умножения.

В одном из классов уже шёл урок. Учительница, молодая женщина лет тридцати, писала на доске крупными буквами: «МИР». Первоклашки старательно выводили эти буквы в своих новеньких тетрадях. Некоторые высовывали от усердия кончики языков.