Текст книги "Другая половина мира"

Автор книги: Михаил Ахманов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 30 страниц) [доступный отрывок для чтения: 13 страниц]

Справа раздался голос Аскары:

– Горшки! Разом! Бросайте, помет койота!

Через два вздоха под стеной взметнулся огонь, взлетели вверх объятые пламенем обломки лестниц, изувеченные человеческие тела, обгоревшие пучки травы; клубы едкого черного дыма поплыли по ветру. Тяжеленные горшки с горючим маслом являлись жутким оружием, куда более эффективным, чем жир и смола, растопленные в стоявших на треногах медных котлах. Аскара использовал это средство в самый подходящий момент, когда под стеной скопилось несколько сотен вражеских воинов. Но масло стоило недешево, привозилось издалека, и запас горшков в Фирате был невелик: еще дважды под насыпью вспыхнуло рыжее пламя, затем уцелевшие лестницы уперлись в частокол, свистнули ремни с крюками, и отанчи полезли на стену.

Дженнак не успел рассмотреть их; наконечники копий целились в него, сверкали лезвия бумерангов и топориков, щиты, украшенные понизу бахромой из перьев, колыхались перед глазами. Клинки его словно сами собой поднялись и рухнули вниз, что-то чиркнуло о наплечник, застряв в шипах, под ударом копья глухим гулом отозвался панцирь, упрочненный железными накладками. Он стоял на помосте шириной в четыре локтя, тянувшемся с внутренней стороны стены; рубить отсюда было удобнее, хотя и его могли достать стрелой или метательным ножом.

Где-то слева мелькали, крутились железный посох Грхаба и его огромный топор с похожим на крюк лезвием; за глухим ударом и треском костей неизменно следовал стон, вопль или яростный вскрик, смотря по тому, какие звуки испускал тасситский воин, вступая на дорогу в Великую Пустоту. Этим утром все тропы, что вели туда, были переполнены, и погибшие бойцы, стеная, тащились по равнинам, устланным пылающими углями, шли сквозь заросли ядовитого кустарника, стонали в зубах жутких чудищ, перебирались через реки лавы, ломали кости, падая с черных остроконечных скал. Они были уже мертвы, но, чтоб заслужить прошение и покой, телам их предстояло испытать все муки, все страдания, уготованные для тех, кто творил бесчинство; а что могло считаться большим грехом, чем неправедно пролитая людская кровь? Только одно: если кровь та алого цвета… Но Дженнак знал, что ни принадлежность к божественному роду, ни зеленые глаза и светлая кожа его не защитят, ибо знаки эти никто не разглядит в горячке боя, да еше под шлемом и доспехом. К тому же о тасситах говорили, что они чтят лишь своих вождей, потомков Мейтассы, и, подобно дикарям из Земли Тотемов, не боятся поднять руку на светлорожденного из чужого Очага.

Его меч рассек плечо отанча, взбиравшегося по лестнице, под шипами боевого браслета хрустнул череп другого… Скольких он уже убил? Десять, двадцать? Они лезли на стену, словно почуявшие мед муравьи, и казались такими же упорными, бесчисленными, алчными, но все это были люди, – и, отправляя их одного за другим в царство Коатля, Дженнак не испытывал радости. Как утверждали жрецы, в Чак Мооль вел лишь один легкий путь и тысяча тяжелых – их и изведают тасситские воины. Подобная мысль ужасала; правда, Дженнак надеялся, что для павших бойцов Одиссара Коатль выстроит мост из радуги или расстелет ковер, сотканный из лунных лучей. В конце концов, они всего лишь защищались!

Слева раздался предупреждающий рев Грхаба, и новая шеренга лестниц ударилась о стену. Теперь по ним лезли воины в кожаных куртках, с перьями серого кречета в волосах, вооруженные топорами на длинных рукоятях; над ними вздымались шесты с двумя бычьими хвостами. Люди из Клана Коконаты! Неужели тасситский вождь решил бросить в бойню лучший из своих отрядов? Не оттого ли, что сопротивление почти сломлено?

Покрывшись холодной испариной, Дженнак отпрянул от бруствера, бросив взгляд направо, поверх стены. Нет, Аскара со своими людьми еще сражался, и убитых среди них было не так много… Повсюду молниями блистали одиссарские копья, вздымались секиры; санрат, извергая неслышные в грохоте схватки проклятия, крутил огромным клинком, похожим на серп ущербной луны. Сейчас, покрытый кровью, с яростно пылающими глазами, он ничем не напоминал журавля – да и облезлого койота тоже; скорее одного из сеннамитских демонов, приспешников Хардара.

– Не зевай! – Грхаб оттолкнул посохом лестницу, увешанную телами. – Не зевай, балам! Не то, клянусь гневом Коатля, получишь топором по башке!

Его посох завертелся, словно крылья ветряка, сшибая тасситов вниз; кто-то из них подставил рукоять топора, она хрустнула, точно сухая ветвь, и отлетевшее лезвие поразило воина в висок. С долгим протяжным воплем он рухнул к подножию насыпи, на деревянный помост, скользкий от крови. Дженнак, очнувшись, послал туда еще двух степняков.

Внезапно их напор ослабел, лестницы упали вниз, кожаные веревки провисли – но где-то справа громом раскатилось: «Харра! Харра! Харра!» Подняв глаза, Дженнак увидел за морем бурых крупов и оперенных щитов всадника в пышном головном уборе; подняв руку, тот словно тянулся копьем к груди одиссарского наследника. Миг, и эта иллюзия исчезла; он сообразил, что вождь показывает на середину вала, направляя туда воинов.

– Прорвались, дерьмодавы! – Грхаб гневно потряс железным посохом. – Прорвались, чтоб им не увидеть светлого ока Арсолана!

За частоколом, уже внутри фиратских стен, шла беспорядочная свалка; сталь грохотала о сталь, кожаные шлемы одиссарцев с алыми перьями тонули в потоке серого, копейщики, не в силах размахнуться в тесноте и нанести удар острием, отбивались древками от наседавших врагов. Над этим водоворотом тел то и дело вздымался огромный клинок Аскары – словно серп над серой травой; Дженнак на мгновение увидел распяленный в гневном вопле рот санрата, его потное лицо, блестевшее на солнце, кровь, что заливала левую щеку…

Он повернулся к воинам, что ждали на площадке у колодца, взмахнул клинком и призывно свистнул. Резервные тарколы двинулись в разные стороны, огибая бараки с обеих сторон; каждая – плотной группой, пять бойцов по фронту, десять – в глубину. Строй их щетинился длинными пиками, и отряды напоминали сейчас двух ежей, готовых схватиться с посягнувшей на их логово гадюкой, что свивалась кольцами на валу Фираты.

– Стоять здесь! – крикнул Дженнак солдатам, оборонявшим юго-западную башню. – Берите арбалеты и стреляйте! Жир, смолу и огонь – вниз! – Он ткнул мечом в сторону перекрытого досками рва и спрыгнул с помоста. – Идем, Грхаб!

Громыхая доспехами, они побежали вдоль вала, по утрамбованной земле, покрытой редкой травой. С каждым ударом сердца Дженнак чувствовал, как где-то глубоко внутри, стиснутый клеткой ребер, начинает поднимать голову разъяренный ягуар; вот пасть его раскрылась, лязгнули клыки, и жаркий выдох зверя словно выплеснулся наружу оглушительным воплем.

– Ай-ят! Ай-ят!

Он никогда не думал, что способен издавать такие звуки! Он никогда не знал, что может так ненавидеть! Гораздо сильнее, чем Эйчида, когда тот пустил ему кровь…

Подумав о тайонельском сахеме, он вспомнил и кое-что еще. Пусть голова будет холодной, учил Грхаб; пусть гнев перельется в мышцы, пусть пылает на кончиках твоих клинков, но голова должна быть холодной, а глаз – острым, как у сокола, прянувшего на добычу… Пытаясь обуздать бушевавшего под сердцем ягуара, Дженнак закусил губы. Внезапно море серых перьев, колыхавшихся на макушках тасситов подобно завесе Великой Пустоты, расступилось перед ним; на безумно краткий миг он увидел частокол Фираты и скорчившиеся под ним тела в кожаных куртках, втоптанные в кровавую грязь лестницы, и копья с бычьими хвостами, разрубленные топорища, изломанные щиты… Виденье мелькнуло и исчезло; серые перья опять маячили перед ним подобно некошеному лугу. Еще раз испустив боевой клич, Дженнак, словно ожившая статуя из кости и железа, врезался в толпу тасситов.

Он не помнил, долго ли длилась эта схватка на склоне фиратского вала, не знал, скольких степняков сразили его клинки; он не слышал их стонов, не чувствовал боли, когда нож или лезвие топора царапали кожу у локтя или на запястье; он не видел, как валятся враги под ударами Грхаба. Он бил – бешено, с яростным ликованием – но голова оставалась ясной и холодной; лица и фигуры нескончаемой чередой проплывали перед ним, вздымались топоры, потом исчезали, падали на землю, остывая в холодеющих руках. Казалось, сам Хардар вселился в него – древний бог войны, хвостатый, рогатый и клыкастый соперник Шестерых, учивших лишь благородству и милосердию. Но тут, на валах Фираты, не существовало ни милосердия, ни благородства – лишь серые травы смерти, что никли под клинками Дженнака.

Он очнулся, лишь ощутив на своих плечах могучие руки Грхаба. Наставник тряс его, что-то кричал, но прошло время нескольких вздохов, пока Дженнак начал различать слова; они казались разрывами громовых шаров, стучавшихся в виски.

– Ну, балам, хватит! Хватит! – повторял Грхаб, словно клещами стискивая его плечи. – Хватит! Клянусь секирой Коатля, тут больше некого убивать!

– А этих?.. – Меч Дженнака протянулся к воинам в серых перьях, что сгрудились внизу, у стены барака. Копейщики резервных таркол, пустив в ход дротики и двузубые пики, поражали их издалека, стараясь не попадать под удары тасситских топоров.

– Этим недолго осталось жить. – Грхаб стянул шлем и почесал в затылке. – Так что побереги силы, балам… Придет другой день, и все начнется сначала.

– Твое слово – слово истины, сеннамит. – Подошедший Аскара воткнул клинок в землю. Из длинного пореза на его щеке сочилась кровь, но санрат не обращал внимания на рану. – Придет другой день, и третий, и четвертый, а дерьмодавы будут все так же щелкать зубами у наших стен. Слишком уж их много… – Аскара задумчиво глядел, как копьеносцы внизу приканчивают последних прорвавшихся в крепость тасситов. – Да, слишком их много, а нас слишком мало. Мало людей, мало воды, мало пива, мало пищи, и совсем нет горючего масла…

Дженнак окончательно пришел в себя и, бросив взгляд на бурые волны степного воинства, что медленно откатывались от стен Фираты, поворотился к ее валам и частоколам.

– Мало людей, мало воды… – протянул он. – А чего у нас много, Аскара? Чего в избытке?

Санрат наконец заметил, что по щеке его струится теплый ручеек. Плюнув в ладонь, он небрежно размазал кровь и произнес:

– Вот стрел у нас хватит, светлый господин. Кончатся свои, так вонючки подбросят… Хвала Одиссу, этого добра у них полные возы! Значит, мы можем сидеть за валами и стрелять. В точности как велел твой брат, доблестный наком Джиллор.

Дженнак коснулся своей закованной в панцирь груди, дунул на пальцы.

– Во имя Шестерых, Аскара! Ты – настоящий воин! Ты не боишься ни врагов, ни ран, ни смерти, и ты любишь войну. Ведь так?

– Да, светлорожденный. Но что же здесь удивительного? Я сесинаба, из рода старого Кайатты… а в Книге Повседневного недаром сказано: коль шесть поколений твоих предков ловили птиц, ты и во сне услышишь шелест крыльев.

Санрат усмехнулся и начал спускаться с вала.

* * *

– Если сражаться бесполезно, торгуйся; если торговля не задалась, отступи; если не можешь отступить, собирай черные перья – так, кажется, говорят кейтабцы? – Квамма сперва оглядел бесконечный тасситский лагерь, потом – заваленный мешками ров, обломки обгоревших лестниц, разбросанные тела с перьями кречета в волосах. – Что ж, перьев тут у нас хватает, хоть не черных, так серых, – мрачно заключил он.

Облизнув пересохшие губы, Дженнак кивнул. С того внезапного штурма, который стоил Фирате четверти ее гарнизона, прошло шесть дней, и были они нелегкими. Как и предсказывал Аскара, колодец не мог обеспечить водой даже уменьшившихся числом защитников, а речка, струившаяся чуть ли не в половине полета стрелы, казалась совершенно недоступной. После заката степняки копошились на ее берегах и у горы, по другую сторону укрепления, пытаясь осторожно прорубить тропу сквозь заросли тоаче; их приходилось отгонять стрелами, и хотя каждую ночь на ядовитых шипах оставалось полсотни трупов, воды в Фирате это не прибавляло. Особенно страдали раненые, которым выдавали шестую часть мерной тыквы в день; здоровым доставалось вдвое меньше.

Тасситы больше не атаковали. Вероятно, им требовалось время, чтобы привести в порядок лестницы, починить щиты и прочее снаряжение, без коего за Фирату пришлось бы рассчитаться слишком дорогой ценой. Два-три раза в день орды всадников, то отанчей, то хиртов, себров или кодаутов, кружили под стенами, пускали огненные стрелы. Возможность пожара становилась все более реальной – колодец обмелел, и драгоценной воды не хватало, чтобы смачивать прикрывавшие изгородь кожи. Правда, была моча и дерн, которым обложили нижние концы бревен.

Время от времени Дженнак видел вражеского вождя в высоком уборе из перьев, разъезжавшего на пепельно-сером скакуне. К его удивлению, перья были белыми и принадлежали редкостной породе соколов, той же самой, что считалась символом одиссарских владык. Убор, однако, отличался от его собственного и того, который носил отец. В их знаках власти перья были собраны в высокий и плотный султан, крепившийся к серебряному обручу с чеканным солнечным диском или лунным полумесяцем; у тассита же была расшитая кожаная повязка, охватывавшая виски и затылок. Густо натыканные в нее перья походили на огромный хохолок белоснежного попугая из дебрей Р’Рарды.

Как-то раз тасситский полководец, окруженный щитами телохранителей, подъехал ближе, и Дженнак разглядел его обожженное степным солнцем лицо с прямым носом и пухловатыми губами. Цвет глаз различить не удалось, но они будто бы выглядели более светлыми, чем у остальных степняков; впрочем, это уже не имело значения. Какое-то шестое чувство подсказывало Дженнаку, что перед ним человек светлой крови, произошедший от того же божественного корня, что и он сам. Являлись ли они дальними родичами? Безусловно! Никто из жрецов, даже Познавшие Тайну, не ведал о родственных связях меж шестью богами; они могли быть братьями или чужими друг другу, но Вещие Камни о том умалчивали. Однако за полторы тысячи лет кровь Великих Уделов изрядно перемешалась, и Дженнак не сомневался, что теперь его предком можно считать не одного лишь хитроумного бога удачи. Пожалуй, Унгир-Брен, порывшись в древних архивах Храма Записей, сумел бы выяснить, скольких девушек из рода Мейтассы привезли в Серанну, чтобы уложить в постели одиссарских владык… Верным являлось и обратное; а значит, этот светло-рожденный тассит приходился Дженнаку родичем – может быть, в пятом или десятом колене.

Сей факт, однако, не значил ничего или почти ничего. Потомки богов заботились о чистоте крови, ибо она даровала долголетие, но кому нужна долгая жизнь без власти и подобающей ей сетанны? Лучше день прожить ягуаром, чем год – обезьяной… Власть же, как и могущество, богатство, сила, определялась населенными землями, а также контролем за торговлей; и если земель в Эйпонне пока что хватало, то владычество над торговыми путями, особенно проходившими вдоль побережья Ринкаса, уже являлось источником раздора. В спорах за них не имело значения, кто чей родич.

Очнувшись от невеселых мыслей, Дженнак оглядел свой крохотный форт. На трех его валах расположились дежурные группы арбалетчиков; люди выглядели уставшими и мрачными, лица их посерели, губы потрескались. Остальные спали в тени бревенчатых хижин или развлекались игрой в фасит, лениво подбрасывая палочки, но без азартных криков и споров, без веселой перебранки, как половину месяца назад. Вианна, скорее всего, вместе с целителями обихаживала раненых – их насчитывалось человек шестьдесят, и большинство бы выжили, если б не урезанный водный рацион. При сильной потере крови нужно много пить…

Квамма все еще разглядывал наполовину заваленный ров; Грхаб, уперев в землю свой посох, застыл, словно монолитная статуя с лицом, высеченным из темного гранита; Аскара, уставившись немигающим взглядом на солнце, что-то высчитывал, загибая пальцы. По левой его щеке тянулась длинная царапина, нос заострился, и даже костяная рукоять клинка торчала над плечом не так задорно и вызывающе, как прежде.

– Еще десять дней до того, как подойдет господин наш Джиллор… – пробормотал он. – Мы могли бы продержаться… наверняка могли бы, не будь этих пожирателей грязи так много…

– Тысяч пятнадцать, я полагаю, – щека Кваммы дернулась. – А ты, милостивый господин, – тут он повернулся к Дженнаку, – упоминал, что их будет не больше трех.

– Так говорилось на Круге Власти, – Дженнак пожал плечами.

– Говорилось? Кем говорилось?

– Фарассой, моим братом. Он получил донесение… Я думаю, от Иллара, своего лазутчика.

– Странно! Этот Иллар – опытный человек. Клянусь хитроумием Одисса, он знает и прерию, и тасситов! Разве он мог так ошибиться?

Лицо Дженнака окаменело. Теперь, на шестой день после внезапного штурма, мысли его пришли в равновесие, и он мог бы, пожалуй, разрешить недоумения Кваммы. Вряд ли Иллар ошибся; другое дело, что сказал Фарасса… Его одутловатое лицо с насмешливой ухмылкой возникло перед Дженнаком словно знак судьбы, готовой свершиться над Фиратой, над ним самим и всеми его людьми, попавшими в западню. Ибо теперь он ясно сознавал, что очутился в капкане – в настоящем капкане, откуда вытащить его мог только Джиллор. Семьсот бойцов смогли бы отстоять Фирату от трехтысячной орды, но степь извергла такое воинство, с которым не справиться и самому Джиллору!

О чем лучше не поминать при санратах и Грхабе, подумал Дженнак; нельзя, чтобы они лишились последней надежды. Но что делать, что же делать? Он потер висок, ощутив под пальцами пульсирующую жилку; прижав ее, он подождал, пока не успокоится сердце. Голова должна быть холодной… Неплохой совет, и лучшего Грхаб дать не мог – в конце концов, учитель был всего лишь воином, а не накомом.

А Квамма, санрат? Что он там сказал? Если сражаться бесполезно – торгуйся, иначе – отступи или умри… Губы Дженнака невесело скривились. Он не мог отступить – тасситские всадники догнали бы его отряд через половину кольца времени. И он не мог бежать с Виа и Грхабом, бросив своих людей на пороге Чак Мооль! Его честь, его сетанна наследника была бы погублена – и навсегда! Быть может, этого и добивался хитроумный Фарасса?

Отступи или умри… Но он не хотел умирать! И, отойдя на несколько шагов, Дженнак воззвал к Одиссу: вразуми, Ахау! Как многие люди Эйпонны, исповедававшие кинара, учение Шестерых, читавшие Чилам Баль и слушавшие наставления жрецов, он догадывался, что обращаться с просьбами к богам нелепо и бесполезно, ибо воля Кино Раа, включая и самого Провидца Мейтассу, лишь отражала веления Судьбы. Боги существовали не для того, чтобы молить их о чем-то – кроме, быть может, милости к умершим; с богами человек держал совет, и само их существование – мудрых и сильных! – дарило смертному уверенность, укрепляло и поддерживало на крутых тропах жизни. Аххаль Унгир-Брен говорил, что боги обитают не только в Чак Мооль, но и в человеческом сердце, и в человеческом разуме; быть может, они всего лишь олицетворяли совесть, мудрость, терпение, стойкость и любовь?

Этого Дженнак не знал, но помнил, что богам угодны песнопения. И, не меняя позы, прислушиваясь к себе самому, он затянул гимн без слов, подражая шуму леса, колеблемого ветрами, журчанью ручья, птичьему крику, рокоту прибоя, плеску волн. Он пел едва слышно, но звуки, издаваемые им, возвращались, будто бы отраженные эхом; Одисс со своими собратьями что-то нашептывал ему, подсказывал некую мысль, еще неясную, но спасительную. Сообразив это, Дженнак вознес безмолвную хвалу Шестерым и вышел из транса.

Квамма и Аскара о чем-то спорили. Прислушавшись, он сообразил, что речь идет об Илларе-ро, лазутчике: Квамма предлагал закопать его в землю по шею, Аскаре казалось более разумным распять Иллара на стене барака, как поступали в лесных поселках с ягуарами-людоедами и всякой хищной тварью, воровавшей скот. Впрочем, санраты всего лишь отводили душу– без кивка наследника никто не рискнул бы прикончить одного из людей Фарассы. Но поводов для такого повеления не имелось. Кто докажет вину шпиона? И кто возьмется утверждать, что глава Очага Барабанщиков скрыл от Джиллора нечто важное? Действительно, всадников в степи что звезд на небе… Разве можно их счесть? И, в конце концов, в день первой атаки на Фирату хиртов было меньше трех тысяч…

Позорное бегство или смерть! Или одно, или другое! Мысль эта вновь молотом застучала в голове, и Дженнак не сразу сообразил, что же подсказывает ему Ахау, Одисс-прародитель. Была ведь и третья возможность – та, что заключалась в словах Кваммы. Слова эти произнес санрат-хашинда, но речение принадлежало кейтабцам, а в их премудростях всегда упоминались либо корабли, либо торговля. Торговля! Если сражаться бесполезно, торгуйся… Торгуйся, благородный наследник Одисса! Торгуйся и хитри, ибо с каждым выигранным днем брат Джиллор подходит все ближе и ближе. Быть может, он уже преодолел стремнины Отца Вод…

Дженнак повернулся к своим санратам, все еще изобретавшим казни для лазутчика Иллар-ро. Некоторое время он не без интереса следил за их спором, невольно поражаясь людской фантазии, потом с решимостью произнес:

– Хватит! Когда обезьяна спорит с попугаем, оба они достаются на обед ягуару! Ты, Квамма, вспомни, что говорил сам в День Ясеня, когда появился этот шилукчу. Ты сказал воистину мудрые слова: если бы мы и узнали, сколько тасситов бродит в степи, это не прибавило бы нам ни единого копья! Пусть будет, что будет… Все в руках Шестерых!

– Да свершится их воля! – дружно ответили санраты, и даже сумрачный Грхаб беззвучно шевельнул губами.

– Пусть свершится, – кивнул Дженнак. – Но не надо забывать, что боги помогают тем, кто не ленится шевелить мозгами.

Санраты уставились на него, словно на сочный плод ананасного дерева. Наконец Квамма нерешительно пробормотал:

– Должны ли мы понимать так, милостивый господин, что ты придумал нечто? Некую хитрость, что выведет нас из тени Коатля на свет Арсолана?

– Разумеется. – Он произнес это с уверенностью, которой не испытывал на самом деле. – Разумеется, Квамма. Мы вступим в переговоры.

Отблеск надежды на лицах санратов погас.

– Пожиратели грязи понимают лишь язык стрелы да копья, – буркнул Аскара. – Какие могут быть с ними переговоры?

– С ними – никаких, – подтвердил Дженнак. – Я потолкую с их вождем, с тем, кто носит перья белого сокола. Он человек светлой крови.

– О! – Брови Аскары изогнулись, точно два тасситских лука. – То-то мне показалось, что кожа у него посветлее, чем у остальных дерьмодавов… Конечно, двое светлорожденных могут потолковать! Нас бы он и слушать не стал.

– Не стал, – мрачно ухмыльнулся Квамма. – Ну и что? Толкуй хоть до месяца Ветров, это дела не изменит! Всякому ясно, что мы по самые брови сидим в бычьей заднице!

– Вот тут ты не прав, Квамма, – заметил Дженнак. – Нам не надо толковать до месяца Ветров, ибо брат мой Джиллор доберется до Фираты гораздо раньше. – Он заметил одобрительную улыбку, скользнувшую по лицу Грхаба, и приободрился. – Попробуем выиграть время и вступим в переговоры за день до новой атаки. Вы, Квамма и Аскара, вы оба опытные воины. Так скажите, когда ее ждать?

Санраты переглянулись, потом в сотый раз оглядели тасситский стан, широким полумесяцем раскинувшийся в степи. Оттуда доносился надсадный рев быков, грохот и стук; десятки повозок, уминая огромными колесами трапы, подвозили неошкуренные древесные стволы с ближайши холмов. Можно было поставить птичье перо против серебряного чейни, что у пожирателей грязи скоро будет по две лестницы на каждого защитника Фираты.

– Пожалуй, завтра они еще будут рубить деревья, а не наши головы… и в День Орла тоже… – Квамма покосился на Аскару. – Как ты считаешь, шелудивый койот?

– Ты прав, толстый керравао. Ударят в День Сокола или в День Попугая… Куда им спешить? Про войско накома Джиллора они не знают, зато догадываются, что у нас мало воды. Один жалкий колодец на пять сотен здоровых и полсотни раненых! Ясно, лучше подождать, пока мы не ослабеем от жажды, пока не будут готовы лестницы, и помосты, пока боги не отступятся от нас.

– Чтоб Сеннам завел тебя во тьму! – Квамма с возмущением сплюнул. – Разве боги могут от нас отступиться?Они всегда на стороне правых! В Книге Повседневного сказано: тот, кто обороняет свой очаг, подобен благородному соколу, нападающий же…

Дженнак оставил их препираться у частокола и спуститься вниз. Ему внезапно захотелось взглянуть на Вианну, убедиться, что с ней все в порядке, что она по-прежнему хлопочет в хогане раненых. Темные подозрения Грхаба были здесь ни при чем; он не верил, что кто-то из воинов может причинить вред женщине наследника. Он просто хотел ее видеть.

И мысли о ней были куда приятнее дум о предстоящей встрече с потомком Мейтассы.

* * *

Дженнак натянул сапоги, потом облачился в тунику; простеганная полотняная ткань обтягивала грудь, словно рыбья кожа. Вианна, приподнявшись на локте, следила за ним тревожными глазами.

Он приладил набедренные щитки и застегнул ремни. Нижний край изогнутых овальных пластин, сделанных из панцирей молодых черепах, прикрывал колени, верхний почти доходил до ягодиц; вдоль каждой тянулось два прочных стальных гребня, защищавших от рубящего удара клинком или топором. Ноги Дженнака напоминали теперь забранные в кость, кожу и металл колонны; казалось невероятным, что под этой скорлупой скрывается мягкая и уязвимая плоть.

Воинский доспех меняет человека, думал молодой наком, застегивая пояс. Нагим он беззащитен как червь, но в доспехе, с шипастыми браслетами на запястьях, с клинком и копьем становится опасным, как ягуар. Обнаженный, жаждет любви; покрытый железом и костью, несет гибель. Две стороны одного целого, нерасторжимые, точно лезвие и рукоять меча. Защелкнув боевые браслеты, он взялся за панцирь. На его отшлифованной поверхности чистым серебряным цветом сияли стальные накладки, у левого плеча был искусно гравирован маленький сокол с полуоткрытым клювом, посередине доспех усиливал круглый щиток с острием. Привычной тяжестью панцирь лег на спину и грудь, полотняная туника под ним зашелестела. Дженнак кивнул Вианне:

– Помоги, чакчан.

Она торопливо вскочила, принялась затягивать шнуровку; тонкие пальцы девушки скользили по гладкой холодной кости. Тут, в Фирате, ее возлюбленный носил не ласкающие кожу шелковые шилаки, а воинскую сбрую; облачение же в боевой наряд ничем не напоминало прежние милые игры, которые они затевали по утрам в своем хогане.

Дженнак поднял наплечник, топорщившийся шипами, словно выпуклая спина краба. Края его выдавались над плечами, делая их еще мощней и шире, высокий ворот прикрывал шею и затылок, вниз свисали ремни, похожие на бурые ленты водорослей, – их полагалось закрепить в кольцах, приклепанных к панцирю. Когда Вианна справилась с этим, он перебросил крест-накрест перевязи с мечами и взял в руки шлем, увенчанный головкой сокола.

– Сейчас я его не надену, – Дженнак сунул шлем под мышку, прижав локтем. – Достань белые перья. Тасситач должно быть ясно, кто желает говорить с их вождем.

Когда Вианна, привстав на цыпочки, водрузила ему на голову убор из соколиных перьев, Дженнак почувствовал слабый запах меда и цветов – тот же самый, что окутывал его ночами, едва они опускались на ложе. Здесь, в осажденной крепости, где воды хватало лишь на то, чтобы смочить горло, от тела его возлюбленной все еще струились ароматы благословенной Серанны. Это казалось чудом, но это было так; женская тайна, которую не постичь мужчинам, предпочитающим лить воду в жадные глотки, а не на кожу.

Да, пахло от нее по-прежнему приятно, но лицо осунулось, а под глазами залегли темные полукружья теней. Дженнак, погладив девушку по щеке, вздохнул.

– Не надо было брать тебя сюда, Виа…

Она отмахнулась, легким движением руки взбила пышный султан перьев.

– Ах, мой повелитель, ты снова говоришь пустые слова, а они бесполезны, как молитвы, в которой просят богов о милости. Разве я не счастлива? Я тут, рядом с тобой, дни мои полны, и этого никто не изменит… ни боги, ни люди, ни… – Она внезапно смолкла и подтолкнула его к выходу. – Ну, иди, мой зеленоглазый! Грхаб ждет тебя.

«Что ж, верно, – думал Дженнак, шагая вслед за своим телохранителем к валу. – Все верно! Ты здесь, со мной, и этого никто не изменит – ни боги, ни люди, ни арсоланка, с которой мне придется когда-нибудь разделить ложе. Ибо прошлое неподвластно даже Мейтассе!»

Он поднялся к частоколу, где уже поджидали санраты, и махнул рукой. На вышке грохнул барабан; сообщение передавалось закрытым кодом, что применялся обычно для связи между Великими Очагами. И в Фирате, и во всем тасситском лагере понять его могли лишь два человека – тот кто начертал на клочке бумаги условные значки, и тот, кто внимал сейчас их воплощению в звуки. Они складывались в гулкую рокочущую мелодию и служили таким же ясным и неопровержимым свидетельством происхождения Дженнака, как его зеленые глаза. Равный желал говорить с равным.

Ему пришлось ждать не более трети кольца. От шеренги тасситских палаток отделилось темное облачко, поплыло над выгоревшими травами, распалось на маленькие фигурки всадников; приблизившись на сотню шагов, они замерли – словно стая птиц на бурых валунах. Потом один из степных воинов поднял древко с бычьими хвостами и помахал им в воздухе.

– Лестницу! – велел Дженнак.

В молчании они спустились вниз, перебрались через ров и встали, поджидая небольшую группу спешившихся тасситов. Их также было четверо: вождь в уборе из белых перьев и длинном, расшитом серебряной нитью плаще, еще два воина в украшенных бисером накидках – возможно, сахемы отанчей или кодаутов, и охранник, широкоплечий массивный мужчина с секирой в руках. Когда до одиссар-цев осталось тридцать локтей, сахемы и страж замедлили шаги, потом сели на землю, скрестив ноги; вождь выступил вперед. Плащ его распахнулся, и Дженнак увидел два кривых клинка атлийской работы, висевших у пояса. Зрачки предводителя тасситов напоминали льды горных вершин – такие же холодные, прозрачно-зеленоватые, слегка поблескивающие на солнце. Резкие складки у рта, твердый подбородок и сурово сведенные брови говорили о том, что привычка повелевать родилась на свет раньше этого человека.

Потомки Одисса и Мейтассы глядели друг на друга, стиснув пальцы на рукоятях клинков; степной ветер трепал белые перья над их головами, сверкали пластины доспехов, искрилось серебром оплечье плаща, мечи казались продолжениями рук. Наконец тассит принял позу внимания, предписанную киншу, и, почти не разжимая губ, бросил:

– Я – Оротана, родич Коконаты. Ты кто?

Он говорил на майясском, священном языке Юкаты, коим владели жрецы и светлорожденные всех Велики Очагов, а также многие другие люди – и воины, и глашатаи, и лазутчики, и купцы. Последние, правда, предпочитали кейтаб, универсальное наречие странствующих и торгующих. Но сейчас речь шла о делах жизни и смерти, так что язык кейтабцев, который Дженнак знал в совершенстве, был бы неуместен и оскорбителен.