332 500 произведений, 24 800 авторов.

Электронная библиотека книг » Михаил Колесников » Большие расстояния » Текст книги (страница 2)
Большие расстояния
  • Текст добавлен: 4 октября 2016, 23:29

Текст книги "Большие расстояния"


Автор книги: Михаил Колесников






сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 8 страниц)

Тупое безразличие постепенно овладевало им. Захотелось опуститься на паелы, хоть на мгновение обрести покой. Если бы не давила тошнота и не стучала кровь в виски…

Чтобы не упасть от головокружения, он уцепился за тяжелый замок и повис на нем. Словно обезумевший, рвал замок на себя, колотил ногами в дверь. Узкий коридор наполнился гулом. Это уже были не осмысленные действия, а слепая ярость человека, пришедшего в отчаяние. Рвать, крушить, биться головой, стучать кулаками в неподатливое железо. И все время его преследовало видение: пляшущие языки пламени, подбирающиеся к высоким ларям со снарядами, охваченное огнем основание башни.

Василий был сильным парнем. Еще там, на руднике, другие за смену выдыхались, а он, проработав день, как ни в чем не бывало шел копать огород или дотемна пилил дрова. Его силе завидовали многие, и особенно Кешка Макухин. Сейчас же он не мог совладать даже с этим замком.

Кто-то отстранил Василия. Звякнуло железо. Хриплый голос проговорил:

– Берись за ломик. Дернем вдвоем!

Трюмный машинист узнал старшину первой статьи Кривцова. Значит, все-таки доковылял! И оттого, что товарищ был здесь, рядом, у Василия стало легче на душе. Они взялись за концы железного прута и рванули его на себя. Замок слетел. Дверь раскрылась. В темноте и дыму они пробирались к штоку. Под ногами хлюпала вода. Василий зачерпнул ладонью воды и освежил лицо. А сверху тяжелым пластом по-прежнему давил удушливый дым. Но, как ни странно, угнетенное состояние исчезло. Они были у цели! Оставалось отсоединить шток в шарнире, а потом, вращая его руками, открыть клапан затопления. Оба уже не думали больше о той опасности, которая угрожает кораблю, экипажу и им самим.

Полузадохнувшийся, еле живой от усталости, Виноградов долго возился с шарниром. Старшина то и дело дергал его за рукав:

– А ну-ка, дай мне!

Василий не мог видеть его испачканного сажей, перекошенного от боли лица. Старшина скрипел зубами, подтаскивая руками волочащуюся зашибленную ногу; он боялся ступить на нее и все время прыгал около трюмного машиниста. Все-таки им удалось отсоединить шток. Напрягая последние силы, они оба ухватились за стальную трубку и повернули ее. Они все еще не верили, что все мучения кончились. Шток повернулся плавно, без сопротивления. Еще и еще… Клапан затопления был открыт. Они не слышали шума забортной воды, которая мощным фонтаном била из широкой трубы, растекалась по артиллерийскому погребу, но оба знали, что кораблю больше не угрожает взрыв. Что бы там ни случилось наверху, взрыва не будет!

– Ну, а теперь обопритесь на меня, товарищ старшина, – сказал Василий, – будем выбираться отсюда…

– Здоров же ты, браток! – проговорил Кривцов удовлетворенно. – Одним словом, сибиряк! А я совсем заплошал…

…Василий стоял на верхней палубе, прислонившись к башне. Бой уже закончился, санитары перевязывали раненых. По-прежнему дрожало северное сияние и шеренги темных волн меланхолично набегали издалека. В небе все еще висел дымок, но вражеские самолеты исчезли. Каждый был занят своим делом, и никто не подошел к трюмному машинисту, не полюбопытствовал, где он был все это время. Да и так ли это важно? Важно, что уцелели транспорты и корабль. А еще очень хорошо, что он может стоять вот здесь на палубе и следить за вечной игрой моря. Холодное море! Пустынное и. штормовое, ледяное и неприветливое… И нет ничего прекраснее его беспокойного простора, его неизведанной глубины и суровости. Оно такое же необъятное, как тайга, и кто его полюбил однажды – не разлюбит никогда…

Когда Василий сошел на берег, он прежде всего разыскал своих земляков Иннокентия Макухина и Михеича. Разведчики только что вернулись с поиска, и рассказам не было конца. Все было так, как и представлял себе Василий: крутой горячий чай в жестяных кружках, уютно гудящая железная печурка, широкие нары. А писем из тайги пришла целая куча! На экскаваторе Василия работает Петька Лыков (давно ли парнишка бегал в школу!). Только о Кате Твердохлебовой не было сказано ни слова.

После недолгой стоянки моряки собрались в обратный путь в Архангельск. У бревенчатой стенки, где стоял корабль, царило оживление. Пришел проститься с Василием и сержант Макухин. Приземистый, круглоголовый, он стиснул жилистой рукой ладонь трюмного машиниста, сказал с плохо скрываемой обидой:

– Ваши ребята рассказывали о твоем подвиге. Почему сам молчал?

Василий грустно улыбнулся, нахлобучил шапку на глаза Макухину:

– Брось, Кека, не терплю пустых слов. Как будто ты меня не знаешь. А ребята, известное дело, любят потравить. Открыл клапан – велика невидаль…

Насупившийся Иннокентий сплюнул:

– Бахвал ты и есть бахвал. Все ему нипочем – тоже мне герой выискался! – И уже серьезно, с легкой печалью добавил: – А я сегодня утром Кате письмо отправил. И все пять страниц – о твоем подвиге. Давно с ней переписываемся, и каждый раз только о тебе и справляется. Любит, значит. До сих пор любит. Запал ты ей в сердце. А я молчал, скрывал от тебя те письма. Да, видно, не судьба мне…

Василий ничего не ответил. Только почувствовал, как его всего охватывает теплом, волнением до слез. И сразу же представилась бескрайняя тайга, глухие распадки, заросшие стлаником, и девушка в простом ситцевом платье, смуглая, тонкая, с большими любящими глазами. Как будто и не лежали между этим студеным морем и родным таежным рудником тысячи километров…

Ленинград.

ВЫСОТА АНДРЕЯ КОШЕЛЕВА

На вторые сутки разведчики набрели на птичью кормежку возле карликовых березок, растущих вместе с тальником. Белая куропатка, сбросив покрывавший ее снег, тяжело выпорхнула из-под ног матроса Лойко. Матрос задумчиво проследил глазами за полетом птицы, потрогал автомат, вздохнул и недовольно проворчал:

– Эх, попадись ты мне в другое время!..

Да, неплохо было бы сейчас зажарить эту куропатку. Правда, мясо ее постное и сухое. И все же… Он проглотил слюну, нехотя уселся на камень неподалеку от старшего лейтенанта Кошелева. Тот развязал вещевой мешок, вынул кусок черного хлеба, густо посыпанного солью, протянул матросу:

– Возьмите!

Осунувшееся, бледное лицо Лойко постепенно залил румянец, в смущении он наклонил голову:

– Что вы, товарищ старший лейтенант! Я, честное слово, не хочу есть. Заховайте до другого раза: еще неизвестно, как дело обернется. Ну, а что касается куропатки, то я ее, подлую, руками разорвал бы!..

Матрос даже скрипнул зубами от страстного желания есть. Но он подавил в себе острое чувство голода и уже весело добавил:

– Помню, на глухаря наткнулся. Спал, проклятущий, закопавшись в снег. Так я его палкой, палкой…

– Эх, и врать же ты здоров, Лойко! – произнес матрос Земцов, приподнимая веки. – Не мешал бы людям спать.

Группа разведчиков расположилась на отдых у подножия черной выветрившейся скалы прямо на снегу. Некоторые уже спали, прислонившись к валунам, другие негромко переговаривались. На долю Лойко выпало охранять покой товарищей.

Он с тоской смотрел на гребнистые хребты, залитые неярким полярным солнцем; обрывы плоских вершин широкими ступенями спускались к глубоким долинам. Норвегия… Чужая холодная земля. И названия какие-то непривычные для слуха: Варангер-фьорд, Смольрурен, Киркенес…

Матрос Лойко совсем недавно попал в разведывательный отряд. До этого он служил на подводной лодке. По сути, это был его первый сухопутный поход в глубокий тыл противника. Перед отрядом поставили задачу: срочно направиться в район Гуль-фьорда, подготовить плацдарм для высадки морской пехоты. Одной из групп командовал заместитель командира отряда старший лейтенант Кошелев.

На пути группы лежали горы, болота, реки. То и дело приходилось карабкаться на ребристые склоны сопок. Кошелев торопился, но перед схваткой с противником решил дать разведчикам непродолжительный отдых.

Старший лейтенант для матроса Лойко был сущей загадкой. Этот высокий сухощавый человек, казалось, не знал, что такое усталость. Он все время находился на ногах, к пище почти не притрагивался, за время похода ни разу не повысил голоса, но все его приказания выполнялись немедленно и четко. У Кошелева был большой белый лоб, жесткие черные волосы и темные строгие глаза. Выражение этих глаз беспрестанно менялось: то в их глубине вспыхивал огонек, то они становились задумчивыми, как-то потухали, то в их уголках собирались суровые морщины. О чем думает сейчас старший лейтенант? Быть может, о том, как лучше подойти к Гуль-фьорду, перехитрить врага? И что это за конверты у него в руках? Лойко вспомнил: еще в базе, в тот самый момент, когда разведчики выстраивались на причале перед посадкой на катера, к офицеру подошел почтальон и вручил ему два конверта. Но, видно, Кошелев так и не успел до сих пор прочитать письма: все было недосуг.

Матрос не утерпел и как бы между прочим спросил:

– Из дому письмишки, товарищ старший лейтенант? Я вот уже полтора года ничего не получаю от стариков. Може, и в живых-то нет, а може, фашист в Германию угнал…

Офицер поднял голову, удивленно взглянул на Лойко, затем улыбнулся и сказал:

– Получите. Обязательно получите. Вот эти письма я тоже очень долго ждал. А одно из них даже не надеялся получить. Далеко потому что. Сперва на оленях везли, а потом, потом… Из Якутии оно, из геологического отряда. Второе – от отца, Ильи Петровича. Маячник он, на Каспии… Дом у нас возле маяка, прямо на краю обрыва…

– А у вас кто там, в Якутии?

– Невеста, – просто ответил Кошелев. – Наташей зовут. Пишет, что жива-здорова. – И уже строже добавил: – Ведите наблюдение, не отвлекайтесь.

Любопытство Лойко было удовлетворено. Он стал пристальнее всматриваться в беспокойные нагромождения скал и в то же время продолжал размышлять о своем командире. Еще до прихода в отряд Лойко много наслышался о Кошелеве, о его невероятных по смелости рейдах по тылам противника. А оказалось, что Кошелев такой же, как все: простой, веселый, хорошо играет на баяне, танцует. А уж если начнет о чем рассказывать, то заслушаешься…

Теперь для Лойко совсем неожиданно открылась новая сторона жизни старшего лейтенанта. У него есть невеста. В этом факте не было ничего удивительного, и все же на матроса словно повеяло теплом. Он вспомнил белую хатку на Полтавщине, желтые подсолнухи за плетнем, черноглазую дивчину Люду. Что там делается в родном краю? Живы ли старики? Только бы вернуться целым и невредимым в родное село… И вообще хорошо, что есть на белом свете такие люди, как старший лейтенант Кошелев. С ним уютно даже среди чужих холодных гор…

А старший лейтенант наморщил лоб, провел ладонью по глазам, вздохнул и во второй раз перечитал письмо из Якутии:

«Дорогой мой! Специально отправляю Уйбана в Оймякон с этим письмом, а также за подмогой. Продукты давно кончились, мы терпим нечеловеческие лишения. Пять сотрудников из восьми тяжело больны. Я еще держусь на ногах, но чувствую: и меня хватит ненадолго. Я – глупая, самонадеянная девчонка… Я часто-часто вспоминаю Ленинград и наши с тобой встречи, мой любимый. Как хорошо мечталось тогда, и все казалось легко осуществимым. Сейчас, как никогда, экспедиция наша близка к цели. Мне остается лишь закончить словами Черского: «Я сделал распоряжение, чтобы экспедиция не прерывалась даже в том случае, когда настанут мои последние минуты, и чтобы меня тащили вперед даже в тот момент, когда я буду отходить…»

Кошелев даже глухо застонал от внутренней боли. Три месяца шло письмо. Что с экспедицией и подоспела ли подмога? Жива ли Наташа? Как бы дорого он дал, чтобы получить ответы на все эти вопросы!

– Если бы я был там!.. – проговорил он в отчаянии.

Скажи кто-нибудь матросу Лойко, что сидящий перед ним человек не просто прославленный разведчик, а кандидат геологических наук, Лойко решил бы, что над ним подшучивают. Ибо он не смог бы представить Кошелева вне отряда, вне всей окружающей обстановки. Старший лейтенант был душой отряда, его неотделимой частью.

И все-таки Андрей Кошелев был и оставался геологом даже здесь, на войне. И очень часто мысли Кошелева уносились далеко от норвежской земли, в заснеженную Якутию, где находилась экспедиция его невесты Наташи Дороховой.

Там, среди ледников и стужи, Наташа терпит нечеловеческие лишения. А возможно, и в живых-то ее уже нет…

Нет, в это Кошелев не хотел верить. Кончится война – и они встретятся. Он будет целовать ее милые глаза, каждую родинку на шее. Будет еще все: и звезды, и мечты, и счастье…

– Время вышло, товарищ старший лейтенант!

Голос матроса вернул Кошелева к действительности. Он бросил быстрый взгляд на часы, сунул письма в карман куртки и сказал спокойно:

– Поднимайте людей. Пора двигаться.

…Да, все произошло именно так, как и предполагал старший лейтенант: разведывательный отряд с ходу овладел Гуль-фьордом. Группа Кошелева пыталась закрепиться на высотке, которую отделяла от моря лишь узкая прибрежная полоса. Пришлось карабкаться по отвесным заледенелым камням, набрасывать ватники на проволочные заграждения, переваливаться через них.

Теперь разведчики залегли за валунами, так как дорогу преградил дзот. Лицо Кошелева сделалось мрачным, глаза лихорадочно блестели. Он понимал всю сложность обстановки. Враг пока не разбит, он отошел в лощину и накапливает силы. А тут еще этот дзот!.. Десант морской пехоты почему-то запаздывает, и, возможно, придется долго сдерживать яростный натиск горных егерей. Сумеет ли устоять против этого натиска горстка моряков, вооруженных автоматами и гранатами?

Он невольно прислушивался к разговору, который вели между собой матрос Земцов и старшина второй статьи Сдобников.

– Еще дадут они нам жару, – ворчал Земцов.

– Если вот так будем ждать у моря погоды, то, конечно, дадут, – согласился Сдобников. – Заткнуть бы им глотку!

– Легко сказать!

– Все очень просто. Главное – подобраться. Уязвимое место у такого дзота – входная ниша, прикрытая толстой железной плитой. Малым зарядом надо сорвать дверь, оглушить егерей, а потом действовать. А то еще, помню, бросали в амбразуры каски, наполненные бензином…

«Пожалуй, он прав… Надо попытаться», – подумал Кошелев. Он не совсем был уверен, что это единственно правильное решение, но времени на размышления не было. Следовало во что бы то ни стало пробиться на западный скат высоты, соединиться с другой группой отряда. А обойти дзот стороной не представлялось возможным.

После короткого разговора с Кошелевым старшина второй статьи Сдобников взял две гранаты, несколько брикетов тола, бутылку с бензином. Он выпрыгнул из-за укрытия и пополз прямо к дзоту. Он полз безостановочно, пули ложились почти у самой его головы. И чем короче становилось расстояние между Сдобниковым и дзотом, тем большее возбуждение овладевало разведчиками.

Вот Сдобников застыл у груды камней. Уж не случилось ли несчастья? Осталось всего каких-нибудь тридцать шагов. Тридцать шагов… Старшина почти достиг цели. Неужели пуля сразила его? Он лежал без движения лицом вниз…

– Пропал Илья! – с горечью проговорил Земцов. – Разрешите мне, товарищ старший лейтенант…

Но Сдобников неожиданно поднялся на ноги. Он сделал несколько шагов по направлению к дзоту… и снова упал.

– Земцов! Живо… – Кошелев помедлил и добавил: – И вы, Лойко.

Матрос Лойко вздрогнул, суетливо ощупал гранаты, почувствовал, как мелко дрожат пальцы. Он краем глаза взглянул на Земцова и успел заметить, что тот ничем не выдает своего волнения. Только чуть наморщил лоб.

– Действуйте!

Земцову и Лойко удалось сравнительно быстро подобраться к дзоту. Не поднимаясь, они забросали амбразуры гранатами и бутылками с горючей смесью. Пулеметы врага стихли. Оставалось лишь найти выходы из дзота и заложить взрывчатку.

На губах старшего лейтенанта Кошелева появилась улыбка:

– Вперед, друзья, вперед!..

Разведчики устремились к дзоту, и в это самое время из-за хребта появились «мессершмитты». Рокот их моторов слился со стрекотанием автоматических пушек и разрывами бомб.

…Андрей Кошелев не почувствовал боли. Он только успел заметить, как брызнуло перед глазами зеленое пламя. Потом сознание заволокло туманом. Бой еще продолжался, но старший лейтенант больше ничего не видел и не слышал. Он не знал также, что из лощины подошли свежие силы егерей. На самой высоте завязалась рукопашная схватка. Мичману Соловьеву, взявшему на себя командование, все время приходилось выкраивать резервные группы, перебрасывать их на самые трудные участки. Он перебегал от одного отделения к другому и там, где людям приходилось трудно, действовал автоматом, как простой боец. К ночи почти весь боезапас был израсходован.

Всего этого не знал старший лейтенант Кошелев…

…Андрей вылез из спального мешка, с удивлением огляделся по сторонам. Нависающий над лагерем экспедиции утес хорошо защищал от ветров. Было тихо. Комолые олени стояли неподвижно, словно окаменевшие. А солнце, целые потоки солнца заливали склон и вершину хребта. Наташа хлопотала у чайника, дым тонкой голубой струйкой поднимался к безоблачному небу. Проводник Уйбан был занят починкой сбруи. Рабочие уже проснулись и сновали по лагерю. Некоторое время Кошелев исподтишка наблюдал за Наташей, потом поднялся, размял затекшие руки и ноги, подошел к костру. Девушка вскинула на него усталые серьезные глаза:

– Проснулся? Так что же будем делать дальше? Продукты на исходе, а до ледников еще два дня пути, не меньше. Может быть, в самом деле послать Уйбана в Оймякон? Просто досадно – так глупо просчитаться…

– Если бы не этот разиня Лойко, все было бы в порядке, – отозвался Андрей. Он вспомнил, как из-за неосмотрительности рабочего Лойко целый тюк с продуктами съехал со спины оленя и сорвался в пропасть. Искать его среди нагромождения скал было бессмысленно, а кроме того, на это ушло бы очень много времени.

Он задумался, потом сказал:

– Черт знает что! Приснится же такое…

Наташа улыбнулась:

– Опять какие-нибудь кошмары? Высота сказывается. Я тоже стала спать плохо.

– Вот именно кошмары. Знаешь, что мне привиделось? Как будто война… Ну и я… где-то на Севере, чуть ли не в Норвегии. А Лойко – матрос. Подводник… Соловьев – мичман, а другие наши рабочие – матросы в тельняшках. Штурм высоты… стрельба, самолеты…

И будто бы меня… убили… Понимаешь?.. Убили! А ты далеко-далеко… здесь. А я там… И до того все реально, что до сих пор сердце вон как колотится…

Взгляд Наташи потеплел, она провела ладонью по его щеке:

– Расстроенное воображение. На этой высоте не такое может померещиться. Ну, а разлучить нас, конечно, ничто не в силах… Если умрем здесь от голода и стужи, то вместе. Помнишь, у Маяковского:

 
Землю, с которой вместе мерз,
Вовек разлюбить нельзя.
 

Они позавтракали и двинулись в путь.

– Если за той вершиной не найдем озеро, то пошлем Уйбана в Оймякон, – сказал Кошелев.

Они поднимались все выше и выше. В глубоких ущельях лежали густые тени. Тугой ветер рвал одежду. Но Андрей не чувствовал усталости. Рядом была она, его Наташа, маленькая, но сильная, готовая к любым испытаниям.

И когда они поднялись на вершину, то невольно остановились. Там, внизу, что-то вспыхивало и гасло, искрилось, переливалось на солнце.

– Как море! – воскликнул Андрей.

– Это озеро, – тихо произнесла Наташа, прикоснулась к его руке, и он ощутил теплоту ее ладони. – Мы у цели… Там месторождение…

– Мы у цели… – повторил он.

…Утренний ветер шевельнул русую прядь на голове мичмана Соловьева. У взорванной двери дзота лежал матрос Земцов. Ничто не нарушало глубокой тишины, и думалось, что на высоте не осталось ни одного живого человека. Но это было не так. Прислонившись к гранитной глыбе, сидел матрос Лойко и с безучастным видом разглядывал раздробленную ногу. «Пожалуй, придется заводить костыль, – думал он. – Как-то примет Люда меня такого?..» Он вспомнил, как врезался в гущу егерей, размахивая автоматом, и даже почувствовал некоторое самодовольство. Теперь никто не назовет его салагой. Для первого боя он зарекомендовал себя неплохо. А ногу подлечат, обязательно подлечат…

Он бросил взгляд на море и оживился. Наконец-то! Сцепив от боли зубы, подполз к старшему лейтенанту Кошелеву:

– Товарищ старший лейтенант… Наши катера на горизонте!

Кошелев слабо повернул голову, узнал матроса, улыбнулся запекшимися губами, проговорил едва слышно:

– А, подводник… Держись, брат…

Веки его закрылись, по лицу прошла судорога, из разжатых пальцев выпала граната.

– Эй, рус, сдавайся!

Лойко резко обернулся и увидел группу егерей, стоявших у скалы. Они махали ему руками. Видно, им очень хотелось хотя бы одного из разведчиков взять живым. Появление врагов нисколько не удивило Лойко: «Все еще не утихомирились, паразиты!»

И перед лицом новой опасности он внезапно обрел душевное равновесие, уверенность в самом себе. Отступать некуда, просто некуда. Ну и пусть… Он подобрал с земли гранату, встал во весь рост, ухмыльнулся и крикнул:

– Идите сюда, погань! Не бойтесь.

Он высоко поднял руки над головой, чтобы показать этим егерям, что им не следует опасаться одного-единственного и притом покалеченного матроса.

Пока они несмело подходили, все еще боясь подвоха, Лойко в уме отсчитывал последние секунды, которые отделяют удар бойка по запалу от взрыва. На последней секунде он сделал шаг к своим врагам и бросил гранату себе под ноги.

…Командующий, уже пожилой, немного грузный человек с мощной седеющей головой, огляделся по сторонам, снял фуражку и сказал корреспонденту газеты:

– Мы, кажется, запоздали. А мне так хотелось поздравить его, передать вот эту телеграмму.

– Да и я тоже надеялся познакомиться с этим человеком, – отозвался корреспондент. – Даже не верится, что он погиб.

Корреспондент страдал одышкой и теперь, кое-как взобравшись на высоту, то и дело хватался за сердце. Безжизненное тело Кошелева бережно положили на брезент. Офицеры и матросы безмолвно поснимали каски и склонили головы.

После тяжелой паузы корреспондент, личность глубоко штатская, не вытерпел и с чисто профессиональным любопытством опросил:

– Как вы думаете, что заставило этого несомненно талантливого геолога бросить свои исследования и уехать на фронт?

Командующий нахмурился. Вопрос показался ему сейчас неуместным. Он ничего не ответил, только болезненно сощурил глаза. Да и что он мог ответить этому человеку, страдающему одышкой?

«Что заставило? А почему вы решили, что его нужно было заставлять?» – хотелось резко спросить корреспондента, но он сдержался.

Командующий развернул телеграмму, которая предназначалась Кошелеву, и прочитал:

«Ваши предположения подтвердились. Экспедиция Дороховой открыла богатое месторождение, По праву первооткрывателей коллектив экспедиции решил присвоить одному из отрогов хребта имя Андрея Кошелева…»

– Андрей Кошелев всю свою жизнь мечтал о неведомых науке вершинах, а погиб, защищая эту высотку на чужой земле, – негромко сказал командующий. – Его именем назван один из хребтов в Якутии. Но разве эта опаленная огнем войны безымянная высотка по своему значению для судеб людей ниже тех заснеженных вершин? Я думаю, будет правильно, если эту высоту мы также назовем именем Кошелева… – И неожиданно зло крикнул корреспонденту: – Да снимите же шапку, черт, вас побери!..

…Крутой выщербленной стеной обрывается бурая пустыня в Каспий. Здесь, на самом краю пропасти, стоит белый маяк. В небольшом домике, прижавшемся к башне, коротает свой век смотритель маяка Илья Кошелев, бывший матрос с «Карла Либкнехта». Это высокий, сутуловатый старик с тяжелыми, всегда сдвинутыми седыми бровями, угрюмый, молчаливый. Четыре года назад он похоронил старуху и теперь живет один. Илье давно перевалило за шестьдесят, и начальство не раз предлагало ему уйти на пенсию. Но в таких случаях смотритель неизменно отвечал:

– Вот вернется Андрюша… Тогда и сам уйду. В Ленинград, слышь, обещал забрать…

Люди понимающе переглядывались, покачивали головами и оставляли старика в покое.

Молодых своих помощников Илья недолюбливал и не доверял им: шумливый, легкомысленный народ! Каждый вечер в точно назначенный час он сам зажигал фонарь и делал об этом пометку в журнале. Днем он брал подзорную трубу и поднимался на галерею маяка. Часами всматривался в слепящую даль моря: не покажется ли белый пароход?..

Словно белый лебедь, пароход выплывет из-за мыска, напоминающего голого верблюда, и, рассекая воду, пройдет мимо, к пристани. Но Илья успеет разглядеть людей на палубе. Среди них – сын Андрюшка: в городском костюме, в шляпе, молодой, красивый, такой, каким запомнился в последний приезд в родной дом. А потом покажется Андрей на тропинке, ведущей на маяк. Илья заковыляет ему навстречу. Сын расцелуется с ним и окажет ласково: «Заждался, батька?.. Все было недосуг. Теперь-то поедешь со мной…» А может быть, сокол пожалует с молодой женой. Да и внукам пора бы быть… Ради внуков стоит поехать в далекий город.

Внуки… Илье мерещилась уютная городская комната, виделся свет настольной лампы с зеленым абажуром. Внуки, кто у него на коленях, кто рядом, слушают нескончаемый рассказ деда «про жизнь», блестят их глазенки. Приходит жена Андрея, статная кудрявая молодуха, добрая, вежливая. Укладывает детей спать. Потом возвращается с работы Андрей. Вся семья в сборе. На сердце спокойствие… Вот так бы и угомонить свою старость…

Пароходы в этих местах показываются редко. Кого везти в эту глушь?.. Равнодушно проходят они мимо и скрываются в синем мареве. Значит, Андрей приедет на другом пароходе. Только бы не было шторма. В прошлом году одну посудину во время шторма выбросило на скалы. Люди, правда, спаслись. Когда беснуется море, Илья, укутавшись в брезентовый плащ, выстаивает на балконе по многу часов. Он сердится и на злые волны, и на тучи, задевающие краями воду.

Особенно он радуется солнышку. Андрей должен приехать в солнечный день. Это уж точно! Стоя на балконе, Илья как-то забывает, что с тех пор, как пришла последняя весточка от сына, минуло почти двадцать лет. В том письме Андрей сообщал, что воюет на фронте. И с тех пор о нем – ни слуху ни духу. Сына могли убить, раненого могли взять в плен. Да мало ли что случается на войне!

Но во все это не верилось. Такое могло случиться с кем угодно, только не с Андреем. Лет пятнадцать тому назад приходили из поселка, приносили бумагу с печатью. В бумаге было оказано, что Андрей Кошелев погиб смертью героя в Норвегии. Илья только рассмеялся. Потом рассвирепел. Его раздражало упорство этих людей, их старание отнять у него последнюю надежду. Они все будто сговорились доказать ему, что его единственный сын умер. Это была глупость, и разбушевавшийся не на шутку Илья выгнал вон с маяка непрошеных гостей.

– Вот приедет, заберет в Ленинград… – упрямо твердил он себе под нос. – Внуков, чай, нужно кому-то нянчить…

И невдомек было старому, что и статную кудрявую молодуху, и внуков он выдумал сам. Это была его вера. Он ждал, надеялся, что и на его улице будет праздник.

Когда за стенами избушки лютовал ночной ветер, а море с пушечным гулом билось о сланцевые скалы, Илья при свете керосиновой лампы открывал заветный матросский сундучок и вынимал из него книжицу в черном переплете с мудреным заглавием: «Петрография». Чуть повыше заглавия золотом было напечатано: «А. И. Кошелев». Андрей Ильич Кошелев… А на первой странице размашистым почерком сына:

«Отцу Илье Петровичу от сына».

Как-то Илья показал книжку знающему человеку, учителю из поселка. Тот внимательно перелистал ее, поправил очки, погладил бородку, сказал:

– Большого ума человек ваш сын! Кто бы мог предполагать… Я уже тогда отмечал в нем способности… Вы должны гордиться, что вырастили такого сына. Возможно, имя его войдет в историю науки.

Учитель говорил об Андрее как о живом, и это понравилось Илье. Они выпили тогда по стаканчику вина и предались воспоминаниям. Илья рассказывал о гражданской войне, и как его списали на берег по случаю ранения, и как он перебрался на этот маяк еще в те годы и тем самым похоронил свою мечту стать капитаном дальнего плавания. Капитаном должен был стать Андрей, когда вырастет. Илья даже справил мальчишке матросский костюмчик, чтобы с детства считал себя моряком. Часто выходил с ним на шлюпке, приучал не бояться моря. Думалось: возмужает, окрепнет, наденет настоящую форму. Увидит дальние страны. Все будут его слушаться и уважать. Андрей, как все одинокие дети, рос молчаливым, любил уходить далеко от маяка, бродить среди скал или неподвижно стоять на балконе. По ночам он смотрел в черное небо, горящее всеми огнями. То были небесные маяки, и неведомо кому освещали они дорогу. Что грезилось ему в эти молчаливые часы? Откуда в нем появилась любовь к наукам, о которых Илья не имел даже отдаленного представления? Может быть, и море, и небо, и пустыню он понимал по-своему, не так, как старый матрос с «Карла Либкнехта»? Андрей уехал в город и стал человеком непонятной науки. Сперва это огорчило Илью. Но позже он смирился. Люди говорили о сыне с уважением. В конце концов даже самому Илье его думка сделать сына моряком стала казаться вздорной. «И то верно, – размышлял он. – Что проку в неприкаянной жизни моряка? По году не бывать дома, наживать ревматизм. А к берегу рано ли, поздно ли все равно прибиваться надобно… На берегу целее будет».

Страх за сына, боязнь, что с его Андрюшей может что-нибудь приключиться, появился в нем во время войны. Его былые выходы на шлюпке с маленьким Андрейкой в бушующее море теперь ему казались безрассудством. Он отпускал его одного лазать по шатким скалам, Андрейка один уходил в барханы, где его могла ужалить ядовитая змея или где он запросто мог заблудиться!.. Слава богу, тогда все обошлось благополучно. Теперь-то он уже мужчина, ученый человек. А такие не пропадают… Только бы поскорее вернулся…

…И снова, сутулясь, поднимается старый Илья на галерею маяка, прикладывает к воспаленному глазу подзорную трубу. Он смотрит на знакомый мысок. Ждет.

А внизу глухо колотится о клейкие размокшие камни море…

Саратов.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю