Текст книги "Парторг 5 (СИ)"

Автор книги: Михаил Шерр

Соавторы: Аристарх Риддер
сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 15 страниц)

А мне лично ещё не допустить срыва восстановления других объектов, промышленных и, как будут говорить позднее, инфраструктурных: например, театра и кинотеатра, чтобы люди могли отдохнуть душой, библиотек, чтобы было где книги взять, всяких прачечных и бань, чтобы можно было привести себя в порядок, и ещё многого другого, без чего город не город, а просто скопление развалин.

Итогом нашего совещания, которое затянулось до полудня, была тщательная проверка сделанных расчётов. Считали, пересчитывали, проверяли каждую цифру. Для безусловного выполнения всех планов нам не хватает по всему Сталинграду порядка десяти тысяч рабочих-строителей. Это не просто цифра, это реальная нехватка рук, квалифицированных рабочих рук.

Взяв все расчёты, аккуратно сложенные в папку, я поехал к Соколову в Верхний посёлок. Он был на своём боевом посту: заканчивал испытание второго экспериментального дома, готовил к испытаниям третий и параллельно работал на мосту через Мечётку. Там основные работы были закончены, мост стоял, оставались последние штрихи. Все пленные, работавшие на нём, сегодня уже были переброшены на строительство школы в Спартановке, а доделывать мост будет бригада опытных дорожников.

Константину Алексеевичу надо было провести окончательные испытания моста и подтвердить реальность его грузоподъёмности в семь тонн, чтобы можно было пускать по нему тяжёлые грузовики. Для этого он уже ранним утром отрядил отдельную бригаду испытателей с необходимым оборудованием.

Но я к нему поехал по своему личному делу. Мы с ним обсудили вопрос моей учёбы несколько дней назад, и он предложил мне сдать экстерном за первый, а желательно и за второй курс строительного факультета.

В том, что это вполне реально, я не сомневался. Дело только за малым: организацией самого процесса, и Константин Алексеевич как декан строительного факультета должен всё решить и составить мне график сдачи экзаменов и подготовить экзаменаторов.

Мое местонахождение в течение дня, Марфа Петровна знала. Я в процессе своего передвижения по Сталинграду регулярно ставил её об том в известность, чтобы в случае необходимости меня могли быстро найти.

Виктор Семёнович сразу же после приземления в Гумраке позвонил в горком и распорядился о срочном направлении на аэродром грузовых машин бригады грузчиков. Мне он попросил передать, что его поездка была крайне удачной и что он хочет видеть меня сегодня вечером в горкоме.

Поэтому обстоятельного, подробного разговора о моей учёбе не получилось. Соколов показал мне разработанное им расписание экзаменов, пояснил какие предметы в какой последовательности лучше сдавать, посоветовал на что обратить особое внимание. Я взял у него эти материалы, бегло просмотрел и поехал в Спартановку; намеченную встречу с Василием откладывать нельзя, он ждёт, да и надо посмотреть как идут дела на стройке.

Василий ждал меня возле моста на другом берегу Мечётки. Стоял, прислонившись к перилам, курил самокрутку, явно задумавшись о чём-то своём. Мы осмотрели отремонтированный мост, прошли по нему туда-обратно, проверяя прочность настила, и поговорили с бригадирами дорожников и испытателей.

Дорожник, пожилой мужик с выветренным лицом и натруженными руками, заверил меня, что дней через десять, максимум две недели все работы на мосту будут закончены.

Бригадир наших испытателей сказал мне своё предварительное мнение:

– Мост скорее всего действительно заявленной грузоподъёмности, может даже больше. Немцы работали на совесть. Отремонтирован качественно, простоит лет двадцать, если, конечно, за ним будет надлежащий уход и своевременный ремонт.

Такой результат устраивал на все сто процентов. Теперь у нас есть надёжное прямое транспортное сообщение со Спартановкой, и это очень замечательно, значительно упрощает всю логистику. Крюк, который приходилось делать, объезжая по другим дорогам, составлял более десяти километров, а это время, и лишний расход горючего, излишков которого нет и не предвидится, каждый литр на счету.

То, что на строительстве школы прибавилось рабочих рук, видно сразу даже невооружённым глазом. Среди немцев есть хорошие каменщики, настоящие профессионалы, видно что работали по специальности и до войны, и скорость возведения стен значительно увеличилась. Кладка идёт ровно, быстро, качественно.

– Ну что, Василий, выполнишь свои обязательства, построишь новую школу к первому сентября? – я в этом не сомневался, просто хотел услышать подтверждение, а спросил так, для порядка.

– Перевыполню, Георгий Васильевич, – Василий довольно улыбнулся. – Теперь, когда этих пригнали…

Он показал рукой на пленных, прибывших сегодня утром с моста, которые уже вовсю трудились на стройке.

– … можно рассчитывать и на первое августа. Может даже раньше, если погода не подведёт.

– Замечательно, – я хлопнул его по плечу. – А теперь, друг Василий, скажи-ка мне, что ты решил с учёбой? Я ведь не просто так предлагал, думаю тебе это нужно.

Василий тяжело вздохнул, помялся, потоптался на месте и пробурчал, глядя в сторону:

– Без ножа режете, Георгий Васильевич. Я, может, жениться собрался, семью создавать, а вы тут со своей учёбой. Когда мне учиться-то, если свадьбу играть надо?

– Так одно другому не мешает, – я сразу же предложил Василию выход из ситуации. – Пойдёте вместе учиться, и ты, и невеста твоя. Вместе легче будет, друг друга поддерживать сможете. И образование получите, и семья будет.

– И вы туда же, Георгий Васильевич, – в голосе Василия прозвучали нотки безысходности, но и лёгкой усмешки тоже. – Все вы против меня сговорились.

– А кто же тебе такое уже посоветовал? – спросил я, расценив слова Василия как подтверждение того, что на эту тему с ним уже кто-то разговаривал, и не один раз.

– Константин Алексеевич, – Василий махнул рукой. – Он вчера вечером специально приезжал, прямо сюда на стройку. Полчаса со мной беседовал. Заставил написать заявление на поступление и пообещал составить мне персональную программу на лето для подготовки к учёбе. Говорит, что если буду заниматься, то к сентябрю подготовлюсь нормально.

– Ну видишь, как всё удачно складывается, – я был рад, что Соколов не зря потратил время. – А если жениться надумаешь, то мы тебе поможем в решении твоих проблем, если, конечно, они будут. С жильём поможем, с работой для жены, если надо. Не бросим.

Разговор с Василием поднял мне настроение, и я направился в горком, предварительно известив об этом Марфу Петровну по телефону из конторы строительного участка.

По дороге я ещё раз просмотрел все произведённые расчёты потребности Сталинграда в рабочих-строителях и решил, что реальных путей четыре: дополнительное направление пленных, что зависит от комиссара; спецконтингент, что зависит от тех же органов; комсомольцы-добровольцы со всей страны, что требует обращения в ЦК комсомола; и оргнабор вольнонаёмных, который можно организовать своими силами.

По моему мнению, последнее самое перспективное направление. Моё отношение к рабочим, те меры поощрения, которые у нас есть и которые я настойчиво внедряю, дают очень положительный результат. Люди видят, что их ценят, что их труд уважают, что им платят честно и кормят сытно.

Дезертиров очень мало. По информации товарища Воронина по сравнению с другими у нас считай вообще нет. Единичные случаи. Побегов пленных пока не было ни одного, что тоже показатель отношения. Текучесть кадров в целом по Сталинграду тоже меньше в сравнении с другими городами и областями, люди не бегут, не ищут лучшей доли, а в нашем тресте текучесть вообще считай ноль, люди держатся за место.

Поэтому я очень рассчитываю на привлечение новых рабочих по найму со стороны, из других областей. Уверен, что слух о том, что в Сталинграде в рабочих столовых дают дополнительную пайку хлеба, да ещё и настоящего, не суррогата какого-нибудь, а нормального хлеба, является сейчас огромнейшим стимулом для людей поехать сюда на работу. В стране голод, а у нас кормят.

А обо всех других дополнительных путях привлечения новых кадров надо разговаривать с Виктором Семёновичем.

Дежурный офицер охраны, сразу же, как только я вошёл, сказал, что меня ждёт товарищ второй секретарь, и я, кивнув ему, не задерживаясь нигде, не заходя в свой кабинет, направился прямо к Виктору Семёновичу.

О том, что поездка в Москву была очень удачной, я понял сразу же, когда переступил порог кабинета. Сам воздух был пропитан этим ощущением успеха.

На моё «здравия желаю» Виктор Семёнович ответил:

– Здравствуй, Егор!

Он улыбнулся такой сияющей, широкой улыбкой, что всё стало понятно без слов. Такой улыбки я у него вообще еще не видел.

– Как говорили древние, я вернулся со щитом, а не на щите, – объявил он торжественно.

Он встал из-за стола и пружинисто прошёлся по кабинету, явно переполненный энергией и хорошим настроением.

– А ты садись, садись, – он указал на стул. – С утра ведь на ногах, наверное, ноги гудят уже как паровозные колёса. Думаю, ты это знаешь, что я из Москвы вернулся на гружёном под завязку ТБ-3.

– Наслышан, – невольно улыбнулся я, глядя на радостного, помолодевшего Виктора Семёновича.

– Ишь ты, наслышан, – довольно хмыкнул Виктор Семёнович и опять заулыбался какой-то довольной, почти детской улыбкой. – Я, братец ты мой, привёз три тонны настоящего американского шоколада, представляешь? Три тонны! И чистые американские школьные тетради. Они тоже потянули на три тонны. Всё уже разгрузили и отправили на наши склады под охрану. Вот смотри, как тетради выглядят.

Виктор Семёнович достал из стола толстую тетрадь и протянул её мне.

– Размер 9,75 на 7,5 дюйма, в сантиметрах это будет 24,8 на 19,1, – он явно знал все подробности. – Восемьдесят страниц, представляешь? Целых восемьдесят!

Толстая, действительно целых восемьдесят страниц, тетрадь в плотной чёрно-белой «мраморной» обложке с прошивкой. Качество бумаги отличное, плотная, белая, линии ровные. На обложке в рамочке две чистых строчки, на которых достаточно места для надписи предмета и фамилии и имени ученика. Никаких английских надписей, никаких лишних украшений. Всё очень строго, деловито и даже скромно. Именно эта тетрадь в обычную клетку, стандартную, удобную для математики.

– Так что, думаю, наши школьники и студенты новый учебный год начнут с настоящими тетрадями, нормальными тетрадями, а не сшитыми из старых газет, где чернила расплываются и писать невозможно, – подвёл итог Виктор Семёнович и бережно убрал тетрадь опять в стол. – Это подарок детям Сталинграда от американского народа.

Пройдясь ещё раз по кабинету, он вернулся, расположился за столом и открыл свою рабочую тетрадь.

– А теперь к делу, Георгий Васильевич, – лицо его стало серьёзным. – Я был у товарища Сталина в Кремле, в его кабинете.

Он сделал паузу, давая мне осознать значимость этого факта.

– Больше никого не было, только мы вдвоём. Разговор был короткий, но очень содержательный. Твоя опытная станция должна быть такой же площади, как ранчо этого Эванса, то есть десять тысяч гектаров, и через пять лет мы должны превзойти его по результатам, чтобы делом, на практике доказать преимущества социализма над капитализмом. Понял? Не на словах, а на деле. Никаких отдельных постановлений не будет, всё будет поступать как помощь фонда, организованного этим самым Биллом Уилсоном. Опытная станция будет иметь план госпоставок, как любое советское хозяйство, который неукоснительно должен выполняться. Если поступит обещанная типография, а она поступит, я уверен, использовать её исключительно по назначению. Так что тебе ещё одно поручение: подготовить помещение для её размещения. Найти подходящее здание, отремонтировать, подготовить всё необходимое.

– Знать бы только какое помещение будет необходимо, – усмехнулся я. – Одно дело типография средней руки, комнат на пять, другое дело какой-нибудь полиграфический комбинат на несколько этажей.

– А ты давай на комбинат рассчитывай, – хохотнул Виктор Семёнович. – Американцы люди размашистые, не мелочатся. Точно не промахнёшься. Лучше пусть места будет с запасом, чем потом в тесноте работать. Так что вот такие у нас пироги, Георгий Васильевич. А теперь давай докладывай, что вы там у Сидора Петровича насовещали. Марфа Петровна говорила, что всё утро просидели.

Я молча достал все расчёты, сделанные в тресте, и протянул Виктору Семёновичу. Он придвинул бумаги ближе и несколько минут тщательно изучал все наши цифры. Сделал несколько пометок красным карандашом в своей рабочей тетради и, отложив в сторону наши выкладки, подвёл итог:

– Да, запросы у вас серьёзные. Десять тысяч дополнительно рабочих рук и преимущественно специалистов, не чернорабочих, а каменщиков, плотников, электриков. Это не просто. Хорошо, оставь всё это у меня, надо подумать, взвесить все варианты и поговорить с комиссаром насчёт пленных и спецконтингента.

Виктор Семёнович посмотрел на часы и поднял трубку телефона:

– Марфа Петровна, как насчёт сбора товарищей на бюро? Все на месте?

Выслушав ответ, он кивнул, хотя его не видели, положил трубку и ввёл меня в курс дела.

– Через пятнадцать минут заседание бюро горкома. Надо проинформировать наших товарищей о московской поездке. Потом будешь докладывать о потребности в кадрах.

От бюро горкома, созданного последним пленумом ещё до Сталинградской битвы, остались рожки да ножки. Война внесла свои жестокие коррективы: кто погиб, кто пропал без вести, кого перевели на другую работу, и сейчас в нём всего семь человек: Чуянов как первый секретарь горкома; Андреев – второй секретарь; Пиксин, который был вторым секретарём, но после появления Виктора Семёновича вновь стал секретарём горкома по пропаганде и агитации; Пигалев – председатель горисполкома; Демченко Владимир Харитонович – военный комендант Сталинграда, полковник; Филиппов – редактор нашей газеты «Сталинградская правда» и я. Причём мы с Виктором Семёновичем были в его состав кооптированы уже после битвы, без формального избрания.

Чуянова, естественно, нет в городе, он сегодня с утра опять в Урюпинске, поэтому собралось всего шестеро членов бюро. Это чисто формально неправильно, не кворум по уставу, по-хорошему надо собирать пленум горкома и выбирать бюро нормальной численности, но по большому счёту это никому не надо сейчас. Не до формальностей.

После окончания битвы как-то так сложилось, что все решения принимали товарищи Чуянов и Андреев, работая в тесной связке, а последнее время, вообще один Виктор Семёнович фактически руководит городом. Они потом, конечно, чисто формально оформлялись как решения бюро, для протокола.

С точки зрения существующей административной системы и партийного устава это неправильно, нарушение всех процедур, но ситуация в Сталинграде настолько выламывалась из абсолютно всего, настолько была экстремальной, что главным критерием стало дело, результат, а не соблюдение бюрократических процедур. А у нас как раз всё развивается сейчас неплохо, даже очень неплохо, намного лучше, чем ожидалось и в Москве. Поэтому такая ненормальная ситуация с бюро всех устраивает.

Всё заседание бюро свелось к тому, что Виктор Семёнович проинформировал наших партийных товарищей о своей поездке в Москву, о встрече с товарищем Сталиным, о полученных указаниях, что было просто принято всеми к сведению без вопросов и обсуждения. А после этого я подробно доложил о нашем совещании в тресте и его результатах, о нехватке рабочих рук, о том, что без дополнительных кадров мы рискуем сорвать планы восстановления. И вот после этого началось самое интересное. Виктор Семёнович окинул взглядом собравшихся и задал общий вопрос:

– Товарищи, у кого есть конкретные предложения по поводу доложенного товарищем Хабаровым? Как решить проблему с кадрами?

Как я и предполагал, предложения оказались у Пиксина, секретаря горкома по пропаганде и Демченко, военного коменданта города. А вот у редактора городской газеты их почему-то не оказалось.

Глава 9

Свои предложения первым начал высказывать Пиксин. Он ещё с довоенных времён занимался пропагандой и какое-то время был вторым в горкоме. Появление Виктора Семёновича опустило его опять на должность просто секретаря по пропаганде. Не знаю, что у него в душе, но внешне он никакого неудовольствия этим фактом не проявляет.

– Моё предложение самое простое, – Иван Алексеевич опустил немного голову и оглядел всех, как бы проверяя, внимательно ли его слушают. – Надо обратиться в ЦК ВЛКСМ с просьбой провести набор добровольцев среди молодёжи. Но не всех подряд, а имеющих необходимые строительные специальности, в первую очередь, как я понимаю, нам нужны каменщики. Я это сделаю немедленно.

– Дельное предложение, а самое главное – реальное, – согласился Виктор Семёнович и обратил свой взор на Демченко, военного коменданта Сталинграда. – Вы, Владимир Харитонович, тоже хотите что-то предложить?

Демченко по армейской привычке хотел встать, но, вероятно, вспомнил, что находится не на военном совещании. Немного привстав со стула, он тут же опустился обратно.

– Я обращусь к военкомам, чтобы они изыскали возможность проведения мобилизации на трудовой фронт белобилетников и уже демобилизованных воинов. Естественно, только тех, кого пропустят медкомиссии.

– Я распоряжусь, чтобы кадровики ещё раз просмотрели все наши кадры, но здесь резерв, – подключившийся к разговору председатель горисполкома Пигалёв с сомнением покачал головой, – самое большое несколько десятков, да и то. Если только наши гиганты полностью откомандируют всех своих строителей и тех, кто имеет такой опыт. Но не уверен, что они пойдут на фактический отказ от своих строительных цехов.

– Это в принципе дельная мысль, – поддержал Пигалёва Виктор Семёнович. – Но в этом деле нужна военная хитрость. Я завтра же соберу парторгов заводов. Они, сами знаете, нам особо не подчиняются, но пока мы работали с ними в одной упряжке. Так что поговорю. А у вас, товарищ редактор, – товарищ Андреев обратился к Филиппову, – есть какие-нибудь идеи?

– Мы очередные призывы к трудящимся города, конечно, опубликуем, да только от призывов дополнительно те же каменщики не появятся, – скептически покачал головой редактор нашей газеты «Сталинградская правда».

– Это верно, – без особых эмоций согласился Виктор Семёнович. – Если предложений больше нет, то предлагаю заседание бюро считать закрытым. Если у кого-то появятся другие конкретные предложения, приходите. Всегда рад деловому разговору. На этом всё, товарищи, до свидания. Всем спасибо за внимание.

Я встал и собрался уходить вместе со всеми, но Виктор Семёнович остановил меня:

– Георгий Васильевич, задержитесь.

Я опять постарался поудобнее расположиться за столом и приготовился продолжить работу, так как видел, что Виктор Семёнович что-то быстро пишет в своей тетради. Закончив, он поднял на меня глаза.

– Две-три тысячи специалистов, возможно, мы получим с учётом, конечно, спецконтингента и пленных. Но скажи честно, ты веришь, что это решит наши проблемы?

Виктор Семёнович молодец, зрит в корень. Я ещё на совещании в тресте сидел и думал, что это порочный путь, на который мы ступили. Тем более и речи нет об использовании внутренних резервов, только дай, дай и дай. А где сейчас нам найти лишние рабочие руки? Сколько других разрушенных городов, наша армия начала освобождение Донбасса, и уже есть десятки шахт, которые надо срочно восстанавливать. Так что ищите, батенька, внутренние резервы.

Виктор Семёнович протягивает мне папку.

– Алексей Семёнович распорядился проанализировать организацию по восстановлению. В обкоме была создана комиссия, посмотри их выводы.

Я открываю папку и начинаю внимательно читать, но на первой же странице заканчиваю это дело, остальные просто пробегаю глазами. Всё ясно и понятно. Производительность труда у нас очень низкая, многие организации даже не выполняют план. И причина одна: в целом на строительных площадках города использование механизмов составляло всего двадцать пять процентов. В нашем тресте тридцать пять – сорок девять процентов, но есть и такие организации, где пятнадцать. По городу чуть ли не тотальная нехватка всего: от лопат и вёдер до сложной дорожной техники. Земляные работы выполняются преимущественно вручную, бетон почти везде замешивается таким же способом, вообще отсутствует механизация малярных работ, крайне мало сварщиков.

Проведённая ревизия уцелевшего наследия довоенных строительных организаций показала бедственную картину: больше половины строительных механизмов неисправны и просто ржавеют, стоя под открытым небом. Комиссия, например, обнаружила почти две тысячи лопат, которые со сломанными черенками были свалены в две огромные кучи.

– Да, картинка, – проговорил я, возвращая эти убийственные бумаги товарищу Андрееву.

Но он поднятой ладонью остановил меня.

– Возьми себе, ещё раз прочитай и завтра утром доложи, что ты думаешь по данному поводу, а самое главное: что со всем этим делать?

Я ещё раз открыл обкомовскую записку и нашёл пункт о положении дел на нашем заводе и на строительной площадке. Уровень нашей механизации уже превышает пятьдесят процентов, бетон готовится исключительно машинным способом. Но самое главное не это, комиссия отметила исключительную динамику улучшения ситуации, ещё две недели назад почти четвёртая часть бетона готовилась вручную. Дефицит тех же сварщиков есть, но он тоже неуклонно уменьшается. И происходит это за счёт внутренних резервов. Гольдман сумел наладить ремонт старых бетономешалок и изготовил несколько новых своими силами, а новых сварщиков опытные мастера готовят прямо на рабочих местах.

Есть даже, можно сказать, уникальные примеры развития механизации на заводе. Чего стоит, например, опытный образец вибростенда. Он уже работает, проходит заводские испытания.

Я представил, как на стол кому-нибудь из членов ГКО ложатся две бумаги: одна с нашими просьбами дай, дай, дай; другая с выводами этой комиссии. И сразу же последует вопрос-ответ: товарищи хорошие, вы же собирались упор делать на внутренние резервы, а производительность у вас ниже плинтуса, есть случаи, и их достаточно много, невыполнения плановых показателей, но зато опять просите помощи.

Решение я принимаю почти мгновенно и тут же его озвучиваю товарищу второму секретарю:

– Нет, Виктор Семёнович, ваше поручение я исполнять не буду. Всё и так понятно, надо действовать срочно, не теряя ни одной минуты. Я прямо сейчас еду к Кошелеву. Разборку повреждённой автомобильной техники временно останавливаем. Созданные на заводе мощности и квалификация персонала уже позволят начать выполнение задачи обеспечения строительства Сталинграда необходимой техникой.

– Правильно мыслишь, Георгий Васильевич. Езжай.

Перед тем как ехать, я позвонил Дмитрию Петровичу и попросил его срочно собрать через час всех своих инженеров и опытных мастеров. Потом позвонил Гольдману, его присутствие на совещании, которое я решил провести, будет не лишним.

После этого я ещё раз пролистал результаты обкомовской комиссии. Ничего не скажешь, Чуянов молодец, сумел разглядеть проблему, в корень зрил.

Первым делом надо отремонтировать всё, что должно работать. Форменное безобразие: ржавеет и приходит в окончательно негодное состояние почти треть – сорок процентов – сохранившихся довоенных бетоно– и растворомешалок и ленточных транспортёров, сорок процентов лебёдок, нет ни одной исправной камнедробилки, ржавеют сварочные аппараты, окончательно гибнут необходимые как воздух электромоторы, даже есть хорошо сохранившийся и, вероятно, просто неисправный экскаватор «Комсомолец» и целых три других: «Комсомолец» и два «Костромича», которые считаются не подлежащими восстановлению.

Через час я был на заводе у Кошелева. Он собрал всех, кого я распорядился пригласить, на площадке перед заводской конторой. Она находится под заводской крышей, и если пойдёт дождь, нам будет не страшно. Кошелев вместе с Гольдманом сидели за длинным столом президиума.

Я поздоровался со всеми и без какого-либо предисловия начал читать обкомовскую докладную записку. Почти сразу же установилась какая-то странная гробовая тишина.

Когда я закончил читать и поднял глаза, то увидел поразительную картину. Завод, наверное, встал, по крайней мере, не было слышно звуков работы, а вокруг плотными рядами стояли заводские рабочие. Это было так неожиданно, что я растерялся и не знал, что говорить дальше.

Ситуацию разрядил и выручил меня один из рабочих, стоящих во втором ряду напротив меня.

– Всё понятно, товарищ Хабаров. Нам надо остановить работы с разбором техники и срочно заняться ремонтом того, что гниёт и ржавеет. В первую очередь – экскаваторов. Из того, что есть у нас на заводе, можно собрать много нужных механизмов и машин. Те же бетономешалки, какая проблема?

Одобрительный гул на какое-то время заглушил голос этого рабочего, но он поднял вверх руку, призывая к тишине и требуя внимания.

– Вот я вижу, к нам приехали гости с панельного завода. Их в докладе похвалили. Поэтому я думаю, надо попросить товарища Гольдмана открыть у себя курсы подготовки сварщиков. В цирке вон медведя умеют учить на велосипеде кататься, мы что, хуже медведя? – На этот раз выступающего заглушил дружный смех, прокатившийся по рядам.

Он невозмутимо дождался тишины и вновь продолжил говорить:

– Как я знаю, сварщиков, как говорится, с азов панельщики готовят недели за три-четыре. Они, конечно, не универсалы, но необходимые операции осваивают. Надо разобраться, какое их количество городу необходимо, подобрать быстро народ, и пусть товарищ Гольдман срочно займётся их обучением. Мы можем к ним командировать своих мастеров. У меня, товарищи, такие предложения.

Когда этот рабочий закончил говорить, опять наступила гробовая тишина. Несколько сотен глаз смотрели на меня и ждали моего решения.

Я молчал, потому что не мог говорить. Вернее, боялся, что не смогу сдержаться от подступивших рыданий. Илья Борисович, вероятно, понял моё состояние, встал и начал говорить:

– Обсуждать выступление товарища, – он кивнул в сторону только что говорившего рабочего, – нечего. Золотые слова. Я вернусь на завод, и мы сразу же займёмся организацией таких курсов. Так что уже завтра присылайте своих мастеров и первых курсантов.

Гольдман повернулся ко мне и, увидев, что я совладал с захлестнувшими меня эмоциями, перебросил мне мяч:

– Георгий Васильевич, такой вариант подойдёт?

– Конечно подойдёт, нам не надо бояться, что сварщиков подготовим с избытком. Это нам долго не грозит. Товарищу Кошелеву я предлагаю такой режим работы. Прямо сейчас сформировать пару выездных бригад, которые займутся осмотром и доставкой на завод неисправной техники и механизмов. И сразу, без каких-либо промедлений, начать её ремонт и, при необходимости, восстановление. Это первое.

Краем глаза я увидел, как Дмитрий Петрович что-то начал писать, а потом жестом подозвал к себе одного из инженеров завода. По-видимому, он уже воплощает в жизнь моё указание.

– Сразу же после окончания этого собрания прошу собраться всех, кто считает себя способным к конструкторской работе. Нам надо очень быстро, буквально за считанные дни, разработать и создать образцы необходимых нашему городу строительных механизмов и техники. Нам, товарищи, дорог каждый час. Не заметим, как придёт очередная зима, и половина сталинградцев останутся под открытым небом, – я замолчал и обвёл всех взглядом. – Кто-нибудь желает ещё выступить?

Ответом мне были недружные общие «нет», «что болтать, всё понятно» и прочее подобное.

– Тогда за работу, товарищи, – подвёл я итог и обратился к выступавшему рабочему. – А вас, товарищ, прошу подойти.

Подошедшего рабочего я где-то видел, но никак не мог вспомнить где. Да и голос был мне знаком. И только когда он направился ко мне, я вспомнил.

В том бою на Дону, когда мы удерживали столь важную переправу, от моего взвода остались рожки да ножки. Самое обидное, что о некоторых потом в штабных документах появилась отметка «пропал без вести». Одним из них был командир одного из отделений сержант Степанов. Вместе мы прослужили всего два или три дня. Он пришёл с пополнением, когда нам, изрядно уже потрёпанным, поставили задачу держать переправу. Кроме фамилии я о нём собственно ничего и не знал.

Сержант со связкой гранат пошёл останавливать немецкий танк. Он ли это сделал или, может быть, те же противотанкисты постарались успокоить фашистскую зверюгу из своего ружья, но танк в итоге уничтожили, немцы в очередной раз откатились, а через несколько часов пришёл приказ отходить.

Сержант не вернулся, возможности узнать его судьбу не было, это значило послать кого-то на верную смерть. И он таким образом стал пропавшим без вести.

Степанов ещё на подходе понял, что его узнали, и с довольной улыбкой поприветствовал меня:

– Здравия желаю, товарищ старший лейтенант!

– Здравствуй, сержант Степанов, – я шагнул навстречу и стиснул его в объятиях. – Как я рад тебя видеть живым и здоровым. Расскажи, как ты?

Степанов немного отстранился и окинул меня взором. В глазах у него мелькнули слёзы.

– Да что рассказывать, товарищ старший лейтенант? Гранаты я удачно положил прямо под гусеницу. Немца тут же кто-то хорошо угостил, и он взорвался. Меня оглушило и немного засыпало. Ну и, как положено, потерял сознание. Очнулся от того, что кто-то меня сапогом пытается поднять. Это немцы оказались. Я сумел встать, поэтому добивать не стали. Двое суток в каком-то сарае сидел с десятком таких же бедолаг. Кормить не кормили, один раз только по котелку воды дали. А потом мы сумели ночью тихо отобрать две доски и врассыпную к Дону. Может быть, надо было вместе держаться, но как вышло, так вышло. Мне повезло, недаром я на Волге родился и вырос. Дон не только переплыл, а ещё и вниз по течению махнул. Выбрался и спрятался на задах в какой-то станице. Казачка меня не выдала, а спрятала в каком-то погребе. Честно говоря, не верилось, что жив останусь. Рана на боку месяца три не заживала. Оклемался как раз к приходу наших. Документы у меня сохранились, поверили и дали в руки оружие. А когда опять под Харьковом отступали, меня особый отдел начал проверять. Как положено, в лагерь попал. Проверили и сюда. Я на такое и не рассчитывал, что домой вернусь.

– Так ты сталинградский, – удивился я. – И как твои?

– По-разному. Жене с детьми и матери повезло. Немцы буквально метров двести не дошли. У нас дом хороший был, а подвал вообще сказка. Его дед вырыл ещё до революции, вот они там и отсиделись. Дети с женой почти два месяца только иногда ночью выходили осторожненько. Дед погиб, отец пропал. Хорошо, что уходить с развалин дома не стали. Я, как появилась возможность, дом начал восстанавливать. Сейчас можно сказать, своя крыша над головой есть.