Текст книги "Парторг 5 (СИ)"

Автор книги: Михаил Шерр

Соавторы: Аристарх Риддер
сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 15 страниц)

Глава 12

Но все наши местные сталинградские дела и заботы, совершенно меркли на фоне поистине великих новостей, неуклонно приходящих с фронтов Великой Отечественной войны. Виктор Семенович Андреев и первый секретарь обкома товарищ Чуянов, который почти всё своё время проводил где-нибудь в сельских районах области, получали по своему высокому положению немного больше оперативной информации с фронта, чем все остальные граждане. Простые люди довольствовались официальными сводками Совинформбюро, которые передавались по радио.

Товарищ Андреев этой секретной информацией щедро делился со мной. И мы с ним довольно часто, почти каждый вечер, обсуждали приходящие фронтовые новости, пытаясь понять общую картину происходящего на фронте.

Вечером двенадцатого июля он, искренне радуясь как мальчишка, взволнованно сообщил мне потрясающую новость. Войска генерала Рокоссовского десятого июля окончательно остановили наступление немцев в полосе ответственности Центрального фронте. Более того, их вынудили перейти к глухой обороне. А наши войска этим же утром перешли в наступление на севере Орловского выступа.

Утром тринадцатого июля я узнал ещё одну радостную новость: прошедшим днём был окончательно остановлен и фельдмаршал Манштейн, упорно наступавший на южном фасе Курской дуги своими отборными танковыми дивизиями. Пятнадцатого июля началось мощное контрнаступление войск фронта Рокоссовского. А семнадцатого июля в контрнаступление перешли и войска генералов Ватутина и Конева.

Где-то там, на этих решающих направлениях, я был в этом абсолютно уверен, сейчас геройствует и моя родная 13-я гвардейская стрелковая дивизия. И по-другому просто быть не может, ведь это одно из лучших соединений Красной Армии.

В сводках Совинформбюро начали всё чаще упоминаться названия советских городов, потерянных нами в ту проклятую, страшную осень сорок первого года. Двадцатого июля был освобождён древний город Мценск. Раньше, в мирное время, об этом небольшом городе слышали и знали разве что ценители литературного творчества великого Тургенева. В окрестностях Мценска находится родовая дворянская усадьба Лутовиновых, матери писателя. Да ещё была его знаменитая повесть «Леди Макбет Мценского уезда», которую многие читали.

Но в октябре сорок первого года этот тихий провинциальный город неожиданно прогремел на весь мир. Именно здесь танковая бригада полковника Катукова героически остановила на несколько критически важных дней стремительное продвижение танков Гудериана начавших стремительное наступление на Москву с юга. Тогда это позволило выиграть драгоценное время для укрепления обороны нашей столицы. Здесь родилась наша танковая гвардия, о чем напоминает надпись на барельефе в сквере танкистов в центре города, которая, я уверен в этом появится и в нынешней новой реальности. В сорок втором, во время контрнаступления, наши войска не дошли до него всего всего чуть больше километра и вот сейчас этот древний русский город, ровесник самой Москвы, свободен от ненавистных оккупантов и начинает свою очередную новую жизнь.

Весь этот напряжённый месяц я примерно раз в неделю встречался с Машей. Но наши встречи происходили исключительно на восстановлении студенческого общежития политехнического института, где мы оба добровольно работали в свободное время.

Утром четвёртого августа директор нашего политеха Сорокин неожиданно сообщил мне важную новость. Оказывается, из Всесоюзного комитета по делам высшей школы при Совнаркоме СССР пришло специальное распоряжение на моё имя. Согласно этому распоряжению, сложнейший курс теоретической механики вместе с курсом сопротивления материалов и деталями машин мне предстоит сдавать в столице. Причём в престижном Московском инженерно-строительном институте имени В. В. Куйбышева.

У меня от этой неожиданной новости даже болезненно заныло что-то глубоко в груди. Ведь именно МИСИ имени В. В. Куйбышева был родным институтом, alma mater Сергея Михайловича.

Меня там ожидают для первого предварительного собеседования пятого августа ровно в двенадцать ноль-ноль часов утра по московскому времени. По возможности, конечно, учитывая какое сейчас непростое военное время и специфический род моих занятий по восстановлению Сталинграда. В случае объективной невозможности прибыть именно пятого августа, меня просили обязательно известить об этом ректорат института.

Никаких предстоящих собеседований с московскими профессорами я совершенно не боялся и чувствовал себя вполне уверенно.

Анна Николаевна сумела снабдить меня всеми необходимыми учебниками из своей библиотеки. Оказывается уже во время войны из механического института часть библиотечного фонда успели передать в городскую библиотеку и она сумела эти книги и пособия спасти.

Но самым главным для меня было совсем другое обстоятельство. Сергей Михайлович в своё время был единственным студентом на всём своём курсе, кому «за выдающиеся успехи в освоении вышеперечисленных дисциплин» автоматом, без сдачи итоговых экзаменов, были поставлены оценки «отлично» по всем этим предметам. Именно так было написано в специальном приказе ректора института по этому поводу.

Поэтому я, позанимавшись около недели, без особых проблем полностью восстановил в памяти все необходимые знания по этим дисциплинам. Как раз накануне Константин Алексеевич Соколов, декан нашего строительного факультета и по совместительству заведующий именно такой профильной кафедрой, специально пособеседовал меня и авторитетно заявил, что я готов на все сто процентов.

Буквально сразу же после того, как я положил телефонную трубку после разговора с Сорокиным, раздался следующий звонок. Это оказался товарищ Курочкин, заведующий городским отделом народного образования. Вежливо поздоровавшись со мной, он осторожно спросил:

– Георгий Васильевич, я случайно услышал, что вы сегодня вечером летите самолётом в Москву. Можно вас попросить об одном небольшом одолжении, если это не затруднит вас?

– Конечно можно, Григорий Андреевич, – сразу же ответил я, не задумываясь. – Чем могу быть полезен?

– Видите ли, нам крайне необходимо срочно доставить в Наркомат просвещения списки наших курсантов ускоренных педагогических курсов. Это очень важный документ. Если мы не успеем представить их в ближайший день-два, то нам вряд ли удастся официально привлечь такое значительное их количество к полноценной работе с детьми в школах. И тогда у нас опять в течение почти целого учебного года будет острейший дефицит учителей младших классов во всех школах города.

– Хорошо, Григорий Андреевич, помогу обязательно, – согласился я. – Я сейчас немедленно узнаю, насколько реально мне попасть в Москву именно к завтрашнему утру. Сами прекрасно понимаете, это зависит совершенно не от меня, а исключительно от наличия ночного спецрейса в Москву. И как только точно узнаю о возможности вылета, сразу же вам позвоню и сообщу.

– Спасибо вам огромное, Георгий Васильевич, – с явным облегчением произнёс Курочкин. – Мы тогда заранее правильно оформим для нашего товарища абсолютно все положенные по инструкции документы: служебные доверенности, командировочное удостоверение и всё остальное необходимое.

– Конечно оформляйте всё как положено, – подтвердил я.

Я сразу же после этого разговора позвонил Виктору Семеновичу.

– Виктор Семёнович, мне необходимо завтра ровно к десяти часам утра быть в Москве, в МИСИ, для важного собеседования за второй курс института, – изложил я суть проблемы. – Узнайте, пожалуйста, есть ли сегодня ночью самолёт до Москвы. И если такой рейс есть, то попросите взять меня и ещё одного товарища из гороно с важными документами в Наркомат просвещения.

Я был абсолютно уверен, что товарищ Андреев решит этот вопрос быстрее и эффективнее любого другого руководителя. Всё-таки он являлся фактическим руководителем всего города. А самое главное, Виктор Семенович за мою учёбу в институте ратовал, возможно, даже активнее всех остальных.

В последние недели, после начала грандиозной Курской битвы, самолёты в Москву летали из Сталинграда почти каждый божий день, а иногда даже дважды в сутки. Почти всегда это были какие-нибудь грузопассажирские варианты. И почти все эти рейсы выполнялись исключительно в интересах завода «Баррикады», войск Сталинградской группы и иногда судоверфи. А также химического завода № 91 расположенного на самом юге Сталинграда. Он производил различные взрывчатые вещества для фронта и практически не прекращал свою работу ни на один день.

Поэтому я был совершенно уверен, что местечко для меня и товарища из городского отдела народного образования обязательно найдётся на одном из этих рейсов.

Виктор Семёнович Андреев перезвонил мне ровно через час.

– Ровно в полночь тебя вместе с товарищем из гороно будут ожидать в Гумраке, на военном аэродроме, – сообщил он деловито. – Три места вам зарезервировано на борту самолета. Получено разрешение Москвы на ваше прибытие завтра на сутки.

– А почему именно три места? – искренне удивился я, не поняв почему.

– А ты что, собираешься оставить старшего лейтенанта Кошевого, или кто там у тебя сегодня дежурит по очереди, здесь в Сталинграде? – в голосе Андреева прозвучала нотка недовольства. – Мне ещё рано утром специально звонил Воронин и настойчиво напомнил, что абсолютно никаких решений и приказов о снятии твоей личной охраны до сих пор нет. А некоторые товарищи почему-то решили безответственно расслабиться и забыть об этом.

Это был явный камень в мой огород, и я это прекрасно понимал. Я действительно как-то неосторожно высказал своё неудовольствие слишком плотной, навязчивой опекой со стороны охраны. Эта опека в некоторых особо щепетильных личных ситуациях начала серьёзно напрягать меня. Я хорошо видел и чувствовал, что Маше постоянное присутствие рядом со мной вооружённой охраны тоже не очень нравится и смущает её.

– Все твои коллеги, – слово «коллеги» было специально, с особым значением выделено голосом Андреева, – получили строжайшее указание тебя лишний раз не тревожить по пустякам. А ты, Георгий Васильевич, будь любезен как следует отдохнуть от текущих дел и спокойно еще позаниматься своими науками.

Помолчав несколько секунд, он добавил уже другим, взволнованным тоном:

– Только что пришли самые последние сводки с фронта. Ожесточённые бои уже идут непосредственно в Орле и Белгороде. Вполне возможно, что уже завтра наши войска освободят эти города. Держи меня в курсе, как пройдёт твоё собеседование в Москве.

«Хорошо бы поскорее освободили эти города. А позаниматься науками я и сам совершенно не против», – мысленно подумал я про себя, но тут же мне в голову пришла совсем другая мысль. «Интересно, а на каком вообще основании в Москву полетит со мной Кошевой? Надо будет обязательно у него самого уточнить этот момент».

Я тут же набрал телефонный номер Курочкина в гороно.

– Григорий Андреевич, всё в порядке, самолёт есть, – обрадовал я его. – За вашим товарищем я лично заеду к зданию гороно ровно в двадцать два тридцать. Прошу учесть: не должно быть ни единой минуты промедления, задерживать самолёт ни на минуту мы не имеем права.

– Можете совершенно не сомневаться, Георгий Васильевич, – заверил меня Курочкин. – Наш товарищ к поездке будет полностью готов самое позднее уже в двадцать один ноль-ноль и будет терпеливо ожидать вас у входа.

Голос Курочкина почему-то показался мне каким-то странным, необычным, но я не придал этому особого значения в тот момент.

Все эти многочисленные телефонные переговоры я вёл из своего рабочего кабинета в управлении треста. Старший лейтенант Кошевой, как и положено, находился в это время неотлучно в приёмной, выполняя свои обязанности по охране. Положив телефонную трубку после разговора с Курочкиным, я твёрдо решил сразу же задать Кошевому интересующий меня вопрос о правовом основании его поездки в Москву.

Тем более что почти в тот же самый момент, как я положил трубку на рычаг телефонного аппарата, раздался негромкий, вежливый стук в дверь моего кабинета.

– Заходите, – достаточно громко произнёс я, и в кабинет почти сразу же вошла Анна Николаевна. И, естественно, её сопровождал бдительный Кошевой, который в последние дни свои служебные обязанности начал исполнять с каким-то даже нарочито подчёркнутым, преувеличенным рвением.

Анна Николаевна принесла мне официальный письменный вызов в Москву для сдачи экзаменов. Этот документ, видимо, только что был доставлен в трест специальным посыльным непосредственно от Сорокина из политехнического института.

Кошевой собирался было молча выйти из кабинета вслед за Анной Николаевной, но я его решительно остановил.

– Алексей Петрович, задержитесь на минуту, пожалуйста, – попросил я и выразительно показал ему рукой на стул за рабочим столом. – Мне нужно кое-что с вами обсудить.

За последние несколько недель в наших взаимоотношениях с охраной произошли определённые, довольно заметные изменения. Я стал значительно чаще одеваться в обычное гражданское платье вместо военной формы. И не всегда, когда был одет в цивильное, носил на груди свою Золотую Звезду Героя и введённые совсем недавно орденские планки.

Свой полный наградной иконостас с настоящими орденами и медалями я вообще практически перестал носить даже в военной форме. Предпочитая вместо этого значительно более удобные и лёгкие орденские планки с одной только Золотой Звездой Героя, которую снимать было нельзя.

И вот как-то совершенно незаметно, естественным образом, мы начали с моими постоянными сопровождающими из охраны переходить на вежливое обращение по имени-отчеству вместо сухого уставного обращения по званию.

Когда Кошевой расположился на стуле за столом, я совершенно прямым текстом, без обиняков, спросил у него:

– Алексей Петрович, нам с вами сегодня предстоит срочная служебная поездка в Москву, в МИСИ, – начал я издалека. – На улицах столицы вполне возможна ситуация проверки наших документов патрулями. И соответственно потребуется объяснить правовое основание нахождения нас обоих в военной форме на улицах Москвы. У меня для этого будет официально оформленный письменный вызов в институт для сдачи экзаменов.

Я многозначительно показал ему на только что доставленную курьером официальную бумагу с печатями, лежавшую на столе.

Кошевой, ни секунды не раздумывая и не задавая лишних вопросов, молча достал своё служебное удостоверение личности в красной обложке. А также ещё какую-то аккуратно свёрнутую вдвое официальную бумагу. И молча протянул оба эти документа мне через стол для ознакомления.

Осторожно развернув эту загадочную бумагу, я стал внимательно читать напечатанный на ней текст. Это был приказ, гласивший, что старший лейтенант Кошевой Алексей Петрович назначается для выполнения специального задания. А именно: для осуществления им постоянной личной охраны товарища Хабарова Георгия Васильевича.

Далее шёл особенно важный пункт: при возникновении непосредственной угрозы жизни и здоровью охраняемого лица старший лейтенант Кошевой имеет законное право открывать без какого-либо предупреждения огонь из табельного оружия на поражение нападающих.

Старший лейтенант Кошевой обязан постоянно, неотлучно находиться в непосредственной близости от персоны товарища Хабарова таким образом, чтобы в любой момент времени иметь возможность видеть его самого и всех окружающих людей. При официальном предъявлении данного приказа старший лейтенант Кошевой обязан одновременно предъявлять своё служебное удостоверение личности.

На документе стояла дата: первое августа сорок третьего года. А подписан этот грозный приказ был лично начальником Отдела контрразведки «Смерш» Наркомата внутренних дел Семёном Петровичем Юхимовичем. И что особенно потрясло меня, вторая подпись принадлежала самому Наркому внутренних дел, Лаврентию Павловичу Берии.

Медленно положив на поверхность стола эту поистине грозную бумагу, я взял в руки служебное удостоверение Кошевого и стал его внимательно рассматривать. Внешне оно абсолютно ничем не отличалось от обычных удостоверений личности, массово выдаваемых военнослужащим Наркоматом обороны СССР. Только вместо привычной надписи «НКО СССР» было чётко напечатано: «НКВД СССР. Отдел контрразведки 'Смерш».

Удостоверение было совершенно новым, практически не потрёпанным, хотя формально выдано было ещё семнадцатого мая текущего года. То есть сразу же после официального создания органов контрразведки «Смерш» НКВД. Было совершенно очевидно, что его обладатель достаёт и предъявляет его крайне редко, наверное только в самых исключительных случаях.

Внутри удостоверения была вклеена фотография Кошевого в военной форме, написаны его полные паспортные данные и воинское звание: старший лейтенант.

Я, честно признаюсь, ожидал увидеть что угодно, любой служебный документ. Но только не официальный приказ, собственноручно подписанный самим всесильным Берией. Это было нечто совершенно из ряда вон выходящее.

На моём лице было, наверное, абсолютно всё написано крупными чёткими русскими буквами. Потому что Кошевой молча взял обратно свои служебные документы, аккуратно убрал их и как-то особенно грустно, невесело улыбнулся.

– Это уже третий раз по счёту мне выдают такой приказ о вашей охране, – тихо произнёс он, глядя прямо в глаза. – Я, честно говоря, уже серьёзно думал, что, наверное, со дня на день мы с вами окончательно расстанемся. И был совершенно уверен в этом расставании, когда меня неожиданно вызвал к себе комиссар Воронин. А он вместо ожидаемого нового назначения выдал мне новый текст приказа о продлении охраны. И устно, с глазу на глаз, настойчиво распорядился быть особенно бдительным и внимательным. Особенно в те моменты, когда в Сталинград будут приезжать американские специалисты. И, например, во время наших с вами поездок в Москву

Кошевой помолчал, а затем весомо добавил:

– Вас, Георгий Васильевич, германский абвер совершенно не хочет забывать и вычёркивать из списка своих главных врагов. Вы для них, наверное, остаётесь целью номер один в Сталинграде.

Кошевой медленно встал со стула, выпрямился и вытянулся по безупречной стойке «Смирно». И спросил уже официальным, уставным тоном:

– Разрешите идти, товарищ старший лейтенант?

Я в совершенно растрепанных, смешанных чувствах молча посмотрел на него несколько секунд и ответил:

– Да, идите, товарищ старший лейтенант. И спасибо за откровенность.

Перед тем как окончательно отправляться на военный аэродром в Гумраке, я переоделся. Мой добрый ангел-хранитель, тётя Маша, заботливо привела в полный порядок мой уже заметно потрепанный китель.

Я тщательно проверил правильность расположения на кителе орденских планок, Золотой Звезды Героя и нагрудного знака «Гвардия». Покрутившись некоторое время перед большим зеркалом и критически оценив свой внешний вид, я остался в целом вполне доволен результатом.

И вот ровно в двадцать два часа тридцать минут наш автомобиль плавно подъехал к хорошо знакомому мне зданию городского отдела народного образования.

На широком крыльце здания гороно стояли двое людей, терпеливо ожидавших нашего приезда. Григорий Андреевич Курочкин в своём обычном скромном костюме, а рядом с ним Маша, одетая по-дорожному. На ней была изящная светлая шляпка, очень хорошо гармонирующая с элегантным плащом и добротными туфлями на невысоком удобном каблуке. В руках у неё была средних размеров дорожная сумка.

– Здравствуйте, товарищ Хабаров, – как-то уж чрезмерно добродушно и радушно поздоровался со мной Курочкин. Он сделал широкий, театральный жест рукой в сторону Маши. – Вот наш официальный представитель в Наркомате просвещения.

«Представитель» городского отдела народного образования несколько смущённо улыбнулась мне и совсем тихо, застенчиво произнесла:

– Добрый вечер, Георгий Васильевич.

Глава 13

Тем, что «представителем» гороно, которому следует завтра с утра срочно представить в Наркомат просвещения какие-то списки для аттестации будущих учителей начальных классов, оказалась Маша, я, честно скажу, нисколько не расстроился и не удивился. В конце концов, дело надо делать в любом случае, и почему, собственно, документы в Москву не может она отвезти? Девушка уже взрослая, самостоятельная, и наверняка с таким ответственным поручением справится без особых затруднений.

Я, как воспитанный молодой человек, помог Маше устроиться поудобнее на заднем сиденье нашей «эмки». Кошевой в это время аккуратно уложил в багажник её дорожную сумку с важными документами, и мы не спеша, размеренно поехали в сторону Гумрака.

Машина плавно тронулась с места, и я краем глаза заметил, как моя юная спутница счастливо, почти по-детски, улыбнулась. Видимо, перспектива поездки в столицу её радовала.

Какое-то время мы ехали в полном молчании, лишь шум мотора да редкие окрики встречных военных нарушали ночную тишину. Потом Маша, словно решившись, негромко спросила:

– Георгий Васильевич, а вы бывали в Москве раньше?

Я немного задумался, вспоминая.

– Два раза. Первый раз в начале сорок второго года лежал в столичном госпитале после ранения, и второй раз уже совсем недавно, когда сюда, в Сталинград, приехал работать. Вызывали однажды по служебным делам.

Сергей Михайлович в Москве не просто бывал когда-то, а много лет жил в ней, работал, учился в институте, и его жизненный путь в том, допопаданческом времени, закончился именно там, в столице. Но это я, конечно же, Маше никогда не расскажу, да и нынешняя военная Москва совсем не похожа на ту, мирную, 21 века, которую помнил Сергей Михайлович.

– А я ни разу не была, – в голосе Маши послышались грустные нотки. – Папа обещал, что мы обязательно поедем вместе, когда я закончу учиться. Вот учиться я закончила, и в Москву действительно еду, только…

Машин голос внезапно дрогнул и оборвался.

– Только без папы, – едва слышно закончила она.

Девушка торопливо закусила губу, пытаясь сдержать подступившие слёзы, и быстро отвернулась к окну, чтобы я не заметил её расстроенного лица. Я физически ощутил всем своим существом, как ей сейчас стало горько и тяжело при невольном воспоминании о погибшем отце, который так и не успел выполнить своё обещание.

Дальше до аэродрома мы ехали молча, погруженные каждый в свои невеселые мысли. Я старался не нарушать это молчание, понимая, что Маше сейчас нужно время, чтобы совладать со своими чувствами.

В Гумраке, непосредственно перед посадкой на самолет, у трапа нас встретили два офицера: майор и капитан. Оба были в армейской полевой форме, со всеми знаками различия и при оружии. Позади них, на некотором отдалении, стояли два автоматчика с оружием наготове, внимательно наблюдающие за всем происходящим.

Когда мы вышли из машины, майор, высокий сухощавый мужчина лет сорока, быстро подошел к нам решительным военным шагом и официально представился:

– Майор Ивановцов, представитель Наркомата обороны.

Он тут же, без малейшей задержки, достал свою красную книжицу удостоверения. На мгновение задержал её в полуоткрытом положении, давая мне возможность разглядеть надпись на обложке: «НКО Главное управление контрразведки 'СМЕРШ», затем полностью развернул документ и приблизил ко мне так, чтобы я мог без труда прочитать все данные.

«Майор Ивановцов Василий Макарович», успеваю я прочитать фамилию, имя и отчество, прежде чем красная книжица стремительно закрывается профессиональным отработанным жестом и моментально убирается обратно в карман.

– Предъявите, товарищи, ваши документы для проверки, – совершенно бесстрастным, лишенным каких-либо эмоций голосом попросил майор, протягивая руку.

Я первым достал своё удостоверение и передал ему.

– Хабаров Георгий Васильевич, – негромко, но отчетливо произнес майор, внимательно изучая документ, затем поднял на меня взгляд, словно сверяя фотографию с оригиналом, и вернул мне удостоверение.

Затем свои документы по очереди предъявляют Кошевой и Маша. Кошевой, как я заметил, предъявляет только своё обычное служебное удостоверение, а не тот секретный приказ, подписанный самим Берией, который, я знал точно, лежал у него в кармане.

Закончив тщательную проверку всех наших документов и что-то пометив в своём блокноте, майор наконец сделал приглашающий жест в сторону трапа самолета:

– Проходите на борт, товарищи. Рейс вылетает точно по расписанию.

Двигатели самолета Ли-2 сразу же угрожающе взревели, едва только мы поднялись по трапу и расположились в тесноватых креслах небольшого пассажирского салона. Кроме нас троих, в Москву на этом рейсе летят еще двое молчаливых, хмурых товарищей в штатском, которые даже не поздоровались с нами при посадке.

Пять долгих часов полета до Москвы пролетели так незаметно и быстро, что я даже этого толком и не заметил. Мы с Машей всё это время непрерывно разговаривали, обсуждая самые разные темы. Получилось так, что говорили обо всем понемногу: о жизни, о войне, о надеждах на будущее.

Маша охотно и подробно рассказала мне о своем довоенном детстве в мирном Сталинграде, о счастливых школьных годах, о чувстве почти абсолютного, безоблачного счастья, которое она постоянно испытывала до рокового момента начала войны. А потом рассказала и об ужасах, которые ей пришлось увидеть своими глазами за эти два страшных военных года.

Учительский техникум, в котором она училась на педагога начальных классов, из Сталинграда успели эвакуировать заблаговременно, еще до начала ожесточенных боев в городе. На железнодорожном вокзале, когда она в спешке уезжала из родного города вместе с другими учащимися, Маша в последний раз увидела своего любимого отца. Он уже успел вступить в ряды народного ополчения и пришел её проводить в военной форме.

Когда их, педагогов начальных классов, ускоренно выпускали из эвакуированного техникума с сокращенным курсом обучения, Маша уже точно знала страшную правду о том, что отец погиб при обороне города, и без малейших колебаний сразу же вернулась в разрушенный, полумертвый Сталинград к своей маме. Мать всю долгую битву оставалась в осажденном городе, в Кировском районе.

У Маши есть еще младшие брат и сестра, школьники, но их в начале лета сорок второго года, сразу после окончания учебного года, забрала к себе на воспитание старшая сестра отца, их родная тетя. Она вместе с мужем жила тогда в Ленинграде и работала инженером-конструктором на Ленинградском танковом заводе. В марте сорок второго года завод начали в срочном порядке эвакуировать из блокадного города в далекий Омск. Машина тетя в осажденном Ленинграде оставалась до самой последней минуты эвакуации предприятия, голодала вместе со всеми ленинградцами, и из блокадного города на военном транспортном самолете улетела только в мае.

По дороге в Омск, она специально заехала к своим родным в Сталинград и забрала с собой малолетних племянников, чтобы спасти их от надвигающейся войны. Так говорится в народе: как в воду глядела. Тетя с мужем приезжали на Тракторный завод уже в конце февраля этого года, когда только-только началось восстановление разрушенного производства. Они своими глазами увидели все сталинградские ужасы, весь этот кошмар руин и пепелищ, и категорически отказываются отпускать ребят домой, считая, что детям здесь пока не место.

Машина мама, конечно же, очень сильно хочет, чтобы младшие дети скорее вернулись в родной дом, скучает по ним, но Маша её в этом желании совершенно не поддерживает, считая решение тети абсолютно правильным. Младшая сестренка, девочка хрупкая и болезненная от природы, и ей без всякого сомнения пока определенно лучше и безопаснее жить у заботливой тети в более-менее сытом и однозначно спокойном тылу. У тети своих собственных детей нет, и Машина младшая сестра стала у неё настоящей любимицей, балованным ребенком.

Я тоже в свою очередь рассказал Маше кое-что важное о своей непростой жизни. Не все, конечно, далеко не все, а только то, что действительно было реальной жизнью Георгия Хабарова до того самого попадания. О прежней жизни Сергея Михайловича в другом времени я не расскажу никогда и никому, это моя тайна, которую я унесу с собой в могилу.

Разговаривая с Машей откровенно и доверительно, я впервые за все это время без обычного уже почти парализующего ужаса в душе вспомнил начало войны, страшный, кровавый день двадцать четвертого июня сорок первого года и то, как я, контуженный, выбирался из охваченного паникой и горящего Минска. Конечно же, рассказал девушке и кое-что из своей фронтовой военной жизни, о товарищах, о боях.

Она не то чтобы настойчиво настаивала, но сумела как-то так деликатно и мягко попросить рассказать подробнее о моих боевых наградах, что я, не желая её расстраивать отказом, выполнил эту просьбу, хотя обычно не люблю говорить на эту тему.

Как-то совершенно незаметно для нас обоих, естественно и легко, мы перешли на дружеское «ты», и в какой-то момент беседы Маша с любопытством спросила:

– А какое обращение ты предпочитаешь: Егор, Гоша или, может быть, Жора?

Я серьезно задумался над этим неожиданным вопросом. Жора мне определенно и категорически не нравился, это было точно. Егором меня иногда, довольно редко, называет Виктор Семёнович и добрая тетя Маша, Гошей меня ласково звали когда-то в детском доме воспитатели и старшие ребята. И у меня на самом деле не было никаких особых предпочтений в этом вопросе, я как-то раньше над этим не задумывался.

Я неопределенно пожал плечами и после некоторого недолгого раздумья честно ответил:

– Только не Жора, это точно. Честно говоря, даже толком не знаю почему, но только не Жора.

Я задумчиво помолчал еще несколько секунд, прислушиваясь к своим ощущениям.

– Вообще-то, если честно, больше всего мне, пожалуй, нравится, когда ко мне обращаются полным именем: Георгий. Так как-то более уважительно что ли.

Маша несколько озадаченно посмотрела на меня своими большими глазами и как-то растерянно, даже немного неуверенно спросила, слегка покраснев:

– А ты не будешь против, если я буду называть тебя Гошей? Просто Георгий звучит как-то уж очень официально, казенно, и не во всех жизненных ситуациях подходит для обращения.

Я почему-то сразу подумал, что Маша имеет в виду какие-то возможные интимные ситуации между нами в будущем, потому что она при этих словах заметно смутилась, порозовела и быстро отвернулась в сторону. При этом девушка украдкой бросила осторожный взгляд на Кошевого, который мирно дремал позади нас в кресле наискосок, прикрыв глаза фуражкой.

– Наверное, ты совершенно права в своих рассуждениях, – поспешил я охотно согласиться с ней, чувствуя, как и сам начинаю смущаться. – Я не возражаю, зови меня Гошей.

Маша тут же радостно, по-девичьи заулыбалась, доверчиво прижалась к моему плечу всем телом и тихо, едва слышно прошептала мне на ухо: