Текст книги "Другая половина мира"

Автор книги: Михаил Ахманов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 30 страниц) [доступный отрывок для чтения: 13 страниц]

Выпрямившись и тоже приняв позу внимания, он произнес:

– Да пребудет с тобой милость Шестерых, родич. Я – Дженнак, наследник Одиссара.

На лице вождя мгновенной тенью промелькнуло изумление; пожалуй, наследник одиссарского Удела являлся последним человеком, которого он ожидал встретить у стен крохотной пограничной крепости. В следущий миг черты Оротаны вновь застыли в каменной неподвижности.

– И к тебе пусть будут милостивы Кино Раа, – сказал он, соблюдая освященный веками ритуал. Затем, помолчав, добавил: – Я не слышал о тебе, родич.

– Еще услышишь, если останешься жив, – пообещал Дженнак, меняя позу; теперь она означала вызов.

В глазах Оротаны мелькнула угроза.

– И чего же ты хочешь, молодой наком? Скрестить клинки со мною?

– Да! Мы будем биться сейчас и здесь, как подобает светлорожденным, твои же люди и мои будут свидетелями. Ты не можешь отказаться от поединка, не уронив своей сетанны!

– Я не откажусь, – Оротана оглядел Дженнака, и его зеленые зрачки насмешливо блеснули. – Но на тебе слишком много железа, кожи и кости, младший родич. К чему бы?

– Среди гремучих змей не ходят босиком, – ответил Дженнак. – Однако с тобой я готов сразиться без доспеха.

– Думаешь, если я погибну, мои всадники уйдут? – Оротана хищно ощерил зубы. – Не рассчитывай! Не будет ни того, ни другого! Но если ты заберешь свой вызов, я тебя отпущу. Только тебя, потомка Одисса, которого мы чтим не меньше остальных богов. Нехорошо, если ты умрешь от стрелы или топора простого воина… плохой пример для людей из всех Великих Уделов… А потому иди, младший родич! Иди, спасайся! А не уйдешь, собирай черные перья!

Дженнак обнажил клинки и воткнул их в землю, словно обозначив одиссарский рубеж.

– Мы будем биться. Хайя! Ясказал!

– Эта развалина не выдержит второго штурма, – Оротана, будто бы не обращая внимания на вызов, протянул руку к насыпи.

– Не выдержит. Но ты положишь там не одну тысячу своих воинов.

– Я могу подождать. У вас мало воды, и через пять-шесть дней твои стрелки будут драться за каплю утренней росы. И помощь к тебе не придет. Одиссар далеко, а все ваши крепости на границе сейчас бьются с моими воинами.

Это было правдой. Джиллор не сообщал о своем продвижении по барабанной связи, но из крепостей, оборонявших проходы в горах Чультун, вести доходили. Все они сражались с тасситами, хотя подступившие к ним отряды не могли идти в сравнение с воинством Оротаны. Главный удар тасситских орд был нацелен на Фирату, самое западное укрепление.

«Он начал пугать, – подумал Дженнак, уставившись на тени от своих клинков. Они протянулись в сторону вождя тасситов, словно два остроконечных рога, готовых проткнуть его насквозь. – Я предложил поединок, а он начал пугать… Он хочет выиграть жизни своих воинов и свою, а я – время… Что ж, поторгуемся!»

Его глаза скользнули по лицу Оротаны, руки потянулись к мечам.

– Так ты готов сражаться, родич? Сегодня День Сокола, вполне подходящий для поединков и для того, чтобы один из нас отправился в Великую Пустоту. Разве не так?

– На мой взгляд, День Керравао или День Пчелы ничем не хуже, – промолвил тасситский вождь, задумчиво обозревая вал Фираты.

Сердце Дженнака дрогнуло от радости; он вдруг сообразил, что никакой торговли не предвидится. По лицу Оротаны не скажешь, сколько десятилетий топчет он землю, но тассит вроде бы не собирался рисковать своими непрожитыми годами в схватке с молодым и сильным противником. И если уж поединок неизбежен, он хотел биться на своих условиях. Но на каких? И когда? В День Керравао? Или в День Пчелы?

– Время, время! – подумал Дженнак. Время означало спасение, и только что Оротана намекнул, что может подарить ему три дня… или даже четыре, если они скрестят оружие в День Пчелы… Стоило ли надеяться на большее?

Он гордо приосанился и выдавил надменную улыбку.

– К чему ждать, старший родич? Мы здесь, и наши мечи с нами… Или ты надеешься, что через пару дней я умру от жажды?

Вождь тасситов небрежно повел плечами:

– Если хочешь, я пришлю тебе бурдюк с водой или десять бурдюков, чтобы ты не потерял ни силы, ни храбрости. Однако, потомок Одисса, ты вызвал меня, и по обычаю я имею право выбрать место и время встречи. Так вот: мы не будем драться сейчас и здесь, но скоро я приду к тебе, в твою крепость, вместе со своими воинами. Теперь они видели тебя, и никто из них не поднимет руки на светлорожденного, никто не пустит в тебя стрелу, не метнет дротик. Но мои люди убьют твоих людей, а потом приду я и убью тебя. Жди!

Оротана запахнул плащ, повернулся и зашагал к скакунам; оба его сахема и телохранитель спешили следом. Голова вождя в уборе из белых перьев была гордо поднята, словно он уже водрузил на фиратском холме шесты с бычьими хвостами. Дженнак посмотрел ему вслед и усмехнулся.

– Отважный вождь хочет биться со мной, когда я буду удручен поражением, – сказал он своим санратам. – Когда вы и все остальные в Фирате умрут и его только воинам выпадет честь полюбоваться нашим поединком. Ясно?

– Недаром говорится: вороват, как кейтабец, хитер, как тассит, – с энтузиазмом заметил Квамма. – Но на этот раз он перехитрил сам себя! Он мог ударить завтра, но теперь будет готовиться тщательней и дольше… Ты выиграл время, милостивый господин! – Глаза санрата сияли надеждой.

Дженнак повернулся к Аскаре, но тот отвел взгляд.

– Ты выиграл время, мой наком, но Фирату тебе не спасти.

– Возможно, господин наш Джиллор уже на правом берегу Отца Вод, но вряд ли он доберется сюда в День Керравао или в День Пчелы…

* * *

Утром Дня Керравао Дженнак стоял на западном валу, с тревогой всматриваясь в степь. Двойственное чувство владело им; внезапно проснувшийся дар предвидения подсказывал, что ждут его сегодня радость и несчастье, победа и поражение, торжество и горечь потери. Что бы это значило? – размышлял он. Но шепот богов и их предостережения были такими смутными, такими неясными, неопределенными… Облизнув пересохшие от жажды губы, он решил положиться на судьбу. Что бы ни случилось, что бы ни произошло в этот день, он будет действовать так, как повелевает его сетанна!

Он был почти обнажен; как в утро поединка с Эйчидом, его тяжелый доспех, его шлем, набедренные щитки и наплечники остались в хогане, под охраной Виа и трех воинов ротодайна. Только набедренная повязка, сапоги, два клинка и браслет… Грхаб поглядывал на него с неудовольствием; по мнению сеннамита, любая схватка являлась слишком серьезным делом, чтоб демонстрировать в ней благородство и приверженность древним традициям. Но одиссарцы – и Аскара с Кваммой, и простые воины – понимали своего накома. Дженнак будто бы находился сейчас в почетном круге молчания и безлюдья; никто не докучал ему, никто не приближался даже на десять шагов, никто не мешал беседовать с богами и готовиться к схватке. Впрочем, штурм уже начался, и у стрелков дела хватало, как у обоих санратов и копьеносцев, перезаряжавших арбалеты. Они трудились в поте лица, и лишь Грхаб, в полном боевом облачении, со своим неизменным посохом и сверкавшей за поясом секирой, стоял рядом, готовый прикрыть наследника от случайной тасситской стрелы.

Странно, но сейчас Дженнак не думал о предстоящем поединке, не мечтал о победе, не размышлял о судьбе Фираты и своих людей; пожалуй, ему даже не хотелось говорить с Одиссом, Хитроумным Ахау. Быть может, причиной того были слова Вианны? Удивительные слова, сказанные на прощание… Она коснулась его губ, она назвала его своим зеленоглазым, она молвила, что не жалеет ни о чем, что глоток воды, разделенный с любимым, слаще ароматного вина… Но было сказано и другое, необычное. Велики Кино Раа, произнесла она, и разделили они меж собой власть над жизнью и смертью, над землями и водами, над удачей и провидением, над бурями и ветрами. Однако нет среди них бога любви, и не знаешь, кому вознести молитву за любимого в миг опасности…

Удивительные слова, но верные: любовь оставалась как бы неподвластной Шестерым, словно они забыли о ней – или, наоборот, не стали посягать на самое прекрасное из человеческих чувств, оставив его людям, даровав им свободу выбора и счастье сердечных влечений. Возможно, в том и заключалась великая мудрость Кино Раа? Не касаться уз, что связывают женщину и мужчину, не подчинять страсть своей божественной воле, не совершать насилия над сердцем человека… Если так, думал молодой наком, то бог любви в самом деле не нужен, и пусть Виа молится светлому Арсолану, Заступнику, или Ахау Одиссу, повелителю удачи. Толика удачи ему сейчас не помешала бы: ровно столько, чтоб предчувствие победы и торжества стерло ощущение грядущей потери.

Он вперил взор в наступающие колонны тасситов, скрытые клубами пыли. Что-то происходило там, на равнине, что-то непонятное и неясное; пыльное облако клубилось, обтекало Фирату рогами полумесяца, и сквозь серую его пелену просвечивали контуры огромных повозок, влекомых не быками, а людьми. Люди, смуглые и полуголые, тащили их вперед и вперед, прячась от одисарских стрел за высокими колесами и бортами; вслед им бурой рекой текли орды всадников на рогатых скакунах, колыхались подъятые копья, слышались воинственные возгласы. Ветер развевал бычьи хвосты на высоких шестах, трепал перья – знаки отанчей и кодаутов. Воины прерии шли на штурм.

– Клыки Хардара! – Широкоскулое лицо Грхаба помрачнело. Сейчас он выглядел еще более угрюмым, чем всегда, и в его прищуренных глазах мелькало беспокойство. – Клыки Хардара! – повторил сеннамит. – Плохи наши дела, балам; не успеет солнце подняться на ладонь, как эти пожиратели грязи набросятся на нас со всех четырех сторон.

– Почему? – спросил Дженнак, всматриваясь в серое облако. – Им не подобраться ни с юга, ни с севера, ни с востока… Как они пройдут сквозь заросли тоаче, наставник?

– Пройдут. Теперь пройдут! Видишь повозки? Думаю, на них сухая трава. Пустят возы вперед, сокрушат преграду, если не получится – сожгут… А потом полезут на стены!

Очевидно, Аскара тоже разгадал этот план; на вышке тревожно загрохотал барабан, послышались резкие слова команды, и запасные бойцы, разделившись, начали подниматься от впадины колодца к южному и северному частоколам, где оборонялись Квамма и Орри. Восточную сторону Фираты, обращенную к одиссарским землям, охраняла теперь лишь одна таркола; все воины стояли по периметру крепости, и ждать помощи было неоткуда. Разве что Оротана не отдав приказ к атаке, поспешит взойти на фиратский вал, чтобы лечь под клинками одиссарского наследника… Но он явно не торопился.

Сильные пальцы стиснули нагое плечо Дженнака.

– Слушай, балам… – Грхаб склонился к нему, обдавая жарким дыханием щеку. – Здесь все кончено, понимаешь? Все! И если даже ты разделаешься с тем койотом, которого мы ждем, твоя победа ничего не изменит. Ничего!

– Ну так что же? – спросил Дженнак, наблюдая, как тяжелые возы вломились в заросли тоаче. Кактус был крепок, однако не устоял под напором огромных колес, окованных бронзой. Ядовито-зеленые стволы с воздетыми к небесам отростками – словно люди, молившие о пощаде – падали один за другим с резким хрустом.

– Бери свою женщину, бери десяток воинов и уходи! – сказал Грхаб. – Еще есть время. Ты наследник, и твоя жизнь дороже сотни крепостей в этой поганой степи!

– Этому ты меня не учил, наставник. Не учил убегать! Моя сетанна…

– Пусть пожрет ее Хардар! Я учил тебя много лет, парень, а жить тебе придется куда дольше! Я учил тебя сражаться, нападать и отступать, учил, что кровь должна быть горяча, а голова – холодна. Вот и подумай на холодную голову: когда сражаться, а когда – уйти от боя, ибо ствол железного дерева мечом не перешибешь. Коль не хочешь спастись сам, так подумай о своей женщине…

– Лучше умереть расколотым нефритом, чем жить куском угля, – сказал Дженнак, упрямо мотнув головой.

Разумеется, Грхаб не боялся – вернее, боялся не за себя, ибо страх смерти был ему неведом, как и понятие сетанны, и законы чести, которым подчинялись светлорожденные. Возможно, три дня назад, до вызова, брошенного Оротане, Дженнак еще мог бы отступить; но не сейчас, когда вождь тасситов собирался скрестить с ним оружие. Скрестить меч! Это было неизбежно, как восход солнца, и даже Виа, его чакчан, его ароматный ночной цветок, стоила меньше, чем долг и честь; впрочем, и сама она никогда бы не променяла сетанну Дженнака на собственную жизнь.

Но имелось и кое-что еще, внушавшее ему надежду, – смутное предвидение торжества и победы. Не только над Оротаной; над всем тасситским воинством, что ломилось сейчас сквозь заросли кактуса к рвам Фираты. Смутные видения продолжали мелькать перед внутренним взором Дженнака: то одутловатая физиономия Фарассы, то нежные черты Виа, то Оротана – лежащий в пыли, с закатившимися мертвыми глазами; еще он видел полунагие трупы степняков в боевой раскраске, усеявшие склон холма, пылающий тасситский стан, толпы воинов на рогатых скакунах, стремящиеся к западу, убегающие, разгромленные… Предчувствия были благоприятны.

Но почему к ним примешивалась горечь? Он поглядел на тасситские возы, сокрушавшие живую изгородь, потом на мрачное лицо Грхаба и сказал:

– От судьбы не уйдешь, наставник. Бесполезно бежать; судьба настигнет нас на быстрых скакунах тасситов и свершит свое дело руками отанчей, хиртов или кодаутов. Разве не так?

– Не так! – сеннамит упрямо мотнул головой. – Я уведу тебя в горы, балам, туда, где не пройдут их быки, и никто до нас не доберется. Пока я держу оружие… – Его пальцы, стиснувшие железный посох, побелели.

Ягуар не любит, когда его пытаются загнать в клетку, подумал Дженнак, усмехаясь.

Огромные тасситские повозки стояли уже перед южным и северным рвами; в зарослях тоаче темнел широкий проход, и воины в серых перьях, прикрываясь огромными щитами, расчищали его от ядовитых шипов. Поток стрел с вершины холма падал на них железным градом, пробивал плетеные щиты, пятнал кровью обнаженные тела, но врагов было много, слишком много для двух сотен стрелков, оборонявших фланги. И они были упорны, как огненные муравьи с берегов Матери Вод.

Центр растянувшегося полумесяцем тасситского воинства тоже начал приближаться. Дженнак уже мог различить головные уборы воинов Клана Коконаты, двигавшихся в сомкнутом строю; слева и справа от них, судя по убранству наездников и скакунов, мчались отряды себров и тоуни. Плечи и спины солдат Аскары, оборонявших западный вал, заблестели от пота; стонали тетивы арбалетов, и каждый стон обрывался шмелиным жужжанием стрелы; всадники падали, роняя оружие, но на месте расстрелянных шеренг теснились новые орды. Они казались бесконечными и неуязвимыми, как зыбкий предутренний туман.

Внезапно над тасситскими отрядами взмыл протяжный звук берестяного рога. Затем раздался грохот: повозки, забитые мешками, то ли с травой, то ли с землей, рухнули в фиратские рвы, и сотни воинов, потрясая копьями и топорами, ринулись на приступ. Рога полумесяца сомкнулись на склонах насыпи, но центр его вдруг замер неподвижной бурой стеной, потом раздался надвое, и вперед выехал всадник на пепельно-сером скакуне. Он был обнажен до пояса, над головой его вились белые перья, ремни мечей крест-накрест пересекали грудь. Медленно, не спеша, он погнал быка к западному склону холма.

Дженнак огляделся. На южном и северном валах уже кипела рукопашная схватка; стрелки, отложив арбалеты, взялись за топоры, а копьеносцы, вытянувшись цепочкой по внутреннему склону, орудовали пиками. Но шеренги их были редкими, и на каждого приходилось по десятку врагов; пройдет недолгое время, и степняки ринутся вниз, к колодцу, к бревенчатым хижинам, к Вианне и трем воинам, охранявшим ее.

Мысль эта промелькнула в голове Дженнака и исчезла. Он повернулся к приближавшемуся Оротане и поднял руку.

– Не стрелять! Аскара, пошли сотню людей на юг и север! Пока мы будем биться, восточный вал не атакуют.

– Если бы у меня была сотня… – проворчал санрат, оглядывая своих воинов. Потом он отдал команду, послышались крики и ругань тарколов, и несколько десятков бойцов бросились на помощь Квамме и Орри. Дженнак не обращал на них внимания; взор его был прикован к тасситскому вождю.

– Ну, – буркнул Грхаб, – коль ты не хочешь отступить, так повеселись напоследок, балам. Выпусти ему кишки, вырви печень, снеси башку, проткни сердце, перережь глотку! И пусть Хардар выпьет его кровь!

– Будет, как ты сказал, наставник. – Дженнак обнажил клинки, взмахнул сверкающей стальной полосой: – Спустить лестницу! И всем отойти подальше! Ты, Грхаб, встанешь здесь, – он кивнул направо, – ты, Аскара, там, – лезвие меча вытянулось влево. – И глядите, чтоб никто не подошел к нам и не хватался за метатель!

Последний приказ был ненужным; все одиссарское бойцы знали, что Оротана – светлорожденный, и ни один не поднял бы на него руку, разве лишь в горячке боя. Поединок же людей светлой крови являлся их личным делом.

Вождь тасситов легко спрыгнул с седла, поднялся на склон насыпи, преодолел изгородь по спущенной вниз лестнице; крепкие мышцы переливались под его смугловатой кожей, глаза смотрели насмешливо и остро. Казалось, он не сомневается ни в силе своей, ни в умении, ни в исходе поединка.

– Вижу, ты готов, младший родич, – произнес он, измерив взглядом фигуру Дженнака и свободное пространство, назначенное для схватки. Места на валу хватало: Грхаб и Аскара стояли в двадцати шагах друг от друга, а ширина ристалища была не меньше четырех длин копья. Довольно хмыкнув, Оротана кивнул: – Ну, вот я здесь, в твоей крепости, вместе со своими воинами. Скоро мои люди убьют твоих людей, а я убью тебя. Пришло твое время собирать черные перья!

То были слова из Чилам Баль, из Книги Повседневного; видимо, тассит читал ее или слушал в юности наставления жрецов. Как все светлорожденные, он многое знал и умел и, безусловно, являлся сильным противником, прошедшим, как и Дженнак, обряд испытания кровью. Быть может, то случилось двадцать или тридцать лет назад; во всяком случае, у Оротаны было время, чтоб усовершенствоваться в боевом искусстве.

Дженнак молча отсалютовал противнику мечом; затем их клинки скрестились, и тонкий визг стали перекрыл грохот сражения, бушевавшего на южном и северном валах. Время словно бы замерло: Квамма и Грхаб застыли в напряженных позах, за спинами их толпились молчаливые одиссарские стрелки, а перед фиратским валом недвижимой стеной протянулись шеренги всадников на косматых скакунах. Они ждали; ждали, когда лезвие их вождя вспорет грудь одиссарского наследника, достанет сердце, пронзит его, исторгнет жизнь и кровь, светлую кровь потомка богов. Ждали, когда для защитников Фираты наступит время собирать черные перья.

Но не тасситский клинок разорвал сплетение судеб, вершившихся здесь, на утоптанной площадке, под ясным утренним небом. Слишком самонадеян был Оротана, слишком полагался на силу свою, мастерство и опыт, приходящий с возрастом; и не было у него в юности учителя-сеннамита, искушенного в боевых хитростях, жестокого и жесткого, как клык ягуара. Дженнак почувствовал это после обмена первыми ударами. Противник его оказался умелым и ловким, однако не столь быстрым, как покойный Эйчид; выпады его запаздывали на десятую долю вздоха, но это ничтожное время открывало перед Оротаной двери в Чак Мооль. Вскоре он догадался, что его ждет. Отражая удары тассита, Дженнак наблюдал, как темнеют его зеленоватые зрачки и западают шеки, как стекает по подбородку струйка крови из прокушенной губы, как виски покрываются каплями пота; затем тяжелый тайонельский меч вонзился в грудь Оротаны, и лицо его помертвело.

Дженнак нанес удар под ключицу; серьезная рана, но не смертельная, как если бы он нацелился двумя ладонями ниже, в сердце. Захрипев, тасситский вождь выронил оружие, откачнулся назад, сделал пару неверных шагов, наткнувшись на вытянутый посох Грхаба, и осел на землю. Глаза его блуждали, кровь толчками выхлестывала из раны, на губах вздувались алые пузырьки – вероятно, острие меча коснудрсь легкого. Но он пока оставался жив, и убивать его не входило в планы Дженнака – во всяком случае, не сразу. Торгуйся, как советуют кейтабцы; а с мертвым какая ж торговля?

Оглядев, южный и северный валы, где шла яростная сеча, молодой наком опустился на колени рядом с побежденным.

– Клянусь милостью Мейтассы! Твой черед собирать черные перья, родич!

– Мой… – прохрипел Оротана, – мой… Я… я ошибся… слишком ты силен… не волк, ягуар… теперь я запомню твое имя… Дженнак Неуязвимый, одиссарский наследник…

– Недолго ты будешь его помнить, родич.

– Столько, сколько мне осталось, – пробормотал Оротана.

Слова хрипели и клокотали в его глотке, и с каждым звуком из раны хлестала кровь.

– Ты можешь купить жизнь, – произнес Дженнак. – Прикажи своими воинам убираться, и я отпущу тебя, клянусь Оримби Мооль и всеми Святыми Книгами! Ты – светлорожденный, и твоя жизнь стоит дороже, чем крохотная крепость на краю степи.

Сам того не сознавая, он повторил слова Грхаба, но в ответ бледные губы тасситского вождя лишь искривились в усмешке.

– Ты хочешь… хочешь лишить меня сетанны? Хочешь, чтобы я… я купил жизнь? Нет! Я не купец, и я не торгуюсь! – Оротана прикрыл мутнеющие глаза и прошептал: – Запомни… запомни, Неуязвимый… Я не последний наком в Очаге Мейтассы… Но о других ты не услышишь… Ты выиграл поединок, но проиграл битву… и вскоре… вскоре… ты отправишься за мной в Великую Пустоту…

Упрямый и гордый, подумал Дженнак, поднимаясь с колен; впрочем, то же самое он мог сказать о самом себе. Его взгляд поднялся к мрачному лицу наставника. Тот отложил свой железный посох, прислонив оружие к частоколу, и теперь в руке сеннамита зловеще поблескивал топор.

– Добей его, Грхаб!

Взметнулась секира; голова, увенчанная белыми перьями, покатилась в пыли, потом замерла; мертвые глаза смотрели вверх, прямо в божественное око Арсолана. Теперь они казались не зелеными, а тускло-серыми, цвета камня и ненастного неба. Аскара потряс своим огромным клинком, и одиссарские воины торжествующе взревели.

– Балам, – довольно сказал Грхаб, обтирая лезвие полой туники. – Ты разделался с ним, балам. И провозился недолго!

– Балам! – Рев стрелков и копейщиков ударил Дженнаку в уши.

– Балам Неуязвимый! Балам Победитель! Ай-ят! Ай-ят! Веди нас, балам!

– Куда? – промелькнуло у Дженнака в голове. Куда?!

Не вкладывая клинки в ножны, он осмотрел свой гарнизон.

Отряды на юге и севере, получив подкрепление, еще сопротивлялись, но поток полуголых тасситских воинов уже хлынул к колодцу и бревенчатым баракам; полусотня бойцов, охранявших восточный вал, спустившись вниз, рубилась с атакующей ордой. Среди них Дженнак с удивлением заметил Орри, таркола-кентиога, и охотника Иллара-ро; первый размахивал топором, второй, забравшись на кровлю, целился из лука. Вианны нигде не было видно, и острая боль на мгновение пронзила Дженнака.

Чем он мог ей помочь? Рядом с ним, у западной изгороди, было четыре десятка солдат, да еще Аскара с Грхабом – ничтожная кучка людей против многотысячного воинства на мохнатых скакунах. Вероятно, эти всадники, выстроившиеся на равнине, услышали ликующий вопль одиссарцев и сообразили, что жизнь их вождя прервалась; ряды их дрогнули, тысячи копыт глухо ударили в землю, и бурый вал покатился вперед, к Фирате и ее полузасыпанным рвам, к изломанному частоколу и политому кровью откосу холма.

Аскара проревел команду, и стрелки ринулись к бойницам. Выражение довольства на лице Грхаба сменилось озабоченностью.

– Ты выполнил свой долг, балам, – негромко произнес он, наблюдая за свирепой схваткой у колодца, где последние одиссаркие бойцы дрались с отанчами. – Если Хардар не оскалит зубы, я, пожалуй, еще успею вывести тебя отсюда… тебя и твою женщину, если она жива.

– Если жива… – повторил Дженнак. Сердце его разрывалось; он жаждал спуститься вниз, к Вианне, и он знал, что должен встретить смерть здесь, вместе с Аскарой и его солдатами. Боги же молчали; миг прозрения миновал, часть увиденного свершилась – голова Оротаны лежала в пыли, уставившись на солнечный диск мертвыми глазами.

Но сбудется ли остальное? Пылающий лагерь тасситов, их бегущие орды, огонь, дым, затмевающий небеса, и трупы, трупы, трупы…

Над горами, степью и речной долиной раскатился рокочущий грозный зов. То не был протяжный звук тасситского берестяного рога; это ревели боевые горны, выточенные из огромных раковин, привозимых с кейтабских островов. Рык их был подобен гласу Тайонела, колеблющего земную твердь; и сразу же за ними ударили барабаны. Они не передавали сообщения, но грохотали непрерывно, наполняя прерию мерным гулом, в котором Дженнаку слышался топот солдатских башмаков, лязг оружия, шорох щитов, трущихся о панцири, скрип кожаных и костяных доспехов.

И тут же, словно его овеществленное видение, на равнину хлынули воины. Они появлялись из горных проходов справа и слева, просачивались сперва тонкими ручейками, затем – стремительными широкими потоками; над шлемами их развевались алые, пурпурные и багровые перья – цвета одиссарского Очага. Их было много, очень много! Не десять санр и не двадцать привел на границу предусмотрительный Джиллор, сын Джеданны, но могучее воинство – и солдат сагамора, и бойцов своего Очага, и людей Пяти Племен, опытных в обращении с оружием, и поселенцев с правого берега Отца Вод. Как же успел он добраться до Фираты в столь короткий срок? – промелькнуло у Дженнака в голове. Успел-таки! Поистине, Джиллор являлся великим полководцем, накомом накомов, белым соколом среди сизых!

Как завороженный, опустив клинки, Дженнак следил за одиссарскими отрядами, что стремительно разворачивались на равнине, отсекали оба края тасситского полумесяца. Впереди – плотные шеренги бойцов братства Гнева, в непроницаемых панцирях, с тяжелыми щитами, с мечами, топорами и копьями длиной в девять локтей; за ними и по флангам – стрелки и легковооруженные в кожаных доспехах, воины хашинда, ротодайна, кентиога, сесинаба и шилукчу с луками и копьями, ополчение поселенцев с боевыми шестами и палицами из твердого дерева. Если не считать барабанного грохота и шороха шагов, войско наступало в полном молчании, шло Строем Ежа, готового распустить колючки; но вдруг резкий вой горнов прорезал воздух, двузубые пики разом опустились, железной щетиной надвинувшись на ошеломленных степных всадников, стрелы, обычные и зажигательные, взмыли над отрядами одиссарцев и рухнули вниз – на кожаные тасситские шатры, на волокуши и возы с огромными колесами, на людей и животных, на воинов, на огромных косматых быков, на мертвое и живое.

И сразу все переменилось: звуки хлынули лавиной, но не слышалось в них ни посвиста ветра, ни шелеста морских волн, ни журчания ручьев, ни шороха трав, ни иных мелодий мира, столь приятных богам; только ярость, ужас и страдание – глас войны, коему даже грозный Коатль внимает с отвращением. Но эти крики и грохот заставили Дженнака очнуться; он услышал торжествующий вопль Аскары, обернулся, увидел воинов в красных перьях, взбиравшихся на восточный вал, тела отанчей и кодаутов, градами лежавшие у колодца, и своих окровавленных бойцов. Их оставалось не больше сотни – в пробитых кожаных доспехах, изнемогающих от ран и жажды, усталых, орущих, ликующих.

Вианна! – промелькнула мысль. В следующий миг, терзаемый недобрыми предчувствиями, он уже мчался вниз, к своему хогану; сзади грохотал и лязгал железом Грхаб. 3а спиной у Дженнака, в пяти полетах стрелы от фиратских валов, разгоралось яркое зарево, вздымался к небесам дымный столб: огненные снаряды зажгли лагерь тасситов, и теперь закованные в доспехи одиссарцы теснили степных всадников в огонь. Воистину, День Керравао обернулся для Очага Мейтассы днем черных перьев!

Но не только для него.

Перед хоганом Дженнака земля была обильно полита кровью, и лежали на ней трупы кодаутов и три воина в изрезанных кожаных туниках, трое верных ротодайна; лежали, не выпустив оружия из рук, и лезвия их секир сочились алым. На самом пороге, у входа, темневшего словно провал, ведущий в Чак Мооль, скорчилась Вианна; под левой грудью ее торчала стрела, меж пальцев блестело лезвие метательного кинжала. Но вряд ли она успела кого-нибудь поразить; бросив один взгляд на девушку, Дженнак понял, что смерть ее была мгновенной.

Он бессильно уронил руки; клинки, упав на землю, лязгнули друг о друга и застонали, точно отозвавшись первой нотой погребального песнопения. За спиной, вторя печальному звону стали, вздыхал Грхаб.

Веки Дженнака сомкнулись.

Чакчан, моя чакчан! Мой ночной цветок, медоносная пчелка! Моя милая, нежная! Любовь моя, жизнь, свет мой!

Не обмануло предвидение, не пощадила судьба, не солгали боги… Все – перед ним, все – вокруг него и у его ног: радость и горе, победа и поражение, торжество и несчастье… Чего же больше? Чего, Дженнак? И кто он теперь – наследник и вождь, выигравший битву, или стебель тростника, сломленный ветром?

Сглотнув горький ком, застрявший в горле, Дженнак раскрыл глаза, стиснул ладонями виски. Лицо Вианны с капелькой крови в уголке рта плавало перед ним как в тумане; оперенье пронзившей ее стрелы трепетало в потоках жаркого воздуха. Стрела была тасситской, непривычно короткой, оранжевой с белыми ромбами, раскрашенной охрой и мелом. Стрела хиртов!

При взгляде на нее горе Дженнака сменилось яростью. Он сжал кулак и скрипнул зубами; изведу, мелькнула мысль, под корень изведу проклятое племя! Не увидят они светлого ока Арсолана, секира Коатля и гнев Тайонела поразят их, Одисс лишит разума, Сеннам заведет в вечную тьму, а Мейтасса урежет дни их, как серп земледельца срезает стебли маиса! И поглотит хиртов Чак Мооль, и будет их имя забыто среди людей, и покроются пеплом их очаги, а след их зарастет ядовитым тоаче!

Он выпрямился, готовый кликнуть солдат, спуститься с ними на равнину, дать волю гневу… Но тут маленькая крепкая рука коснулась плеча Дженнака.

Он обернулся. Перед ним стоял Иллар, лазутчик.

– Прости, светлый господин, что тревожу тебя в горе. Но ты должен знать… должен знать…

– Что? – оборвал разведчика Дженнак, поразившись, как глухо и безжизненно звучит его голос. – Что я должен знать? Женщину мою убили, и это я вижу сам… и вижу стрелу хиртов. Да проклянут их все Шестеро богов и все демоны, сколько их ни водится в лесах, горах и степях!

– Это сделал не хирт, – Иллар покачал головой, посмотрел на застывшие в вечном сне лица степных воинов. – Здесь нет хиртов, мой наком, одни кодауты, и никто из них не стрелял в твою женщину. Они не отказались бы захватить ее, что правда, то правда, и любой их вождь счел бы за счастье расстелить для нее шелка любви… Но даже если бы она была некрасива, ни хирт, ни тоуни, ни отанч, ни кодаут не убил бы женщину. Вот кем пущена стрела!