332 500 произведений, 24 800 авторов.

Электронная библиотека книг » Михаил Ахманов » Другая половина мира » Текст книги (страница 8)
Другая половина мира
  • Текст добавлен: 21 сентября 2016, 21:02

Текст книги "Другая половина мира"


Автор книги: Михаил Ахманов






сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 30 страниц) [доступный отрывок для чтения: 11 страниц]

В другом ремесленном поселении над крышами хижин не вился темный дым, и оттуда не доносилось ни грохота, ни лязга, одни лишь пронзительно-едкие запахи и ароматы. Это не удивляло Дженнака; он знал, что там, под присмотром знающих жрецов, размягчали в едкой жидкости щитки больших черепах, выстукивали их деревянными молотками, подгоняя под размер доспеха, потом погружали в смесь растительных соков, так упрочнявшую кость, кожу и дерево, что стальной клинок не мог справиться с ними. Тут готовили яд тотоаче, снадобье, разъедающее камень и железо, способное убить человека крохотной каплей. Ни один из Великих Очагов не применял яд в бою, считая это нарушением Кодекса Чести; и в Одиссаре тотоаче использовали не для войны, а для травления узоров на металле.

Наконец тут, в тщательно охраняемых хижинах, изготовляли малые луки для арбалетов: крутили стержни из смолы дерева Белых Слез, пропитывали их снадобьями, окуривали дымом. Такой стержень нельзя было согнуть руками, но он обладал одним волшебным свойством – стоило сильно потереть его шерстью, как твердость на мгновение сменялась упругостью, и стрелок успевал натянуть тетиву и заложить стрелу. Это делало одиссарский арбалет куда более грозным оружием, чем громоздкие и тяжелые самострелы с воротом; ворот заменяла шерстяная перчатка, и по скорости стрельбы арбалетчик почти не уступал обычному лучнику. Но лук, конечно, не мог сравниться с арбалетом – выпушенные из него стальные шипы летели вдвое дальше стрел и не теряли убойной силы на расстоянии пятисот шагов.

Шум и грохот, скрежет и лязг, крики и резкие слова команды, алые перья над шлемами, блеск оружия, дым и пыль, запах едких снадобий, вонь замоченных в чанах кож… Все это так же резко отличалось от тишины и благолепия дворца, как отличается труд оружейников от изящного искусства плетения ковров. Однако Дженнак всякий раз с удовольствием окунался в эту лагерную суету, ел и пил с Кваммой, командиром своей санры, орудовал копьем и мечом, убеждаясь, что он сильней и искусней тех, кто пять или десять лет глотал пыль на дорогах, лез на каменные стены прибрежных крепостей или рубился с пехотой Коатля и всадниками Мейтассы. Джиллор расщедрился для брата на пять сотен ветеранов, с которыми прежде ходил воевать торговые города на берегу Бескрайних Вод; в отряде этом были рослые и крепкие парни, по большей части хашинда и ротодайна, отличные копейщики и стрелки, скорые на подъем, тяжелые на руку. Костяных доспехов им не полагалось, и Дженнак, не желая выделяться, тоже сменил панцирь на безрукавку из кожи тапира.

О, то была настоящая одежда мужчин, грубая, прочная, основательная, ничем не походившая на тонкий шелк, который Вианна сейчас набросила ему на шею! Но воину не пристало рядиться в шелка… С виноватой улыбкой сняв белоснежный шилак, Дженнак окутал им свою возлюбленную и подтолкнул к арке, что вела в их хоган и опочивальню.

– Иди, Виа, иди, моя чакчан… Грхаб, наверно, уже ждет меня. Я поем в лагере.

Она покорно кивнула и, сделав несколько шагов, оперлась плечом о резную колонну при входе; ладони ее гладили белый шелк, глаза казались Дженнаку исполненными печали. Сердце его сжалось. Он не променял бы эту девушку на женщин всех благородных Домов Эйпонны – даже мысль об этом была кощунством!

– Скоро ты покинешь меня, мой зеленоглазый… – шепнула она. – Ты .уплывешь к Отцу Вод, уйдешь в Фи-рату, потом – в степь, чтобы сразиться с тасситами… Я не увижу тебя… долго не увижу…

– Но я вернусь, Виа, – тихо произнес Дженнак. – Я вернусь, и больше мы не расстанемся, мой ночной цветок. Клянусь Оком Арсолана!

– Камень истины тяжел, паутина лжи легка… Ты сам не веришь в то, что сказал, любимый! Ты – наследник са-гамора… ты будешь странствовать и сражаться, ты оставишь следы свои в пыли многих дорог… Ты не можешь держаться за бахрому моего шилака! Разве не так?

– Так, – он склонил голову, в очередной раз напомнив себе, что Вианна – не из тех женщин, которых можно успокоить пустыми словами. Она казалась нежной, мягкой и податливой, но было это не признаком слабости, а знамением любви; и она не строила никаких иллюзий насчет их будущего.

Вздохнув, Дженнак направился в опочивальню, раскрыл сундук, где хранились его доспехи, и начал облачаться. Вианна не пыталась ему помочь; комкая белый шелк на груди, она следила за ним погрустневшими глазами.

– Ты права, мой ночной цветок, – произнес он не оборачиваясь. – Да, ты права: не часто мы будем видеть друг друга. Я – наследник, и я должен делать то, что велят мой отец, моя сетанна и Кодекс Чести. Нам предстоит нелегкая жизнь и долгие разлуки, но что поделаешь! Перо попугая красивее и мягче гранитного валуна, но крепости все же строят из камней…

– И тебе придется строить их десять лет, и двадцать, и тридцать, а потом лицо мое избороздят морщины и кожа станет шершавой, как точильный камень… Ты – светлорожденный, ты навсегда останешься молодым, но меня капля светлой крови не спасет от старости.

Дженнак застегнул на талии пояс из стальных пластин и повернулся к девушке:

– Если бы я мог, я отдал бы тебе половину своей крови, Виа…

Она отчаянно замотала головой, и белый шилак распахнулся; концы его, украшенные кисточками из перьев, летали у колен Вианны, словно две пушистые птицы. «Если бы я мог, – подумал Дженнак, – я отдал бы тебе всю свою кровь!»

Нет, мой любимый, нет! У каждого дерева своя тень, у каждого человека своя судьба… И я не жалею, что связана с родом Одисса не прочной цепью, а шелковой паутинкой… Я хочу лишь одного: не покидать тебя! Быть с тобой! Повсюду и везде! Пока тело мое цветет и достойно любви!

Она повела плечами, и шилак соскользнул, улегшись на полу хлопьями белой пены. Она стояла перед Дженнаком нагая, юная, манящая, окутанная лишь покрывалом темных локонов; но завеса эта была тоньше паутинного шелка и не скрывала ничего. Он замер, очарованный и восхищенный.

Гибкие руки Вианны протянулись к нему в жесте мольбы:

– Возьми меня в Фирату, мой зеленоглазый! Ты владыка над людьми, и никто не подымет голос против твоего желания… Возьми меня с собой! Подумай – кто шепнет тебе слова любви? Кто будет стеречь твой сон? Кто исцелит твои раны? Кто убережет от предательства?

Багровое лицо Фарассы, отзвук недавнего видения, всплыло перед Дженнаком, и он почувствовал озноб. Предательство… Случайно ли сорвалось это слово с губ Вианны? Или оно было таким же знамением судьбы, загадочным и неясным, как фантом, представший ему под грохот барабанов? Какую весть они принесли? Откуда? И что ответил Фарасса? И почему лик его – в том видении! – был увенчан белыми перьями, символом власти? Оттого ли, что он домогался ее? Или получил?..

Привычным жестом пальцы Дженнака коснулись виска. Ахау, Одисс, прародитель! Не ты ли предупреждаешь об опасности? Или вещий Мейтасса подсказывает что-то? Что-то важное о нем, Вианне и Фарассе? Но почему голос Провидца звучит так смутно? Или он не умеет говорить иначе?

Тревожный взгляд Вианны вернул его к реальности. Он подумал о сказанном ею, взвесил эти слова и признал их справедливость. Верно говорится: изумруд зелен, рубин ал, и этого не изменить даже богам! Изумруд и рубин… Любовь объединяла их, время же разъединяло: для каждого оно текло по-разному, хотя отсчитывающие его капли воды в атлийском Храме Мер падали с неизменным постоянством. Что случится через двадцать лет? Сам он, подобно Джиллору, только-только вступит в возраст зрелости, для Вианны же начнется пора увядания…

И было кое-что еще, другая причина, по которой Дженнак не мог отказать в ее просьбе. Чолла, арсоланка… Он рассказал о ней Вианне – правда, как о намерении, которое осуществится лишь в далеком будущем, но его подруга только улыбнулась. Видно, весть эта ее не взволновала, и он с облегчением понял, что для Вианны важна была суть, а не форма. Суть же оставалась прежней: лишь ее руки стелили шелка любви для Дженнака.

Взять ее в Фирату? Почему бы и нет? Разве он не владыка над людьми? И кто, в самом деле, будет стеречь его сон, врачевать полученные в бою раны, кто убережет от предательства? Грхаб? Возможно, возможно… Но Грхаб не умеет шептать нежных слов.

Дженнак перебросил через плечо перевязь с тайонельским клинком, одним из тех, что были взяты в бою с Эйчидом, и надел на голову легкий кожаный шлем. Вианна следила за ним широко раскрытыми глазами, губы ее беззвучно шевелились, будто повторяя: ты возьмешь меня?., ты возьмешь меня с собой?..

– Сегодня я проведу в лагере весь день и вернусь поздно, – сказал Дженнак. – Но я кое-что привезу тебе… маленький подарок, одежду, в которой ты будешь выглядеть не такой соблазнительной. – Не обращая внимания на ее протестующий жест, он закончил: – Тебе придется привыкнуть к ней, милая. Видишь ли, по валам Фираты нельзя разгуливать босиком, без сапог и кожаного доспеха.


* * *

«Этот пестрый керравао стоит заплаченных денег», – подумал Фарасса, разглядывая гордо выступавшую птицу. Крупный самец, жилистый, с изогнутым клювом; его увенчанная пурпурным гребнем голова дотягивалась до плеча рослого мужчины, да и весил он немногим меньше. Иногда керравао останавливался, грозно поводил маленькими сверкающими глазками и начинал швырять когтистыми лапами песок. Перья его были длинными и пушистыми, пышный хвост воинственно поднят кверху. Фарасса с удовольствием оглядел его: сразу видно настоящего бойца!

Он повернулся к двум мужчинам, стоявшим рядом и тоже посматривавшим на пестрого. Один, в кожаном балахоне и сандалиях с толстыми ремнями, защищавшими ноги от клювастых задиристых птиц, был смотрителем дворцового птичника; второй, в таком же одеянии, из-под которого выглядывала серая полотняная ткань туники, осанкой походил на воина. Острый пристальный взгляд и характерная мозоль на правом плече от арбалетного приклада выдавали стрелка, однако последнюю из этих примет заметить под накидкой было нелегко.

Фарасса, ткнув смотрителя в грудь увесистым кулаком, кивнул на пестрого:

– Этот ублюдок обошелся мне в пятьдесят чейни. Выглядит неплохо, но каков на деле, а? Как тебе кажется, Лодда? Найдешь ему подходящую пару?

– А чего искать, милостивый господин? – смотритель почтительно сложил ладони перед грудью. – Выпущу Коричневого… Клянусь мошью Тайонела, Коричневый ему не уступит!

Густые брови Фарассы насмешливо приподнялись.

– Ставишь кувшин вина?

– Слишком много для бедного человека. – Лодда поскреб в затылке и с опаской покосился на главу Очага Барабанщиков. – Тыкву с пивом, если господин не против.

– Не против. – Фарасса сильным толчком направил смотрителя к навесу, под которым виднелись длинные ряды клеток. – Давай, отродье каймана, выпусти своего Коричневого, потешь меня!

Сегодня он находился в отличном расположении духа, причем с самого утра, что являлось редкостью. Но и хорошие новости поступают не каждый день! Еще не прошло и полутора колец времени, как сигнальные барабаны принесли весть с западного рубежа: тасситы острят стрелы и топоры, и собралось их уже словно муравьев на падали. Сколько точно, лазутчик не знал, но вполне достаточно, чтобы сровнять с землей все пограничные крепости. Донесение пришло от одного из лучших и надежнейших шпионов Фарассы, промышлявшего сейчас в степи охотой на диких быков; человек этот, испытанный неоднократно в странах юга и севера, был достоин полного доверия, и то, что на сей раз он использовал секретный код, говорило о многом. Сведения предназначались только для ушей второго сына сагамора! Фарасса так это и расценил. Направив ответ, в котором лазутчику предписывалось сообщать новости каждые три дня, он лично изготовил для Джиллора рукописную копию донесения. Тот, разумеется, слышал грохот барабанов поутру… Что ж, теперь он узнает, что пожирателей грязи всего тысячи три, не больше, – как и было сказано на совете.

Смакуя первую чашу крепкого вина, Фарасса размышлял над тем, что сделает братец, когда на малое его войско навалится целая орда тасситов. Сегодня их как муравьев на падали, но когда Джиллор достигнет Соколиных гор, их может оказаться больше, много больше! Впрочем, даже той шайки пожирателей грязи, что подбиралась сейчас к западным рубежам, хватит, чтобы разделаться за пару дней с Фиратой, с ее гарнизоном, с отрядом, который поведет наследник, и с самим наследником… По крайней мере, думал глава глашатаев, у него есть шанс либо похоронить младшего из сыновей Дираллы, либо ославить его неудачником и трусом; надеяться на большее – значит, искушать Провидца Мейтассу.

Однако, будучи человеком предусмотрительным, он все же назначил встречу Орри Стрелку. Собственно говоря, этот хмурый таркол-кентиога являлся не столько стрелком, сколько отстрельщиком, причем на редкость удачливым; за семь лет тайной службы Фарассе он прикончил девятерых, не вызвав подозрений. Ноги у него были быстрые, глаз – острый, рука – твердая, но легкая; он мог при свете луны всадить из самострела смертоносный шип в серебряный чейни с двухсот шагов – вполне достаточное расстояние, чтобы потом скрыться, растаяв, как тень в ночи. Фарасса весьма дорожил этим умельцем, но, подобно расчетливому купцу, собирался с выгодой обменять меньшее на большее. Но жаль, жаль терять Орри… тем более, что в своем легальном ранге таркола тот был на отличном счету. Похоже, его знал сам Джиллор, иначе как бы Орри удалось попасть в передовой отряд, куда отбирали лучших из лучших?

Не иначе, сам бог Судьбы шепнул Джиллору насчет этого Орри, очень своевременно шепнул! Хмыкнув, Фарасса покосился на стрелка, который с каменной физиономией разглядывал пестрого керравао. Будет тебе работа, ублюдок, будет! Скорее всего, будет… почти наверняка… в самый последний раз… Он подумал о том, что слишком хорошо знает младшего сына Дираллы, чтобы ошибиться. Нет, ошибка исключена! Этот слизняк ест из руки своей наложницы и сделает все, о чем та ни попросит… Слишком коротка его тень, чтобы тягаться с ним, с Фарассой! А может стать и еще короче!

Лолда вывел из сарая с клетками крупного самца с оранжевым гребнем и коричневатым оперением – чему, вероятно, керравао и был обязан своей кличкой. Голову птицы закрывал плотный кожаный колпачок, и она шла покорно, направляемая шестом с петлей; но пестрый, завидев соперника, взволновался и издал низкий горловой звук. Смотритель сдернул с Коричневого колпак и петлю, затем быстро перескочил через изгородь, что шла вокруг боевой арены, – он был человеком опытным и не рвался проверить прочность своих сандалий под клювами разъяренных керравао. Фарасса повелительно помахал ему рукой:

– Стой, где стоишь, птичий потрох! Если они начнут забивать друг друга – растаскивай! Но если пестрый будет побеждать, близко не подходи!

Лодда, как и Орри Стрелок, тоже являлся его человеком, но Фарасса полагал, что смотрителю совсем ни к чему слушать лишнее. Меньше узнаешь, дольше проживешь!

Повернувшись, он окинул взглядом огромный хозяйственный двор, примыкавший с запада, со стороны равнины, к стене дворца. В нарушение традиций строительного искусства, обитель одиссарского сагамора стояла не на земляной или каменной насыпи, а прямо среди скал, темных, бурых и красноватых, торчавших за широкой полосой прибрежных песков. Почва здесь была не болотистой, как во многих местах Серанны, а твердой; утесы окружали неровным овалом обширное пространство длиной в три полета стрелы и шириной в полтысячи шагов. Здесь, на прочном каменном ложе, и возвели сотни лет назад первый дворец. Затем выдолбили бассейны, разбили сады и площадки для игры в мяч и прочих развлечений, проложили канал от реки Хайи, по берегам которой располагалась столица Хайян, воздвигли стены меж скалами, полностью огородив и защитив жилище сагамора; к нему, с течением столетий, были пристроены хоганы жен, сыновей и дочерей, приемные и гостевые покои, роскошные чертоги для празднеств, уютные дворики с водоемами, трапезные, кладовые и кухни. Вокруг встали башни; самая высокая и древняя из них выходила на побережье, и с вершины ее Ахау Юга встречали рассвет. Неподалеку высился квадратный фасад Храма Записей, а прочими стенами и кровлей святилища служили скалы, ибо находился он в глубоких и сухих пещерах, пригодных для хранения бумаг, пергаментов, шелковых свитков и всевозможных древностей, заботливо собираемых жрецами.

Но все эти постройки существовали уже в незапамятные времена, а хозяйственный двор был разбит полтора столетия назад стараниями Ахау Гиратты, отца Джеданны. Он был весьма обширен и окружен высокими кипарисами, кроны которых тянулись к небесам, напоминая огромные зеленые свечи. У самой дворцовой стены, слева и справа от сигнальной башни, что выступала во двор массивным гранитным надолбом, располагались стойла для ездовых быков и сараи для колесниц под тростниковыми крышами; с обоих концов этой шеренги прочных бревенчатых сооружений были ворота, сейчас распахнутые настежь. Дальше, под прямым углом к стене, тянулись псарни, птичники, большие клетки на высоких подпорках, в которых держали посыльных соколов, клетки поменьше – для попугаев, колибри, голубей и певчих птиц, склады, разные хижины и пристройки, в которых жила чедядь. Было здесь и несколько низких длинных каменных строений с проемами, забранными частой решеткой, – зверинец сагамора; от них тянуло едкими запахами, и время от времени оттуда доносился басистый медвежий рев, рык ягуара или пронзительный вопль лесной кошки. Пернатые и четвероногие обитатели двора реагировали на эти звуки с редкостным равнодушием – видно, привыкли.

Большой навес птичника с круглой, засыпанной песком ареной находился в самом углу двора, за сараями, в которых держали уток, гусей, откормленных голубей и тех же керравао, но предназначенных не для ристалища, а на жаркое. У этих строений, а также у псарни и бычьих стойл суетилось множество народа – в основном, люди из Очагов Служителей и Погонщиков, – но к Фарассе никто не приближался и на полсотни шагов. Его не любили и боялись; три поколения слуг, обитавших в огромном дворце близ Хайана, были знакомы с тяжелой рукой и злобным нравом второго сына сагамора. Ведали они и о том, что у него немало чутких ушей и всевидящих глаз, как и положено главе лазутчиков. Фарасса, однако, мнением дворцовой челяди не интересовался.

«Где умный человек прячет перо? – думал он, разглядывая всех этих ничтожных людишек, и сам себе отвечал: в хвосте попугая, в ярком ковре, в плетеной накидке… Вот он стоит у всех на виду – перо среди многих перьев! – и никто не догадается, чем он занят. Никто! Можно поставить монету из меди против золотого диска Арсоланы! Всякий из этих недоумков скажет: светлорожденный развлекался схваткой керравао… Кто-то, может, и припомнит, что при нем была пара служителей… Вот и все!»

На арене две огромные птицы, распушив хвосты и потряхивая свисавшими с сизых голых шей складками кожи, кружили друг около друга; гребни их наливались кровью, когтистые лапы терзали песок. Фарасса, вновь повернувшись к ристалищу, следил за ними не без интереса. Сейчас оба бойца исполняли ритуальный танец, принимая на свой птичий манер все надлежащие позы киншу: внимания, решения, угрозы, готовности к битве. Выглядело это весьма занимательно.

– Ты, падаль, все так же хорошо владеешь арбалетом? – произнес Фарасса, не поворачиваясь к стрелку.

– Светлорожденный знает, – буркнул тот; подобно большинству кентиога, он был неразговорчив.

– И глаз у тебя острый, как и раньше?

Орри только хмыкнул, поплотнее запахиваясь в свою накидку; видно, на глаза он пожаловаться не мог.

– Ну, тогда для тебя кое-что найдется, – Фарасса облокотился на верхний брус изгороди. – Одно дельце… такое же, как прежние.

Кажется, керравао с оранжевым гребнем решил, что хватит танцев; обряд исполнен, можно выяснять отношения. Распустив крылья и задрав хвост, он прыгнул на пестрого, но тот ловко увернулся, и противник с негодующим курлыканьем пролетел мимо. Пестрый пнул его лапой в бок – не причинив, впрочем, особого вреда – и торжествующе взметнул пунцовый гребень. Сейчас этот мясистый нарост походил на яркий красный цветок из садов сагамора – тот был таким же плотным, большим, с резными краями и фестонами. Редкое растение, подумал Фарасса, припоминая, что доставили его из дебрей Р’Рарды, прямо с берегов Матери Вод.

– Я слышал, ты отправляешься на запад вместе с родичем моим Дженнаком, – произнес он, соизволив скосить глаз на стрелка. – Так вот, приглядывай за ним получше – там, в Фирате…

Орри резко дернул головой. Его хмурое смуглое лицо потемнело еще больше от прилившей к щекам крови, рот нерешительно приоткрылся.

Наконец, стараясь не встречаться взглядом с Фарассой, он выдавил:

– Прости, высокородный! Твой брат… он… Я не могу послать в него стрелу!

Фарасса словно не слышал.

– Будешь приглядывать за Дженнаком, – повторил он, – особенно же за теми, кто его окружает. Кто толчется рядом. Понял?

– Кто толчется рядом… – Пальцы Орри шевельнулись, словно он, огладив шерстяной рукавицей лук, уже натягивал тетиву своего самострела. – Кто толчется рядом… Ну, этих можно.

– Можно? – Фарасса, коснувшись ладонью внезапно побагровевшей щеки, уставился на стрелка. – Ты, пес, сын пса, начал думать… начал разбирать, кого можно, а кого нельзя! – Протянув огромную руку, он стиснул плечо Орри точно клещами. – Значит, тех двух санратов, которым ты вышиб мозги, было можно? И купца, что торговал камнями… и того любопытного жреца… и третьего из вождей ротодайна, поймавшего стрелу прямо в печень? Их было можно? – Брови его сошлись на переносице, словно две грозовые тучи. – А братца Дженнака, выходит, нельзя?

Орри был крупным мужчиной, но Фарасса нависал над ним подобно скале, готовой обрушиться на хрупкую лачугу из пальмовых листьев. Кусая губы от боли, стрелок пробормотал:

– Во имя Шестерых, ирт-шочи-та-балам… – Он почтил Фарассу древним титулом, пришедшим из страны майя, – ягуар, увенчанный пышными перьями. – Во имя Шестерых, великий господин! Наследник Дженнак – твой светлорожденный родич… убить его – все равно что убить тебя… или самого ахау…

Фарасса неожиданно успокоился, вспомнив, что с этим Орри Стрелком скоро будет покончено.

– Ты прав, утроба каймана! – рявкнул он. – Простолюдин не должен поднимать руку на человека светлой крови, иначе он будет проклят и отправится к Коатлю дорогой страданий… Мы сами сведем счеты друг с другом! – Он легонько встряхнул стрелка. – Но разве я велел тебе, Орри, убить Дженнака, моего родича? Ну, скажи-ка, тупая башка, я велел тебе сделать это?

– Нет, господин…

– А что я велел? Повтори!

– Приглядывать…

– Вот! За кем особенно?

– За теми, кто будет рядом с ним.

– Хорошо, что ты это запомнил, Орри Стрелок.

Два керравао на арене бились насмерть, яростно мотая окровавленными гребнями. У пестрого был вырван клок перьев из хвоста и повреждено крыло, коричневый заметно припадал на левую лапу. Лодда, размахивая шестом, подбадривал птиц резкими вскриками; лицо его покраснело от возбуждения, накидка из толстой бычьей кожи была отброшена за спину. Вдруг пестрый самец подскочил вверх на два локтя и вцепился когтями в грудь противника. Коричневый успел долбануть его клювом в шею, потом обе разъяренные птицы рухнули на песок.

Фарасса выпустил плечо арбалетчика и метко сплюнул в груду дергавшихся пестрых и бурых перьев.

– Рядом с моим родичем, досточтимым Дженнаком, всегда будет несколько человек, – многозначительно сказал он. – Особо близких! – Фарасса поднял толстый палец. – Вот об одном из них тебе и надо позаботиться. Догадываешься, о ком?

Орри сунул руку под плащ, помассировал мышцы.

– Санрат Квамма?

– Ты глуп, как черепашье яйцо! Зачем мне голова этого санрата? Пусть она достанется пожирателям грязи! Ну, думай, отрыжка Одисса! Кто еще будет с моим почтенным родичем?

– Видел я в лагере Грхаба, его охранника… – задумчиво пробормотал Орри.

– Да ну? – По губам главы лазутчиков скользнула ядовитая усмешка. – А что еще ты видел или слышал?

– Этот Грхаб – близкий ему человек, в Фирате будет все время с ним… и днем, и ночью…

– Даже ночью? – восхитился Фарасса. – Может, они и спать улягутся на одной циновке? Или наследник все же прихватит с собой кого-нибудь помягче Грхаба? Понежней, я хочу сказать.

Лицо Орри Стрелка на миг окаменело, потом в глазах его мелькнуло понимание. Фарасса, следивший за ним, довольно кивнул:

– Наконец-то догадался, безмозглый помет койота!

– Мудры твои речи, светлый господин… мне ли тягаться с потомком Одисса…

– И не тягайся, – наставительно заметил Фарасса. – Тебе надо слушать, понимать и выполнять, иначе тень твоя укоротится ровно на одну голову. Ясно?

– Ясно, – стрелок вдруг усмехнулся. – Но ты меня не пугай, господин, не грози.

– Это почему же? – Глава Очага Тумма приподнял бровь.

– Я был тебе верен… и я тебе нужен.

– Ты так думаешь? Хмм… Многие мои люди хорошо стреляют и отлично обращаются с ножом.

– Лучше послать в битву одного ягуара, чем стаю койотов.

«Ты не прав, ублюдок, – подумал Фарасса, – не прав, считая себя ягуаром. Тебе далеко до атлийских душителей! Вот они – ягуары! И поклоняются ягуару! Ну, сделаешь дело – убедишься, как ошибался».

Они уставились на окровавленный песок, где два пернатых бойца, раскрыв клювы и испуская клекочущие вопли, продолжали с бешенством наскакивать друг на друга. Коричневый с оранжевым гребнем хромал все заметнее, по груди его стекали алые струйки; пестрый казался пободрее. «Пожалуй, я выиграю у Лодды тыкву с пивом», – подумал Фарасса и, подобрав гость песка, швырнул его в сцепившихся птиц.

– Я сделаю, – произнес Орри, почесывая грудь. Время двигалось к полудню, солнце палило, и стрелок вспотел под толстой кожаной накидкой. – Я сделаю, пресветлый господин. Только…

– Только? – Фарасса стиснул кулак.

– Это будет стоить дороже… дороже, чем с теми санратами и купцом… и дороже, чем с любопытным жрецом.

– Почему?

– Наследник сильно разгневается…

– Тебе какое дело? Пусть гневается, лишь бы не заметил, откуда вылетела стрела! Вот если заметит… Ну, тогда тебе и чейни не будут нужны, Орри Стрелок. За них не купишь легкую дорогу в Чак Мооль.

– Верно, господин. Но я сделаю дело, а ты – ты должен заплатить справедливую цену. Риск велик. Этот Грхаб, сен-намит… Глаз у него как у сокола…

Торговля начала забавлять Фарассу. Он не считал себя скупым, но никогда не платил лазутчикам лишних денег, ибо Очаг Барабанщиков был относительно небогат. Его основными задачами – разумеется, официальными – являлись рассылка по городам и весям свитков, в коих была изложена воля сагамора, и соблюдение законности в стране, на что взимался специальный небольшой налог – судебная подать. Кроме того, выдавались дотации из казны – для содержания лазутчиков в Великих Очагах и на кейтабских Островах. Были у главы глашатаев и свои собственные люди, вроде Орри Стрелка и Лодды, тоже стоившие немало; расходы на этих особо доверенных шпионов он покрывал из личных средств и денег, что удавалось утаить из податей.

Впрочем, за горе и унижение сына Дираллы Фарасса заплатил бы любые деньги; другое дело, что показывать этого Орри не стоило. Эти кентиога так упрямы и жадны!

– Ну, так сколько же ты хочешь, бычий помет? – спросил он стрелка.

Тот посмотрел на арену, где пестрый приканчивал коричневого. Оранжевый гребень побежденного уныло свесился набок, он испускал хриплые крики и пятился шаг за шагом. Пестрый бил клювом, стараясь добраться до голой шеи врага.

– Ты сказал, что цена этому керравао полсотни чейни, – произнес арбалетчик. – Но наложница молодого господина стоит больше.

Бровь Фарассы дернулась. Хорошо обученные бойцовые птицы были дороги, и Орри правильно запомнил цену.

– Если за керравао пятьдесят, – продолжал стрелок, – то за женщину – двести. И сразу! Годится, мой повелитель?

– Двести чейни, полновесных одиссарских монет, были немалой суммой. Фарасса сунул руку за пояс, вытащил серебряный квадратик с головой сокола на аверсе и изображением горящей свечи на оборотной стороне, взвесил в ладони.

– Двести чейни… Хорошо! Пятьдесят – сразу, остальное – когда сделаешь дело. .

– Сто и сто! – буркнул стрелок.

– Я сказал – пятьдесят!

– А если она, – Орри выделил последнее слово, – останется здесь? Если наследнику не понадобится согревать постель в Фирате? Что тогда?

– Оставишь задаток себе, – Фарасса выудил из-за пояса увесистый мешочек с серебром, немедленно исчезнувший под накидкой Орри.

– За эти деньги я мог бы прикончить Грхаба, – задумчиво произнес он.

– Когда придет время, за него получишь отдельную плату. – Фарасса поглядел на ристалище и ухмыльнулся. Пестрый, распустив ободранный хвост, гордо расхаживал вокруг поверженного врага. Тот уже не дергался и странным образом напоминал сейчас Фарассе смуглокожего широкоскулого телохранителя сына Дираллы – то ли цветом оперения, то массивной своей тушей, бессильно распростертой на песке. Дойдет очередь и до этого Грхаба, подумал глава глашатаев, снова усмехаясь. Пока же предстояло позаботиться об Орри, и Фарассе пришло в голову, что другой его лазутчик – тот самый, что охотился на диких быков в тасситской степи, – тоже неплохой стрелок. Надо будет послать ему весть, решил он, взмахом руки подзывая Лодду. )

– Ты проиграл, вонючий скунс! Мое пиво отдашь Орри… сегодня он должен отпраздновать выгодную сделку!

Арбалетчик принял позу почтения, предписанную киншу.

– Пусть Шестеро Кино Раа не оставят тебя своими милостями! – Он замер, сложив ладони у груди.

Взирая на низко склоненную голову Орри, Фарасса на миг представил стрелу, что вопьется ему в затылок, и буркнул:

– Да свершится их воля! Иди, таркол, готовься в дорогу!


* * *

Со стороны храма долетел протяжный звук флейт, потом звонкие молодые голоса затянули Песнопение; око Арсолана опускалось за холмы на западе, и жрецы славили светлого бога вечерним гимном.

Джеданна, склонив голову к плечу, слушал. Над ним колыхались тонкие ветви орхидей, усеянные цветами – огромными, яркими, невероятных оттенков и форм. Никто не знал, сколько их существует на свете – десятки?.. сотни?.. Одни напоминали нежно-розовые чаши с широко развернутыми лепестками; другие были белы, как тайнельские снега, и пушисты, словно хохолок попугая; третьи казались огненной пастью ягуара с дразнящим языком и четко очерченными треугольниками клыков; четвертые, более мелкие, росли соцветиями подобно виноградным гроздьям – великое множество сиреневых чашечек с пурпурными пятнами внутри. Были и такие, которых легко принять за бабочек или больших пауков, жадно расставивших коричневые лапы с желтыми полосками и крапинками, – говорят, что такие твари, ядовитые, будто гремучая змея, водятся в непроходимых джунглях Р'Рарды… Из тех же самых краев привезли в Одиссар и эти орхидеи, поистине божественное творение, радующее глаз! Привезли давным-давно, в эпоху Варутты, когда первые корабли кейтабцев добрались до дельты Матери Вод и с Островов в одиссарские города хлынули экзотические товары Нижней Эйпонны – птицы с ярким оперением, удивительные звери, сверкающие драгоценные камни, быки Сеннама, выносливые и плодовитые… Но уже в те времена в этом древнем саду пылал всеми красками радуги атлийский Цветок Сагамора, золотились гигантские Солнечные Очи, роняя черные семена, пламенели алыми гроздьями кусты с берегов Океана Заката, из Шочи-ту-ах-чилат, Места-где-трясется-земля… Были тут и редкие деревья, красное и железное, были растения изобильной Серанны – яркие маки, пышные розы, Цветы-Звезды, синие Небесные Наконечники, целебное Золотое Облако, заросли юкки, ананас с огромными сладкими шишками и магнолия, усыпанная белыми колокольцами с опьяняющим ароматом. Сейчас, в месяц Цветов, они благоухали особенно сладко, привлекая медоносных пчел.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю