Текст книги "Парторг 2 (СИ)"

Автор книги: Михаил Шерр

Соавторы: Аристарх Риддер
сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 17 страниц)

Глава 5

Весь день седьмого апреля я занимался с Василием благоустройством нашего «блиндажного» городка и поселением его новых обитателей.

Уже удалось расчистить и привести в относительный порядок довольно-таки приличную территорию на берегу Волги шириной почти двести метров и глубиной в отдельных местах до полукилометра.

На этом пятачке было почти шесть десятков блиндажей, которые удалось приспособить для жизни и различных общих целей. Основу составляли компактно расположенные ближе к воде двадцать пять советских блиндажей.

Здесь был штаб одной из наших дивизий, удержавшихся на правом берегу, и её условно говоря тыл.

Эти блиндажи до второй половины февраля использовались по своему прямому назначению и оказались в очень хорошем состоянии. Бревенчатые накаты не провалились, земляные своды держались крепко, входы не обвалились. Видно было, что строили их с умом, основательно, понимая, что придётся тут зимовать под постоянными обстрелами.

Самый большой, который в прошлом был штабным, располагался почти на самом берегу Волги, и в нём расположилась одна из кухонь-столовых. Просторное подземное помещение с двумя выходами отлично подходило для этой цели. Рядом в блиндаже поменьше был оборудован универсальный склад, где хранились продукты, инструменты и всякая полезная и нужная в хозяйстве всячина, которую ребята находили при расчистке.

И уже немного в глубине площадки баня, переоборудованная естественно тоже из блиндажа. Ещё был технический блиндаж, где в частности стоял наш электрогенератор, обеспечивающий наш городок электричеством. Его монотонное тарахтение слышалось во всей округе и стало своеобразной визитной карточкой нашего поселения.

Вокруг мы всё расчистили, и получилась довольно-таки приличная площадка, на которой вполне можно даже что-нибудь путнее построить. Ребята старательно убрали битый кирпич, осколки, куски арматуры, разровняли землю. Теперь это была не просто выжженная пустошь, а более или менее ровная территория, готовая к дальнейшему использованию.

А вот от неё вглубь развалин отходили как бы три языка, при расчистке которых были обнаружены другие пригодные для жизни блиндажи. На самом большом удалении от Волги ребята вышли уже на немецкие позиции, и там тоже начали попадаться вполне пригодные для жизни блиндажи.

Немецкие укрытия отличались от наших. Они были более глубокими, некоторые с бетонированными стенками, многие с деревянными нарами и печками-буржуйками. Большинство из них нуждались в каком-нибудь ремонте, но в целом были пригодны для обитания.

Наши войска во время Сталинградской битвы очень страдали от вшей, особенно во время оборонительных боев, но потом когда началось наступление, то быстро добились перелома в этой борьбе. А необычайно холодный январь и февраль закрепили нашу победу над этими тварями.

Но наши проблемы меркли на фона того что творилось у немцев. Их эти твари начали заедать еще осенью, а уж когда немчуру погнали, то тут уж вши начали просто их живьем жрать. Поэтому я лично очень опасался использования под жилье пусть и хорошо сохранившихся немецких блиндажей.

Но все подобные опасения оказались напрасными и беспочвенными. Эти гады живут только на людях и в тепле. Все немецкие блиндажи простояли на страшном холоде зимы начала сорок третьего по месяцу и более. А морозы порой по ночам доходили чуть ли не сорока пяти градусов. И ребята молодцы абсолютно все блиндажи тщательно приводили в порядок. С собой они привезли много доступных дезсредств, которыми на всякий случай тщательно все обрабатывали. Поэтому все опасения оказались напрасными. Этих гадких тварей в нашем городке не было. А чтобы они не появились надо соблюдать меры профилактики и будет вам счастье.

Жилищная проблема в Сталинграде стоит очень остро, и желающих заняться ремонтом найденных блиндажей, с тем чтобы потом поселиться в них, предостаточно. Люди готовы были жить где угодно, лишь бы иметь крышу над головой и не мёрзнуть ночами.

Заправляет всем здесь Василий. Пока мы с Андреем безвылазно работали над проектом, в нашем «блиндажном» городке появились представители городских властей, и нашего морячка официально назначили местным комендантом. Наш городок официально теперь числится в горисполкоме как какая-то жилая зона, причём перспективная.

Товарищ из горисполкома явился не один, а со специально обученными людьми, которые быстро обследовали территорию на предмет мин и заявили, что по мере расчистки и окончательного разминирования количество блиндажей, пригодных для жизни, вполне может прилично увеличиться. Саперы работали методично, проверяя каждый метр земли миноискателями, осторожно прощупывая подозрительные бугорки щупами. Они нашли и обезвредили несколько противопехотных мин, пару неразорвавшихся снарядов и связку немецких гранат.

Наш городок официально нарекли Блиндажным. Ежедневно в его окрестностях работает отделение сапёров из пяти человек. В их распоряжении полуторка, которую очень интенсивно использует наш товарищ комендант, сразу же установивший с ребятами отличные отношения.

От интенсивно расчищаемой центральной магистрали вдоль Волги, на которой тут же начались работы по восстановлению трамвайных путей, в наш городок ребята расчистили вполне проезжую дорогу. Они засыпали на ней все воронки щебнем и битым кирпичом, убрали обломки техники и теперь на машине можно смело подъезжать к штабному блиндажу, который рядом с техническим.

Нашему возвращению Василий очень обрадовался и сразу же потащил меня пить чай. Мы перед выездом из партийного дома позавтракали, но Василию отказать было нереально, тем более что он решил совместить приятное с полезным: рассказать мне о наших перспективах.

Мы спустились в его блиндаж, который он обустроил с истинно флотской тщательностью. Всё было чисто, аккуратно, каждая вещь на своём месте. Посредине стояла закопчённая железная печурка, на которой уже кипел чайник. Василий достал три эмалированные кружки, насыпал в них заварки из жестяной банки.

– Чай настоящий, – с гордостью сообщил он, – не суррогат какой-нибудь. Ребята саперы поделились.

Рядом с нашим городком несколько изрядно разрушенных зданий. Чем они были до боёв, не понятно, а точно никто не знает. Приезжавший товарищ из исполкома был из Кировского района и тоже не знал, возможно даже какие-то из них были и жилыми. Но сейчас это не имело значения.

У четырёх из них, стоящих на самом краю нашей расчищенной площадки, достаточно прилично сохранились первые этажи. Верхние этажи были разрушены полностью, перекрытия провалились, но нижняя часть зданий уцелела. Стены стояли, хотя и были пробиты снарядами в нескольких местах, окна зияли пустыми проёмами, но общая конструкция держалась.

Сапёры по просьбе Василия уже тщательно проверили их, и наш комендант составил план их восстановления.

Ему дано право каждый день оставлять в городке наряд из пяти человек. Четверо из них меняются, а пятый постоянный. Это самый возрастной обитатель нашего городка, сорокалетний Иван Петрович Сидоров. Он с ещё оккупированной немцами части Донбасса. Две недели назад подчистую был списан по ранению и приехал в Сталинград, где был ранен в конце января.

Мы с ним можно сказать товарищи по несчастью, у обоих ранение правой ноги. Но если я потерял стопу, то Ивану Петровичу можно сказать повезло, он остался только без двух пальцев. Руки у него просто золотые, он быстро сделал себе ортопедический башмак и умудряется чуть ли не бегать. Низкий, коренастый, с седыми усами и проницательными серыми глазами, Иван Петрович был кладезем всяческих знаний и умений. До войны он работал в артели, занимавшейся реставрацией старых зданий, и теперь его опыт оказался бесценным.

После работы народ на добровольной основе трудится на расчистке и ремонтах, кто час, кто полтора. И возле технического блиндажа уже куча всякой всячины, которую все тащат из развалин. Иван Петрович со своими добровольными помощниками, главным из которых является Петров, что-то там мастерит из всего этого. И со дня на день уже должен заработать ещё один электрогенератор, который решит все проблемы с электричеством.

Но главным было другое. Сапёры в первый день своей работы обнаружили немецкий склад, полный совершенно пустых металлических бочек. Для чего их они притащили почти на передовую, было не понятно, но они были в приличном состоянии. Небольшие помятости ребята быстро поправили, и в них теперь дозревала гашёная известь. Резкий запах извести стоял в воздухе, щипал ноздри, но это был запах созидания, восстановления.

Иван Петрович умел работать со старинными строительными растворами, великолепно когда-то используемыми при строительстве, и предложил Василию восстановить эти четыре разрушенных здания.

Я сразу же согласился с ним, это вполне возможно. Кругом огромное множество больших и маленьких кусков кладки, из которых вполне можно выложить разрушенные стены. Пока мы будем собирать подсобный материал для перекрытий, известково-песчаная смесь наберёт необходимую прочность.

Набрать в развалинах более-менее годный для перекрытий и крыш лес конечно не просто, но вполне возможно. Везде валяются обгоревшие балки, доски, брёвна. Надо только отобрать те, что ещё послужат, очистить их от обугленных частей, подогнать по размеру. И через несколько недель появятся первые восстановленные дома в нашем Блиндажном.

Их Василий уже запланировал использовать для общественных нужд. В одном из них он мечтает открыть школу с большим вечерним отделением и в перспективе детский сад. У нас уже есть семейные пары, а молодые ребята и девчонки сразу же начали женишиться, и появление детей, по мнению товарища коменданта, не за горами.

Я все планы Василия выслушал совершенно молча. Он говорил увлечённо, размахивая руками, глаза его горели энтузиазмом. Видно было, что он уже всё продумал, всё просчитал, представляет себе каждый этап работы. Когда он закончил и посмотрел на меня, ожидая услышать моё мнение, то слов у меня не было.

– Василий, – развёл я руками, – у меня нет слов. Будем стараться осуществить твои планы.

Мне так хотелось сказать, что особенно хорошо его план открытия школы, но решил промолчать.

Вечерняя школа мне лично нужна как воздух. В начале следующего, сорок четвёртого года, в Сталинград планируется возвращение из Челябинска механического института. За полгода мне необходимо получить аттестат о полном среднем образовании и поступить на вечернее или заочное обучение в этот институт. Высшее образование мне необходимо как воздух. Без него я не смогу реализовать и половины тех идей, которые роятся в голове. Без него я навсегда останусь просто изобретателем-самоучкой, а не настоящим инженером.

После чаепития мы пошли смотреть интересующие нас развалины. И я с радостью отметил, что Василий с Иваном Петровичем совершенно правы. Все четыре дома вполне годятся для восстановления первых этажей. Стены держатся крепко, фундамент не разрушен, кладка хотя и пострадала, но поддаётся ремонту. Дело за малым: набрать бригаду хороших каменщиков.

Андрей молча был постоянно рядом со мной, похоже свою главную задачу он усвоил очень хорошо. Он шёл в полушаге позади, внимательно оглядывался по сторонам, следил, чтобы я не споткнулся на неровной поверхности. Его молчаливая забота была ненавязчивой, но надёжной.

– Давай, Иван Петрович, набирай команду. Я в ближайшие дни переговорю с руководством и при первой же возможности начнёшь работать.

– Нам бы парой машиненок разжиться, – мечтательно протянул Иван Петрович, щуря глаза и глядя на развалины. – Вот бы, Георгий Васильевич, дело было. На горбу много не принесёшь. А в развалинах добра много можно найти, руки и голову только потом приложить надо.

– Машиненку говоришь, – покачал я головой. – С этим сейчас непросто, но подумать можно.

Ещё когда мы были на тракторном, мне в голову пришла мысль, что подобным образом можно попробовать восстанавливать разбитую немецкую технику.

Расчистить достаточно большую площадку, стаскивать на неё всю разбитую вражескую технику, разбирать, а потом из нескольких машин собирать одну. У немцев моделей используемой техники не вагон, и однотипных машин, танков просто пропасть. Так что вполне можно попробовать. Уничтоженная немецкая техника валяется по всему городу. Сгоревшие грузовики, разбитые штабные автомобили, подбитые бронетранспортёры. Если методично собрать всё это в одном месте и толково разобрать, можно получить целый парк исправных машин и прочей техники. С танков можно снимать башни и шасси использовать для мирных нужд.

Вернувшись после осмотра развалин, я, сославшись на усталость, ушёл в свой блиндаж и уселся за столом для разработки своего плана восстановления разбитой техники.

Сначала у меня была идея делать это рядом с тракторным, по соседству с участком восстановления нашей техники. Но, подумав, я эту идею отверг.

Площадка должна быть где-то в центре, чтобы отовсюду удобно было на неё тащить разбитую технику. И самое лучшее место это где-то рядом с «Красным Октябрём». То, что годится, пойдёт в дело, а то, что нет, сразу на переплавку в его цехах, которые скоро заработают. Логистика выстраивалась чёткая и понятная: собрали, разобрали, восстановили, а негодное сразу в переплавку. Безотходное производство получается.

До самой темноты я писал, чертил схемы, зачёркивал, писал и рисовал заново. Передо мной лежали листы бумаги, исписанные мелким почерком, с набросками чертежей и расчётами. Я прикидывал, сколько потребуется людей, какое оборудование необходимо, как организовать рабочий процесс. Рисовал схему расположения площадки, размечал зоны для разных типов техники, продумывал, где будут мастерские для ремонта.

Андрей быстро понял, что у меня очередная идея, и в меру сил помогал мне: обеспечивал в частности меня чаем и принёс мне обед, а затем ужин. Он тихо входил в блиндаж, ставил на стол кружку с горячим чаем или миску с кашей, и так же тихо удалялся, не мешая мне работать. Иногда я ловил его заинтересованный взгляд на мои чертежи, но он не задавал вопросов, понимая, что всё узнает, когда придёт время.

Поздним вечером я закончил свою работу. Завтра утром я сразу же пойду к товарищу Андрееву и предложу ему срочно организовать участок восстановления трофейной техники. Нам она нужна как воздух: машины, переоборудованные в тракторы немецкие танки, на которые много чего можно навесить. Представляю, как немецкие танки будут тянуть плуги по полям или возить стройматериалы. Справедливость какая-то в этом есть, поэтическая.

Перед сном я наконец-то попал в баню. Это конечно было настоящее чудо. Ребята где-то сумели разжиться настоящими берёзовыми вениками, и я реально испытал чувство какого-то почти неземного блаженства. Горячий пар обволакивал тело, смывая усталость и напряжение последних дней. Запах распаренных берёзовых листьев наполнял небольшое помещение бани. Я лежал на полке, чувствуя, как расслабляются мышцы, как уходит боль из культи. Андрей помог мне забраться наверх и теперь сидел внизу, подливая воду на раскалённые камни импровизированной каменки.

– Хорошо-то как, – пробормотал я блаженно.

– Точно, Георгий Васильевич, – отозвался Андрей. – Как заново родился.

После бани я, чистый и распаренный, завалился спать и мгновенно провалился в глубокий, без снов, сон. Первый раз за много дней я спал спокойно, не вскакивая от каждого звука, не прислушиваясь к тишине. В нашем Блиндажном было удивительно тихо. Только где-то вдали слышалось тарахтение генератора да изредка долетали голоса ночного дежурства.

* * *

В Сталинград Алексей Семёнович Чуянов вернулся около шести часов утра. Только в самолёте он до конца осознал всё, что произошло в Москве. Это на самом деле было чудо, что он вернулся в Сталинград, что ему дали шанс загладить свой страшный промах, допущенный прошлой осенью. И он был полон решимости оправдать оказанное доверие и совершить в Сталинграде чудо. Какое и как, он правда ещё не знал.

Самолёт шёл на посадку, внизу в предрассветных сумерках проплывали разрушенные кварталы города. Сверху картина разрушений выглядела ещё более страшной. Целые районы были стёрты с лица земли, превращены в груды развалин. Но кое-где уже виднелись признаки жизни: дымки от печных труб, расчищенные дороги, крохотные фигурки людей.

План действий он за время полёта разработал и был готов немедленно после приземления начать его осуществлять. И первое, что надо сделать в ближайшие два, максимум три дня, это разработать конкретный план действий и начать его тут же осуществлять. Он понимал всю парадоксальность этой формулировки, но она точно отражала его состояние. Общий план был, но требовался детальный, проработанный до мелочей.

Ещё на аэродроме Чуянов позвонил Виктору Семёновичу и предупредил его о назначенном на девять утра срочном совещании, на котором обязательно должен быть товарищ Хабаров.

Он стоял на лётном поле, чувствуя под ногами твёрдую сталинградскую землю, и смотрел на восходящее солнце. Новый день начинался. День, который может стать началом возрождения города. Или днём его окончательного краха как руководителя. Всё зависело от того, сумеет ли он правильно организовать работу, сумеет ли зажечь людей своей верой в успех.

Чуянов глубоко вздохнул, расправил плечи и направился к машине. Времени на раздумья не было. Надо было действовать, и действовать немедленно. Сталин дал ему срок до годовщины Великого Октября. Полгода с небольшим. За это время надо было сделать невозможное, превратить руины в город, наладить производство домов по новой технологии, построить цементный завод. Задача казалась невыполнимой, но другого выхода не было.

Машина тронулась, повезла его по разбитым улицам в центр города. За окном мелькали развалины, но Алексей Семёнович их почти не видел. Он уже мысленно составлял список первоочередных мер, прикидывал, кого из руководителей подключить к работе, как распределить обязанности. Хабаров должен быть на совещании обязательно. Этот молодой инвалид войны, с его проектом крупнопанельного домостроения, может стать ключевой фигурой в деле восстановления города.

Глава 6

Восьмого апреля я встал чуть ли не затемно. И в шесть часов утра был уже готов ехать на работу. Наши сапёры, птички ранние, уже приступили к работе, поэтому мы с Андреем без проблем на их полуторке к половине седьмого добрались до партийного дома.

По моим расчётам нынешнее утро, это самое раннее, когда товарищ Чуянов может вернуться из Москвы. И я решил, что мне надо успеть до встречи с ним пообщаться с Виктором Семёновичем и доложить свои планы.

Их у меня за вчерашний день возникло два. Первый самый простой и очевидный: создать режим наибольшего благоприятствования товарищу Сидорову Ивану Петровичу с тем, чтобы быстро определиться, насколько жизнеспособна его идея восстанавливать разрушенные дома с использованием «дедовских» технологий. Вполне возможно, что можно будет восстанавливать здания на высоту пары этажей, а это уже будет прорыв в нашей ситуации практически полной безнадёги.

Гашёная известь, песок и глина, эти материалы не являются дефицитами. И можно попытаться наладить достаточно масштабное производство мертеля Егора Челиева по технологии первой четверти девятнадцатого века, которая была апробирована и успешно использована при восстановлении Москвы после пожара двенадцатого года.

Она сейчас лежит в основе производства цементов, применяемых при подводных работах. Мы о ней подробно говорили, правда уже не помню на каком цикле, но точно не на истории строительного дела. В совокупности с идеями Ивана Петровича это может позволить нам начать достаточно масштабное восстановление разрушенных зданий, если рассматривать остатки только первых, максимум вторых этажей.

Я ещё не придумал как, но надо помочь Ивану Петровичу, чтобы он в ближайшие две недели приступил к ремонту осмотренных мною четырёх разрушенных домов и, если его идея сработает, тут же начать восстановление рабочих посёлков тракторного: Верхнего и Нижнего.

За эти две-три недели надо доработать идею налаживания опытного производства мертеля Челиева. И если получится, тут же масштабировать это производство, организовать крупные строительные бригады и приступить к восстановлению тех зданий, где более-менее уцелели первые этажи.

Эта идея у меня окончательно созрела, когда я после подъёма был занят своим утренним моционом. В это слово я вкладывал немного другой смысл, отличный от общепринятого.

В моей системе координат это не утренняя прогулка, а приведение себя в порядок после подъёма, в том числе и небольшая зарядка или прогулка на свежем воздухе, естественно если для этого есть возможность. Сегодня я выполнил несколько упражнений для рук и корпуса прямо возле блиндажа, разминая затёкшие за ночь мышцы. Потом умылся ледяной водой из бочки, стоявшей у входа, и это окончательно разогнало остатки сна.

Во время утреннего чаепития я конспективно набросал этот план в своей рабочей тетради и решил его изложить Виктору Семёновичу при первой же возможности. Записи получились сбивчивыми, местами неразборчивыми, но для меня они были понятны. Основные тезисы, ключевые моменты, расчёты необходимых материалов.

Второй моей идеей был план масштабных ремонтных работ разбитой немецкой техники. И если в идее восстановления первых этажей зданий было очень много подводных камней, то здесь я не сомневался в успехе, особенно если привлечь к ремонту пленных. Среди них наверняка много всяких ремонтников, слесарей и прочих механиков, хорошо знающих свою технику. Немцы славятся своей педантичностью и техническими навыками, почему бы не использовать это на благо восстановления?

Охрана на входе уже знала меня в лицо и по имени-отчеству, но я всё равно дисциплинированно предъявлял свои документы. Они ко мне, кстати, обращались по званию: товарищ лейтенант.

Вот загадка, почему меня не увольняют из рядов РККА. Кем интересно продолжаю числиться в секторе учёта командиров местного военкомата? Эту загадку я, наверное, скоро разгадаю, когда пройду назначенное мне внеочередное освидетельствование в начале мая. Может быть, меня хотят оставить в резерве? Или просто забыли или не успели оформить увольнение по ранению? Бюрократия есть бюрократия, даже во время войны.

Лейтенант госбезопасности, которому я предъявил свои документы, дисциплинированно козырнул мне и неожиданно задержал меня:

– Минуту, товарищ лейтенант. Товарищ Андреев распорядился передать вам, чтобы вы, как только появитесь, сразу же поднялись к нему.

Я молча кивнул и прямым ходом направился в кабинет Виктора Семёновича. Он, похоже, работал всю ночь: глаза были красные, и весь был какой-то серый. Лицо осунулось, щетина пробивалась на щеках, воротник гимнастёрки был расстёгнут. На столе валялись окурки в пепельнице, стояла недопитая кружка с остывшим чаем. Картина бессонной ночи была налицо.

– Здравствуйте, Виктор Семёнович, – поздоровался я, входя в кабинет.

– Здравствуй, Георгий Васильевич, – ответил Виктор Семёнович на моё приветствие. – Садись, читай.

Я взял в руки текст телефонограммы, сразу же отметил её гриф: «совершенно секретно» и дату 1.00 восьмого апреля, и только после этого начал читать её лаконичный, но совершенно однозначный по содержанию текст.

«Положение дел с восстановлением жилого фонда г. Сталинграда Государственным комитетом обороны СССР по состоянию на 07.04.1943 года оценивается как неудовлетворительное. Всем партийным, советским и хозяйственным органам надлежит в кратчайшие сроки разработать, принять и осуществить комплекс мер, которые позволят к 07.11.1943 года радикально изменить положение дел с восстановлением разрушенного жилого фонда Сталинградской области и города Сталинграда. Предупредить о персональной ответственности за выполнение этого поручения ГКО СССР товарищей Чуянова А. С., первого секретаря Сталинградского обкома и горкома ВКП(б); Прохватилова В. Т., второго секретаря Сталинградского обкома ВКП(б); Зименкова И. Ф., председателя Сталинградского облисполкома; Андреева В. С., второго секретаря Сталинградского горкома ВКП(б) и Пигалева Д. М., председателя Сталинградского горисполкома. Председатель ГКО СССР Сталин И. В.».

Получив такую бумагу, подписанную Сталиным, не одну ночь спать не будешь. Так что причина помятого внешнего вида Виктора Семёновича ясна как белый день. Слова «персональная ответственность» в сталинской телефонограмме означали только одно: либо выполнить, либо… Другого варианта не было.

Я перечитал телефонограмму ещё раз, вдумываясь в каждое слово. Срок, седьмое ноября, день годовщины Октябрьской революции. Ровно семь месяцев на то, чтобы совершить невозможное. Радикально изменить положение, это значит не просто построить несколько домов, а действительно переломить ситуацию, показать реальный прогресс, пути быстрого решения проблемы.

– Алексей Семёнович уже вернулся из Москвы и сейчас объезжает город. На девять ноль-ноль у него назначено совещание по этому поводу, – Виктор Семёнович показал на телефонограмму, которую я ему вернул. – Кроме перечисленных товарищей ты тоже на нём должен присутствовать.

Мне до дрожи во всём организме захотелось закурить. Виктор Семёнович меня понял и протянул мне пачку «Казбека», лежащую у него на столе. Руки у меня слегка дрожали, когда я брал папиросу. Понимание того, что я буду присутствовать на совещании такого уровня, где речь идёт о персональной ответственности перед Сталиным, вызывало смешанное чувство гордости и тревоги.

– У меня, Егор, – так по имени он называет крайне редко и исключительно тет-а-тет, – нет никаких идей и мыслей, как можно ускорить восстановление города. Твоя идея крупнопанельного домостроения хороша, но к седьмому ноября она ещё не сработает, а о переносах срока даже думать нечего.

В его голосе звучала усталость и какая-то обречённость. Он говорил медленно, словно взвешивая каждое слово, понимая всю тяжесть ситуации. Крупнопанельное домостроение, это хорошо, это перспективно, но на его освоение нужно время. А времени как раз и нет.

Виктор Семёнович чиркнул спичкой, быстро прикурил и протянул мне коробок. Я тоже прикурил, затянулся и выпустил в потолок два колечка табачного дыма. Одна половина меня нынешнего не знала ничего лучше «Казбека», а другая уже отвыкла от приличных папирос. Поэтому эти советские папиросы мне нравятся. Хотя надо будет попробовать трофейные немецкие сигареты. Говорят, у них табак крепкий, но какой-то другой по вкусу.

– У меня есть идеи, – я достал из сумки листы со своими набросками и протянул Виктору Семёновичу, – уверен, почти на все сто, что сработает.

Виктор Семёнович такого явно не ожидал и ошарашенно посмотрел на листы, которые я положил перед ним, а потом на меня. В его глазах мелькнуло что-то похожее на надежду, но он старался не показывать своих эмоций. Слишком много раз за последнее время надежды оказывались обманчивыми.

– Ты завтракал? – растерянно спросил Виктор Семёнович.

– Мы с Андреем с утра чай пили, – я встал со стула. – Разрешите, мы с ним пойдём позавтракаем, а вы пока всё это прочитайте.

– Да, иди, иди, – махнул он рукой, погружаясь в чтение. – Минут через сорок приходи.

Я вышел из кабинета, прикрыв за собой дверь. В коридоре стоял Андрей, терпеливо ожидающий меня. Он вопросительно посмотрел на меня, но я только кивнул в сторону столовой. Говорить пока было не о чем, надо было дождаться реакции Виктора Семёновича на мои предложения.

На завтрак была дежурная гречневая каша, но, похоже, что в этот раз её варили не на одной воде. Вернее не так, варили её конечно на воде, но вот потом, похоже, добавили настоящее подсолнечное масло, а самое главное, к чаю всем давали сливочное масло. Немного, но абсолютно всем.

Конечно, это не комильфо, основная масса простых сталинградцев уже даже не помнит, как оно выглядит, но если того же Виктора Семёновича ещё и плохо кормить, то он явно долго не протянет. Руководство должно было оставаться на ногах, должно было сохранять работоспособность, иначе восстановление города просто остановится.

Андрей выдачей ему масла был явно потрясён и непонимающе уставился на работницу раздачи, протянувшую ему кусок хлеба, намазанный маслом. Ей было не меньше сорока, она нам годилась в матери, и поэтому, улыбнувшись, сказала:

– Бери, с сегодняшнего дня всем работникам горкома и обкома положено утром масло. А вы, товарищ лейтенант, можете теперь свой офицерский паёк полностью на руки получить. Это, – она показала на куски хлеба с маслом, – сверх него.

Её голос был добрым, почти материнским. Она смотрела на нас с Андреем так, как смотрят на своих детей, с теплотой и заботой. Наверное, у неё самой были сыновья на фронте, или погибли уже, и теперь она всех молодых бойцов воспринимала как своих.

Андрей отошёл от раздачи, немного пошатываясь, и когда я сел напротив него, то увидел в его глазах слёзы:

– Вот бы мамке моей послать это маслице. У меня сестрёнка младшая, слабая очень, доктора говорили, ей масло полезно было бы кушать.

Голос его дрожал, он старался сдержаться, но не мог. Кусок хлеба с маслом лежал перед ним на тарелке, и он смотрел на него так, словно видел в нём спасение для своей сестры. Я представил себе где-то в далёком уральском поселке худенькую девочку, которой так нужно это масло, эти калории, эта надежда на выживание.

У меня кусок хлеба в буквальном смысле колом встал в горле. Я с трудом протолкнул его внутрь и встал из-за стола. Не мог я сейчас есть это масло, зная, что у Андрея сестра голодает. Не мог и всё тут.

– Допивай чай, я сейчас приду.

Подойдя к раздаче, я попросил позвать начальника столовой. Им был усатый одноглазый дядька лет пятидесяти. У нас с ним было шапочное знакомство, я знал, что он был в ополчении и глаз потерял где-то в районе тракторного. Звали его Аркадий Антонович, а познакомились мы, когда он объяснял мне, почему не может выдать полностью положенное масло. Он вышел, вытирая руки полотенцем. Увидев меня, кивнул приветливо:

– Здравия желаю, товарищ лейтенант. Чем могу помочь?

Поздоровавшись, я спросил:

– Аркадий Антонович, а имею я право отослать кому-либо часть своего продовольственного аттестата?

– Конечно, напишите рапорт, отдайте его Марфе, а она всё сама сделает, – он понимающе посмотрел на меня, потом на Андрея, который с несчастным видом запихивал в себя кусок хлеба с маслом. – Андрюшкиным хотите переслать?

– Да, – коротко ответил я.

– Вы через часок к Марфе зайдите. Я к Марфе забегу, мы с ней напишем всё, а вам надо будет только подпись поставить. Ну и Андрюшка пусть подробный адрес даст.

Он говорил просто, буднично, словно это было самое обычное дело. Но я видел в его единственном глазу одобрение. Он понимал, что я делаю, и уважал это решение. Сам он наверняка тоже кому-то помогал, кого-то подкармливал из того немногого, что имел.