332 500 произведений, 24 800 авторов.

Электронная библиотека книг » Михаил Ахманов » Другая половина мира » Текст книги (страница 11)
Другая половина мира
  • Текст добавлен: 21 сентября 2016, 21:02

Текст книги "Другая половина мира"


Автор книги: Михаил Ахманов






сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 30 страниц) [доступный отрывок для чтения: 11 страниц]

Нет, этот ночной бой на валу совсем не походил на схватку с Эйчидом! Багровыми языками металось пламя факелов, враги лезли по лестницам и веревкам, темным душным потоком перехлестывали через частокол, ревели, визжали и выли, потрясая топориками на длинных рукоятках, падали, стонали, умирали… На жутких их лицах в боевой раскраске метались, корчились тени, и выглядели они подобно ночным демонам – полуголые, окровавленные, ненасытные… Нет, в этом сражении не было ни красоты, ни достоинства, ни чести, как в поединках мастеров клинка и копья, и больше всего оно походило на бойню. Солдаты Одиссара, прикрываясь щитами, резали, рубили и кололи, и их наком тоже рубил и колол, сек податливую человеческую плоть, разбивал черепа, уродовал тела, посылал свои тайонельские клинки, словно косы в траву. Они потемнели от крови, сделавшись словно бы тяжелей, но этот первый признак усталости скользил мимо сознания Дженнака.

В какой-то миг на него наскочили трое; лезвия их топоров метались вокруг подобно готовым ужалить змеям. Он оборонялся, не в силах изловчиться и нанести удар, – эти степные воины действовали слишком стремительно, и, убив одного, он неминуемо попадал под топор другого. Но вдруг над плечом его мелькнул железный шест – словно копье, посланное в цель, – и один из противников рухнул наземь с развороченной грудью. Левый клинок Дженнака по рукоять погрузился в живот другого, хлынула кровь, тассит согнулся, выронив топор, и тут последний из оставшихся в живых метнул свое оружие. Лезвие его лишь слегка царапнуло шлем с головкой сокола – Грхаб успел перехватить топорище и с презрительной гримасой отшвырнул в сторону. Посох сеннамита приподнялся, попал тасситу между ног, подбросил в воздух, и воин, перелетев через изгородь, с жутким воплем канул в темноту.

– Клыки Хардара! Не скоро ты ляжешь на женщину, бычий помет! – Мрачное лицо Грхаба озарилось усмешкой.

Дженнак огляделся. Похоже, все было кончено: солдаты внизу добивали прорвавшихся степняков, стрелки у бойниц снова взялись за арбалеты, копьеносцы сноровисто перезаряжали им оружие. Кое-кто из них метал горшки с маслом, подпаливая фитили от факелов, но Аскара рявкнул, чтобы перестали зря тратить дорогое зелье, и языки пламени под стеной опали. В частоколе, перекрытом мокрыми шкурами, дымились, догорая, тасситские стрелы, на кровлях хижин тоже можно было разглядеть огненные точки, но никаких признаков пожара Дженнак не замечал.

На вал к нему поднялся Квамма, с другой стороны подошел Аскара с гигантским мечом в руках. Атлийский, мелькнуло в голове Дженнака; только в Стране Гор делали такие клинки с серпообразными широкими лезвиями, похожими на луну в ущербе.

– Сотню тут положили, не меньше, – Аскара обвел довольным взглядом заваленный мертвыми телами склон насыпи. – Да еще вдвое больше внизу… Бессмысленная атака! У этих вонючек бычье дерьмо вместо мозгов.

– Как сказать, – Квамма покачал головой. – Теперь они знают, сколько нас, знают, что в Фирате нет воинов Очага Гнева в тяжелых доспехах…

– …и знают, что мы с охотой наколем их на копья, – продолжил Аскара. – Кончай болтать, ощипанный керравао! Лучше скажи, никто не пытался прорваться со стороны реки?

– Нет, облезлый койот. Все было спокойно, как во время благодарственного Вечернего Песнопения. Думаю, и с севера тоже. – Квамма поднес ладони ко рту и крикнул: – Орри! Эй, Орри, тебе пришлось стрелять? Иди сюда! Наком ждет!

Кентиога возник из темноты и, почтительно сложив руки у груди, доложил милостивому накому и своим начальникам, что к северу от крепости никто не замечен и стрелять ему не было нужды. Сказал он это с явным неудовольствием, поигрывая свисавшей с запястья шерстяной рукавицей и с каким-то странным выражением посматривая на Дженнака. Но, возможно, виной тому были лишь ночные тени да пламя факелов, развеваемое ветром.

Дженнак склонился над трупом тассита с распоротым животом. Пахло от него навозом, дымом и давно не мытым телом; поморщившись, он напомнил себе, что Страна Степей – не Серанна, изобильная водами, и не Хайан, где каждый житель, купец ли, ремесленник или простой слуга, утром ополаскивает лицо и грудь, а вечером лезет в водоем. Тасситы, судя по запаху, мылись редко или не мылись вообще.

Зато этот мертвый воин не пожалел трудов, чтобы выглядеть пострашнее. Он был нагим до пояса, на груди его перекрещивались две широкие полосы, намалеванные охрой, плечи охватывали полосы поуже, извивающиеся, словно змеи. Лицо раскраской напоминало череп: глазные впадины густо зачернены, черное обведено желтым, черный овал вокруг губ, все остальное – белое, как выскобленная кость. Тассит был ужасен в смерти: глаза его закатились, меж приоткрытых губ торчал прикушенный язык и пузырилась кровавая пена; страшный след тайонельского клинка тянулся наискосок от ребер до паха. Так не похоже на благородную кончину Эйчида, подумал Дженнак и выпрямился. Санраты уже покинули его, пошли по валам, скликая своих людей и подсчитывая потери; воины зажигали новые факелы взамен сбитых в свалке, раненые шли к колодцу, где начали трудиться лекари, кое-кто из стрелков Кваммы с любопытством разглядывал убитых степняков и их оружие – топорики, ножи и небольшие, сильно изогнутые луки.

Грхаб ткнул мертвого тассита сапогом в бок:

– Хватит на него глазеть, балам. Пойдем к себе, отдохнем, выпьем пива и успокоим твою женщину. Если она еще жива, – мрачно добавил он.

– Что с ней могло случиться? – сказал Дженнак, чувствуя, как внезапно похолодело в груди. – Тасситы не добрались до бараков, а этот Орри, который так тебе не по нраву, стерег северный склон холма.

Однако он торопливо стал спускаться вниз, сопровождаемый ворчаньем Грхаба – мол, и тасситы увертливы, как змеи, и стрел они набросали достаточно, и этот Орри шустрый парень, глаз синице проткнет в темноте… да, шустрый и подозрительный, а Фирата мала, переплюнуть можно, и всяк тут на виду, если только не сидит, как велено, за бревенчатой стеной…

Вианна там и сидела – не столько с испуга, сколько повинуясь воле своего владыки. Два воина дежурили у входа, третий, постарше, расположился внутри в позе почтения – ладони сложены перед грудью, голова опущена – и тешил дочь Мориссы побасенками, которых всякому ротодайна было известно великое множество. При виде Дженнака и Грхаба он поклонился и исчез; Вианна же, смочив губку, принялась обтирать лицо и забрызганные кровью руки возлюбленного. Похоже, она хотела убедиться, что он цел и невредим.

Дженнак коснулся губами ее глаз и подмигнул Грхабу:

– Пива, учитель?

– Нет.

– Как нет? Ты же сказал: успокоим твою женщину, – тут Вианна метнула на Грхаба благодарный взгляд, – отдохнем, выпьем пива…

– Я хотел увести тебя с валов. Вокруг тьма и суета, а ты торчишь у самого факела, словно мишень для стрел. Запомни, балам: ты – светлорожденный, так побереги свои непрожитые дни. А потому не садись спиной ко входу в хоган, избегай толпы и после боя будь там, где положено накому.

– Это где же? – спросил Дженнак, глазами показывая Виа на кувшин с холодным пивом.

– Со своими санратами и телохранителями, а не среди воинов. – Грхаб, не выпуская из рук посоха, присел на корточки, сделавшись ростом чуть пониже Вианны. Она поднесла ему полную чашу, и сеннамит, поколебавшись, принял ее.

– Ну, я выпью… А ты, – толстый палец уставился на Дженнака, – точи клинки!

После боя Дженнаку хотелось пить; облизнув пересохшие губы, он через силу улыбнулся.

– Значит, ты, телохранитель, будешь пить, а я, наком, – чистить оружие? Где же справедливость, наставник!

– Справедливость в том, что мой посох точить не нужно, и в том, что ты – наком, а я – простой воин, и еще в том, что сейчас придут твои санраты – сказать, скольких дерьмодавов мы прикончили и каковы потери.

– Санраты… Они-то здесь при чем?

Грхаб шумно отхлебнул хмельного.

– Придут санраты, – повторил он, – и увидят: наком не пьет, наком не обнимает свою женщину, наком занят делом – чистит свои клинки. Клянусь тремя хвостами Хардара, они удивятся и возрадуются, что у них такой вождь! А ты им скажешь… Что ты им скажешь, балам? – Оторвавшись от чаши, сеннамит уставился на Дженнака. Тот ответил растерянным взглядом.

– Ты им скажешь так: если в полдень битва, точи меч на рассвете. Хайя!

Мощная длань Грхаба протянулась к дверному проему, и Дженнак увидел, что небо над восточной стеной Фираты начало сереть.


* * *

Утром тасситская орда снялась и откочевала куда-то, скрывшись с глаз, растаяв среди кустарника и травы, – или, быть может, затаилась среди холмов, что обступили маленькую крепость. Воины занялись делом: проводили в Чак Мооль павших, сожгли их тела, закопали прах в южной стене насыпи, посвященной, по обычаю, заступнику Арсолану. Потом они вышвырнули за изгородь трупы врагов, собрали трофеи, натаскали в цистерну воды из реки; Дженнак же точил оружие и вел поучительные беседы со своими санратами. Два дня прошли спокойно, на третий из прерии прибежал человек.

На вид он казался сущим пожирателем грязи – такой же невысокий, сухощавый и смуглый – но Аскара встретил его как давнего знакомца, провел на площадь к колодцу и пояснил, что Иллар-ро – лазутчик, один из немногих охотников шилукчу, умевших ездить на тасситских скакунах. По словам санрата, Иллар изредка появлялся в крепости, оставляя шифрованные донесения, которые следовало тут же передавать на восток. И в этот раз охотник сунул Аскаре клочок кожи с условными значками, после чего на вышке загрохотал барабан. Дженнаку не понадобилось много времени, чтобы узнать код и догадаться, что Иллар – человек Фарассы.

Впрочем, в том не было ничего предосудительного; все шпионы относились к Очагу Барабанщиков и занимали в нем весьма почетное положение. Разумеется, не такое, как потомки благородных родов, что отправлялись посланниками в Великие Уделы, и не такое, как судьи, разбиравшие споры меж родовой знатью, купцами, иноземцами и простым людом; однако лазутчики считались гораздо выше гонцов, которые доставляли указы сагамора в одиссарские селения и города, оглашая их на площадях. Большинство таких искусников, добывавших сведения для Фарассы в чужих землях, сами являлись уроженцами этих земель, падкими на одиссарское серебро, но были среди них и люди вроде Иллара, способные рядиться хоть в перья попугая, хоть голубя, хоть гуся. Сам Иллар-ро, по правде говоря, походил на слегка ощипанного степного стервятника, но что поделаешь, все тассйты были такими.

Передав послание, охотник сложил у низкой стены сенота свой мешок, колчан со стрелами и лук в налучнике из коры, уселся перед наследником и егосанратами в почтительной позе, выпил просяного шебу и доложил, что в прерии бродят целые полчища дикарей. Ему пришлось бросить своих быков и уйти в холмы, чтобы не попасться на глаза тасситским всадникам: собралось слишком много племен, и обычная уловка – выдать себя перед тоуни за отанча, а перед отанчами за кодаута – могла привести прямо к столбу пыток.

Аскара выслушал лазутчика, велел подлить ему хмельного и заметил, что воинство, от коего бежал Иллар-ро, попыталось штурмовать Фирату в День Пальмы, в ночное время, но было отбито с изрядными потерями и изгнано с позором в степь. Охотник принялся дотошно выспрашивать насчет раскраски воинов, количества перьев в волосах, узоров на топорищах и поясах, формы ножей и наконечников стрел. Наконец Квамма вызвал Орри Стрелка и распорядился принести трофейный лук с колчаном. Увидев их, Иллар оскалил зубы в усмешке.

– Ха! Хирты! Эти торопливые голодранцы! – Он поддел пальцем тетиву и презрительно скривился: – Сплетена из женских волос, а не из жил. На колчане – охряные и белые ромбы… стрелы тоже выкрашены охрой… вот, посмотри, мой наком. – Охотник продемонстрировал стрелу Дженнаку. – Хирты, точно! Самые бедные из всех восточных Кланов, а потому и самые жадные! Я-то видел других.

– Кого? – сразу помрачнев, спросил Аскара.

– Отанчей и себров. А с ними – всадников из Срединной Прерии, что несли на копьях по два бычьих хвоста.

Аскара помрачнел еще больше. Скользнув взглядом по Квамме и Орри, который с интересом рассматривал тасситский лук, он повернулся к Дженнаку и пояснил:

– Эти, с двумя хвостами на копьях, воины самого Ко-ко’наты. Умелые бойцы, светлорожденный! Да и отанчи не хуже… Раньше они нас не трогали – от Фираты до их кочевий дней десять пути.

– Четырнадцать, – уточнил охотник. – Но все, милостивые господа, когда-нибудь случается в первый раз.

– Значит, и отанчи эти в первый раз отведают одиссарского железа, – заметил Квамма; потом, подмигнув Аскаре, ткнул его в тощий бок: – Что приуныл, облезлый койот? Если в полдень битва, точи меч на рассвете, как говорит наш наком! Точи свой меч! Таким огромным клинком, как у тебя, можно выпустить кишки всем пожирателям грязи отсюда и до Западных гор!

Но Аскара словно не слышал подначки. Насупившись, почесывая костлявое плечо, он с задумчивостью уставился на облака в высоком светлом небе и огненный зрачок Арсолана, пылавший над степью. Взгляд его скользил над крышами бараков, поросшими травой, над возвышением насыпи и бревенчатым тыном, над плотными зарослями колючего кактуса, словно санрат пытался разглядегь полчиша всадников на рогатых скакунах, что торопились к стенам его крепости. Наконец он спросил:

– Сколько их?

Иллар уклончиво усмехнулся:

– Кто сочтет звезды на небе, господин?

– Их больше, чем этих хиртов? – Аскара пнул колчан с оранжевыми и белыми ромбами, валявшийся на земле.

– Уж всяко не меньше…

– Точнее, ты, сын черепахи! – Лицо санрата налилось кровью, он с угрозой занес над головой лазутчика кулак. – Говори! И помни, кто перед тобой! Наш наком и наследник Удела Одисса!

– Если у тебя свербит в ухе, милостивый господин, не надо чесать под мышкой. – Покрытое пылью лицо Илла-ра насмешливо сморщилось. – Я сказал все, что видел, все, что было мной написано и что передали твои барабанщики. Клянусь благоволением Мейтассы!

– Плохо же ты глядел, падаль! – Кулак Аскары метнулся вниз, но Дженнак придержал руку санрата.

– Дареному попугаю не заглядывают в клюв, – спокойно произнес он. – Теперь мы знаем, что в степи бродит орда, – чего же еще? Может, их пять тысяч, может, десять… Что от этого изменится? Брат мой Джиллор придет с войском не раньше Дня Камня или Глины, а до того мы должны защищать Фирату. Не так ли, санрат?

Квамма хлопнул себя по мясистым ляжкам.

– Внимание и повиновение! Мудрые слова, мой наком, мудрые слова! Если бы мы и проведали сейчас, сколько дерьмодавов бродит в прерии, это не прибавило бы нам ни единого копья! Пусть будет, что будет. Все в руках Шестерых!

– Да свершится их воля! – Повернувшись к лазутчику, Дженнак кивнул на пестро размалеванный колчан: – Выходит, у каждого тасситского Клана есть свои знаки? Как в Серанне в старые времена?

– Да, мой повелитель, – охотник почтительно сложил руки перед грудью. – Есть знаки, такие же, как наши. Одни украшают обувь иглами ежей, другие плетут пояса из змеиных шкур, третьи втыкают в волосы перья куропаток – и все они по-разному раскрашивают лицо, тело и оружие. Вот стрела хиртов, цвета охры… – он потянул из колчана стрелу. – Такая же у отанчей, но с черным кольцом посередине древка, и наконечник на ней плоский, не граненый. Себры, те…

Дженнак слушал его и постепенно начинал понимать, что этот охотник-шилукчу, этот неказистый, грязный, прокаленный степным солнцем человек воистину является знато– ком из знатоков. Он говорил на двух десятках тасситских наречий, он знал, где и когда кочуют восточные Кланы, он мог с тысячи шагов отличить дикого быка от прирученного скакуна, он ведал, как степняки вьщельшают шкуры, как плетут циновки, как заквашивают молоко. И он умел прятаться среди травы, в холмах и распадках, на берегах ручьев и редких озер, и даже в полупустыне, где только колючие кактусы тянули к небу свои искривленные ветви. Странно, что такой искусник не сумел счесть тасситских воинов!

Решив поразмыслить о том на досуге, Дженнак сказал:

– Раз у каждого из племен своя одежда и свое оружие, они легко отличат чужака. Ты обмолвился, Иллар-ро, что перед тоуни выдаешь себя за отанча, а перед отанчами за кодаута… Но всякий, бросив взгляд на твой лук, на твои нож и пояс, на твою обувь, легко разоблачит обман.

На смуглом лице охотника промелькнула лукавая усмешка.

– Люди – разные, мой господин. И даже здесь, в степи, все больше таких, кому нравятся луки отанчей, пояса себров, обувь хиртов, а ножи так и вовсе одиссарские. Тут, – он похлопал по лежавшему рядом плотно набитому мешку, – много всякого добра… стрелы десяти племен, краски, перья, сбруя, украшения… Если я захочу стать отанчем, то стану им, хотя бы в глазах тоуни. – Он снова усмехнулся. – Вот только лук я не меняю. Лук я сделал сам, мой светлый господин, и против него тот, что в руках твоего таркола, простая палка.

Иллар покосился на хиртский лук, небольшой, сильно изогнутый, с волосяной тетивой, и скорчил презрительную гримасу. Похоже, это задело Орри; он хмыкнул, с угрюмым выражением уставился на лазутчика и пробормотал:

– Для шилукчу всякий лук плох.

– Но из этого, почтенный таркол, не попадешь в глаз быку и с пятидесяти шагов! Клянусь мощью Тайонела! – Иллар склонил голову, как подобало при упоминании бога земной тверди. Вероятно, он знает не одни лишь барабанные коды, но и киншу, решил Дженнак.

Рука Орри легла на колчан с оранжевыми и белыми ромбами.

– Койот, раскрасивший шкуру охрой, не превратится в ягуара, – буркнул он, натягивая тетиву. – Лук, плохой для шилукчу, хорош для кентиога.

Свистнула стрела, впилась в один из столбов, что поддерживали сигнальную вышку, и Квамма с Аскарой одобрительно закивали головами. Видно, опытные воины догадывались, куда целил таркол, но Дженнаку сие было неведомо. Поймав его вопрошающий взгляд, Орри пояснил:

– Там сучок… не больше бычьего глаза… и шагов до столба – шестьдесят.

– Отличный выстрел, таркол! Кентиога и впрямь стреляют лучше шилукчу! – Охотник сокрушенно развел руками и поинтересовался: – Неужели ты никогда не промахиваешься?

– Никогда!

Иллар-ро оглядел Орри Стрелка с ног до головы и, почтительно приложив к груди грязную пятерню, произнес:

– Я, в общем-то, тоже.


* * *

Лазутчик не солгал – у западного одиссарского рубежа бродили не только воины хиртов. Вероятно, этот Клан, первым напавший на Фирату, подчинялся некой общей стратегии, заранее разработанной и согласованной, а не слепому порыву жадности или ненависти. Располагай Аскара лишь отрядом своих стрелков, хирты могли бы, пожалуй, ворваться в крепость или настолько ослабить гарнизон, что ему не удалось бы отбить следующую атаку. Подобного не случилось; и, заплатив жизнями трех сотен воинов, хирты выяснили, что оборона Фираты крепка, людей в ее стенах много, но все – легковооруженные, без прочных костяных доспехов, больших щитов и длинных копий с древками из железного дерева, которыми можно остановить скакунов. Разумеется, то, что стало известно вождям хиртов, знал теперь и предводитель всего степного воинства.

Оно затопило прерию в День Ягуара, благоприятствующий битвам, внезапным нападениям, сокрушительным атакам и штурмам крепостей. Дженнак, стоявший со своими санратами на вершине насыпи, с невольным трепетом взирал на лавины всадников, что вздымались над горизонтом, как волны прилива у стен одиссарского дворца; с угрожающей неторопливостью они текли по степи, наползали на Фирату, и перед этой ордой ее валы и частоколы, ее рвы и башни, и вся сила и мужество ее защитников казались ненадежными и жалкими, словно форт был сейчас подобен муравейнику под стопой великана.

На сигнальной вышке тревожно забил, зарокотал барабан, посылая на восток весть о нашествии. Пожалуй, к вечеру она долетит до Джиллора, но что тот сможет сделать? Хмурить брови да сжимать кулаки в бессилии… Вряд ли он ответит, вряд ли пожелает открыть место, где находятся его войска. Но они, пожалуй, еще не успели перебраться через огромную реку, а это значило, что помощь придет лишь спустя половину месяца. Только через пятнадцать дней! К тому времени Фирата станет грудой земли, камней и обугленных бревен…

Дженнак посмотрел на восход солнца. Мысли его летели сейчас вслед рокочущим звукам, неслись от одной сигнальной вышки к другой, стлались над пустынной дорогой, что вела к берегам Отца Вод. Там, на плодородной равнине у реки, маис поднялся уже до колена… Там золотились стены круглых тростниковых хижин, там, около пристаней и складов, вставали первые торговые города, там жили хашинда и кентиога, ротодайна, шилукчу и сесинаба – одиссарцы, люди Пяти Племен, его народ. Скотоводы и рыбаки, вольные охотники и земледельцы, ремесленники и купцы… Его люди! И он знал, что должен защитить их. Так повелевала его сетанна, и так гласил Кодекс Чести светлорожденного потомка Одисса.

– Великий Ахау! – взмолился он. Потом, на мгновенье прикрыв глаза, попробовал узреть грядущее, но тьма Чак Мооль была непроницаема. Дженнак не увидел ничего; а когда приподнял веки, перед ним по-прежнему расползались волны всадников на огромных рогатых скакунах, покачивались копья, реяли по ветру бычьи хвосты и белые полотнища на шестах, украшенных орлиными перьями. Сколько бойцов было в этом воинстве? Не две тысячи и не четыре… скорее – пятнадцать или двадцать… И впервые он с замиранием сердца подумал, что даже Джиллор не сумеет одолеть такую силу.

Тасситы ехали, растянувшись широким фронтом. Несомненно, их предводители были знакомы с окружающей местностью и расположением одиссарской цитадели: в тысяче шагов от нее длинная шеренга всадников выхлестнула три зубца, нацеленных на Фирату и проходы у реки и холмов. Как объяснил Иллар, посередине двигались отанчи и люди из Клана самого Коконаты – этих, правда, оказалось не слишком много; с севера наступали себры и кодауты, воинов же южного отряда Дженнак опознал сам. Хирты, полуголые, в охристой раскраске, с небольшими луками и колчанами, полными стрел! Издалека он не мог разглядеть их физиономий, но живо представил себе выбеленные щеки и лоб, черные круги вокруг рта и глазниц, что делали лица воинов подобными черепам. Прочие Кланы выглядели не так ужасающе и были лучше вооружены: у всех щиты, копья и бумеранги, у некоторых – одеяние вроде одиссарской туники, но не из простеганной хлопковой ткани, а из бычьей кожи. Шлемов не носил никто, но над головами приближавшихся всадников развевались перья. Перьями и бронзовыми бляхами была убрана и упряжь их скакунов – огромных, мохнатых, устрашающих.

За тремя колоннами, в которых насчитывалось тысяч десять воинов, двигалась остальная часть орды; за ней – море волокуш и возов на гигантских колесах, стада быков и верховые погонщики. Обоз занимал вдвое больше места, чем все воинство, и, оглядев его, Дженнак решил, что тасситы изготовились к долгому походу. Судя по всему, они не собирались разбивать лагерь до первой попытки штурма и все необходимое для атаки приготовили заранее. Он видел, что по бокам среднего, самого крупного, отряда неторопливо тащутся открытые телеги с лестницами, помостами и мешками с землей; на некоторых были навалены большие кожаные щиты, способные прикрыть сразу троих.

Разглядев эти возы, Квамма протяжно свистнул и ухмыльнулся:

– Не сесть ли нам на циновку трапез, мое счастье? – сказал ягуар обезьяне. Я – с краю, а ты – в почетном месте, посередине, на блюде… – Он повернулся к Аскаре. – Ну, что будем делать, старый койот? С блюда нам, кажется, не слезть!

Аскара, пребывавший последние дни в непрестанном возбуждении, теперь успокоился; похоже, вид врага был для него лучшим лекарством.

– План прежний, – сказал он, лаская потертую рукоять меча.

– У твоих людей большие самострелы, значит, будете прикрывать фланги. Ты – с юга, а этот твой Орри – с севера. Его кентиога знатные стрелки; вот пусть и стреляют, и чтобы ни один из дерьмодавов не ушел! Со мной будет три сотни человек, у тебя и у Орри – по полторы, а сотню оставим в запасе… – Аскара нерешительно взглянул на Дженнака: – Может быть, мой наком, ты примешь команду над резервным отрядом?

Дженнак оторвался от созерцания вражеских орд. На этот раз он был облачен в полный доспех: плотная куртка, панцирь с шипастыми наплечниками, набедренники и высокие сапоги с остриями на носке и пятке. Костяной шлем, упрочненный широкими стальными полосками и увенчанный головкой сокола, казался отлитым из серебра; предплечья охватывали боевые браслеты, пояс из гладких стальных пластин стягивал талию. В этом снаряжении Дженнак походил на статую из кости и железа – как и Грхаб, стоявший рядом.

Вытянув руку, он коснулся плеча Аскары:

– Боец в доспехе стоит десяти воинов, а здесь всего двое таких – я и мой наставник. Мы будем биться на валу, санрат.

– Но…

– Хайя! Я сказал! – В голосе его проскользнули властные отцовские нотки, и Аскара склонил голову.

– Тогда больше не о чем толковать, – буркнул он, ожидающе поглядывая на своего накома.

– Внезапно Дженнак сообразил, что тут, в Фирате, он – старший, и воины ждут напутственного слова от потомка богов. Клинки его будто бы сами собой вылетели из ножен, и с губ сорвалось:

– Одисс! Одисс! Во имя Шестерых!

– Да свершится их воля! Да будет с нами их милость! – прошелестело над маленькой крепостью.

Квамма сбежал с вала, свистом и движениями рук направляя дополнительные тарколы к южной и северной стене. Сотня копейщиков осталась у цистерны и колодца, на маленькой площади, куда выходили дверные проемы четырех бараков; Дженнак разглядел и трех солдат, что охраняли Вианну. Свидятся ли они сегодня? – мелькнула мысль. Затем он повернулся к шеренгам наступавших тасситов и забыл о девушке.

Средний отряд продвигался к крепости неторопливо и был еще недосягаем для стрел; над фланговыми же колоннами вдруг прокатился знакомый протяжный клич – «Хар-ра! Хар-ра!» – и тысячи всадников сорвались с места. Дженнаку почудилось, что под ударами раздвоенных бычьих копыт загудела земля; два бурых мохнатых потока накатывались справа и слева, будто мутные воды из болот Серанны в сезон дождей. Огромные головы скакунов были опущены, рога уставлены вперед, бока, покрытые клочьями свисавшей до земли шерсти, вздувались, подобно кузнечным мехам, широкие лбы таранили воздух. В них, в этих огромных и яростных чудишах, самых крупных из тварей Срединных Земель, не было ничего величественного, благородного, внушающего восхищение или восторг; одна сокрушительная мощь, покорная детям Мейтассы. Бурым ураганом мчались они по равнине, подминали кустарник, вытаптывали травы, и казалось, что эту лавину не остановят ни реки, ни горы, ни крутой склон насыпи.

«Почему Провидец дал им эту злую силу? – мелькнуло в голове у Дженнака. – Лучше бы научил копать колодцы, сеять маис и разводить сады…» Но, быть может, не все находилось во власти бога, даже такого мудрого, как Мейтасса. И боги вынуждены применяться к обстоятельствам… Дженнак припомнил побасенку Унгир-Брена – о том, как Одисс Хитроумный искушал вождей кентиога, – и покачал головой.

Хирты – не меньше двух тысяч всадников – ворвались в проход меж речным берегом и южной стеной форта. Теперь Дженнак слышал низкий глухой непрекращдющийся бычий рев – первые скакуны поранили ноги и бока о колючки тоаче и теперь оседали вниз, на крупы, или вертелись волчком, не слушаясь понуканий наездников. Вдруг к этим громыхающим звукам добавилось жужжание стрел, и рев стал еще яростней; мудрый Квамма распорядился целить не в воинов, а в бычьи ляжки, лбы и шеи. Умелый солдат мог выпустить стрелу из арбалета за время трех вздохов, а люди Кваммы были достаточно опытны и хладнокровны – и, вдобавок, вооружены большими самострелами. Снаряд, выпущенный из такого оружия, не терял убойной силы на расстоянии четырехсот шагов, а в двухстах пробивал насквозь толстые бычьи черепа, которые и топором не всякому под силу расколоть. Вскоре от южного вала до реки громоздились бурые туши, неподвижные или бешено молотившие воздух ногами; одних быков поразили стрелы, другие корчились, подыхая от яда колючих кактусов. Пробраться сквозь этот заслон верхом было совершенно немыслимо, и уцелевшие хирты, остановившись, с гневным воем принялись пускать стрелы.

Что творится на севере, Дженнак не мог разглядеть – как и во время первого нападения, он выбрал позицию около юго-западной вышки. Северный проход был чуть поуже, зато и нападающие казались более искусными воинами – они скакали по двое на гигантских быках, первый всадник правил и прикрывался большим кожаным щитом, второй стрелял. У них были высокие прически и пышные уборы из перьев степных коршунов, но к какому Клану относятся эти бойцы, к себрам или кодаутам, Дженнак не знал. Иллар, лазутчик, который мог бы разъяснить сей вопрос, остался с Аскарой в противоположном углу маленького укрепления и сейчас, очевидно, состязался в меткости с Орри Стрелком.

Но главное было впереди. Хоть воинский опыт Дженнака измерялся немногими днями, он понимал, что тасситы жаждут не только прорваться в долину, к тракту, ведущему на восток, но и сковать боем часть гарнизона Фираты. Сейчас добрая половина ее защитников, не жалея сил, пыталась удержать проходы, и он надеялся, что искусные стрелки Кваммы справятся с этим, положив среди зарослей кактуса и хиртов, и кодаутов с себрами, и их рогатых скакунов. На вершине рукотворного холма, за бревенчатой изгородью, люди Кваммы были почти неуязвимы для тасситских стрел и бумерангов – и совершенно бесполезны, когда в атаку на западный склон ринется самый крупный из вражеских отрядов.

До отанчей и их повозок оставалось уже не более трехсот шагов, и, повинуясь команде Аскары, стрелки принялись за дело. Над стеной теперь царили вкрадчивый шорох шерстяных рукавиц, скользивших по упругим стержням, отрывистые стоны тетив и визг метательных снарядов; иногда раздавались крики и ругань тарколов, подбодрявших своих бойцов. Барабан на сигнальной вышке перестал греметь – видно, донесение было окончено, – и за спиной Дженнака слышался лишь негромкий металлический перезвон и гул голосов: топтавшиеся у колодца воины резерва обменивались впечатлениями.

Тасситский отряд перешел на рысь, потом в галоп, не слишком быстрый, чтобы телеги поспевали за всадниками. Стрелы одиссарцев производили изрядное опустошение в их рядах, но атакующих было слишком много; пестрой волной они прихлынули к краю рва, забрасывая его мешками с землей. Затем поверх легли сколоченные из досок помосты, передние воины спешились и, прикрываясь большими щитами, выставив вперед лестницы, бросились к валу. Не менее трех тысяч, прикинул Дженнак; и еще столько же остались в седлах, забрасывая защитников крепости потоком стрел. Он обнажил клинки; их тяжесть и холодный блеск вселяли уверенность.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю