332 500 произведений, 24 800 авторов.

Электронная библиотека книг » Михаил Ахманов » Другая половина мира » Текст книги (страница 10)
Другая половина мира
  • Текст добавлен: 21 сентября 2016, 21:02

Текст книги "Другая половина мира"


Автор книги: Михаил Ахманов






сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 30 страниц) [доступный отрывок для чтения: 11 страниц]

Джеданна расправил пергаментную полоску и взялся за перо.

ГЛАВА 4
Месяц Света – со Дня Пальмы до Дня Керравао. Фирата

Насыпанный из земли и камней холм в три человеческих роста, с крутыми откосами; перед ним – глубокий ров, на нем – частокол из наскоро ошкуренных бревен; нижние концы их вкопаны в насыпь, верхние, для защиты от огненных стрел, прикрыты влажными шкурами. Ров и бревенчатая изгородь смыкаются квадратом со стороной в три сотни шагов; по углам – невысокие вышки, в восточной стене прорезан вход – узкая щель, сейчас заваленная камнями. Внутри периметра стоят четыре длинные хижины, тоже из бревен, с кровлями, выложенными дерном, – казармы и склады; меж ними – площадка, на которой виднеются бортик колодца и большая цистерна для воды.

Фирата…

Надежное место, подумал Дженнак; не слишком красивое, но надежное. Безусловно, строители этой маленькой крепости знали свое дело: она торчала в самом узком месте долины, словно кость в горле. Правый ее фланг прикрывал крутой склон горы, с другой стороны бурлил и пенился поток – противоположный его берег тоже был обрывистым, недоступным для всадников. До обеих этих возвышенностей насчитывалась сотня длин копья – дистанция прицельной стрельбы из самострела; левее крепости, к речному берегу, и правее, к горному склону, шли плотные шеренги кактусов тоаче, высоких, прочных и с ядовитыми шипами – почти неодолимое препятствие для стремительно мчащихся скакунов, да и для пеших воинов тоже.

Дженнак знал, что холмы и невысокие горки тянутся с севера и юга от крепости на довольно значительное расстояние; кое-где через них можно было перебраться, но только пешим ходом, без быков, фургонов и волокуш. Эта созданная природой стена надежно ограждала поросшую лесом холмистую равнину от прерии и всадников на рогатых скакунах. Равнина уходила к востоку, к берегам Отца Вод, поглощавшего по дороге к морю тысячу рек, речек и ручьев; необозримые же степи простирались на запад, до горного хребта, что подпирал небо. За ним тоже текли реки, зеленели леса, вздымались стены и башни городов, жили люди – несчетное количество народов и племен, селившихся в горах, среди холмов или на океанском побережье. Но те края казались Дженнаку столь же далекими, как и, лежавшая к восходу солнца.

Он стоял у западного частокола, разглядывая лагерь тасситов, темневший широким полукругом в двух полетах стрелы. Оба санрата, Аскара и Квамма, были рядом; позади высилась мощная фигура Грхаба – словно башня, в тени которой пристроилась Вианна. На ней, как и на мужчинах, был боевой доспех, самый маленький, какой только нашелся в войсковых кладовых. Ее шея и руки, розово-смуглые, гладкие, казались особенно нежными по контрасту с грубой бычьей кожей нагрудника; из-под легкого шлема струился водопад шелковистых локонов. На подвижном личике девушки страх сменялся любопытством и любопытство – страхом; все вокруг было таким чуждым, угрожающим – и в то же время чарующе удивительным и непривычным! Она молчала, бросая робкие взгляды то на Дженнака, то на стан кровожадных степняков, то на одиссарских солдат в кожаных нагрудниках и шлемах с алыми перьями, сидевших у амбразур.

– Сегодня они не нападут, – сказал Аскара, начальствующий над фортом и двумя сотнями стрелков пограничной стражи. Сухопарый, длинноногий, обожженный степным солнцем, он походил на журавля, напялившего слишком просторное оперение – кожаный доспех висел на нем, словно на распялках. Но Аскара, санрат из знатного рода сесинаба, прослуживший в войске без малого тридцать лет, не выглядел смешным: глаза его поблескивали холодно и остро, а меч, необычайно широкий и тяжелый, висел за спиной – так, что единым движением можно было и обнажить его, и рассечь противника от шеи до паха. Потертая рукоять этого грозного оружия раскачивалась где-то у правого уха санрата; Вианна поглядывала на него с ужасом, а Грхаб – с откровенным любопытством. Видно, телохранитель пытался угадать, скольким тасситам и атлиицам пустил кровь сей клинок за долгие годы.

– Нет, сегодня они не нападут, – повторил Аскара, и коренастый упитанный Квамма, второй из вождей маленького воинства Дженнака, согласно кивнул. Наследнику оставалось лишь положиться на мнение столь опытных мужей, хотя он не понимал, отчего бы тасситам и не напасть – они стояли под Фиратой вторые сутки и за ночь хорошо отдохнули. Грхаб, похоже, заметил его недоумение; огромный, как скала, затянутый в доспех из черепашьего панциря, с шипастыми браслетами на обеих руках, он склонился к Дженнаку и пробурчал:

– Гляди, балам, лестниц-то у этих дерьмодавов нет. Ни лестниц, ни помостов, а без них как переберешься через ров и залезешь на стену?

Про себя Дженнак отметил, что последнее время учитель вроде бы держался с ним почтительнее. Правда, онне сделался для Грхаба ни повелителем, ни милостивым господином, однако не был уже и пареньком. Грхаб выбрал нечто среднее – балам, ягуар; так обращались к воину, любому воину, без различия возраста и чина. Иногда Дженнак гадал, чему обязан таким уважением. Вряд ли победе над тайонельцем, скорее – долгому и трудному пути, который они проделали из Хайана в Фирату. Как оказалось, непросто вести в поход воинство, даже столь небольшое; наком-предводитель должен был все знать, все уметь и обо всем позаботиться, от охраны лагеря на ночевках до места для выгребных ям и содержимого солдатских котлов. Он старался изо всех сил, и мрачный сеннамит, очевидно, был доволен своим учеником.

– Я слышал, они бросают веревки из кожи с крюками. – Дженнак, приставив ладонь ко лбу, разглядывал вражеский лагерь, скопище конических шатров и волокуш с припасами. Там царила лихорадочная суета, пылали костры, метались люди, надсадно ревели круторогие быки. Таких зверей он еще не видел; огромные и косматые, они совсем не походили на сеннамитский скот или на более мелкую одиссарскую породу. Казалось, к этим чудовищам и приблизиться-то страшно, но тасситы мчались на них сломя голову. Издалека каждый воин напоминал крошечный бурый степной вихрь.

– Верно, они мечут на стену веревки с крюками и лезут вверх, как стая обезьян, – на правах старожила пояснил Аскара и ухмыльнулся, заметив, как поежилась Вианна. – Однако, мой благородный повелитель, мы держим оборону в крепком месте, и людей у нас достаточно, чтобы стрелять, колоть и обрезать крюки. Нет, прав твой человек – сначала они свяжут лестницы, а потом полезут на стены. Думаю, – сакрат прищурился. – через день, не раньше. – Он обвел взглядом своих стрелков, тосковавших у бойниц, и воинов Кваммы, развалившихся внизу, в тени бараков, словно прикидывая, на что годны эти люди. Вдруг глаза Аскары хищно блеснули, а рука потянулась к клинку. Посматривая то на заскучавших одиссарцев, то на шумный тасситский лагерь, он предложил: – А может, ударим ночью? Мои воины лазают по веревкам не хуже пожирателей грязи. Возьмем четыре сотни, спустимся вниз и наколем вонючек на копья!

Предложение выглядело соблазнительным. Тасситов, подступивших к форту, оказалось не так уж много – тысячи две, как подсчитал в первый же день методичный Квамма, и были они, судя по отощавшим скакунам и оборванной одежде, из каких -то бедных родов, что пасут стада в самых засушливых местах. Насколько Дженнак мог разглядеть, эти смуглые тощие дикари почти все ходили полуголыми, в кожаных штанах и сапогах из невыделанных шкур; шлемы и панцири им заменяли боевая раскраска да перья в грязных волосах. Против такого воинства даже одиссарская легкая пехота, обученная драться в правильном строю, была что молот против травы. Длинные копья с двумя зубцами, прочные щиты, доспехи, топоры с широкими лезвиями, арбалеты, стрелявшие железными шипами, плюс отличная выучка… Пожалуй, четыре сотни умелых бойцов взяли бы вражеский лагерь, ибо у тасситов, кроме луков, небольших метательных топориков и ножей – да еще наглости – не было ничего.

– Нет, неверно! – оборвал себя Дженнак. Не оружием, не числом и не боевым искусством брали эти степные воины – скакунами! Повсюду в Эйпонне путешествовали в одноосных колесницах, в повозках и в санях, и каждый народ, каждое племя на севере и юге знало, на какого зверя набросить ярмо или тягловую шлею. По большей части, на быка или ламу; но в Ледяных Землях, как рассказывал Унгир-Брен, в сани запрягали собак, оленей и еще каких-то животных, похожих на оленей, но более рослых и сильных, с разлапистыми рогами. Никто, однако, не пытался ездить верхом – никто, кроме людей прерии, коих Мейтасса, на горе прочим племенам, обучил некогда этому искусству. Было ли ведомо Провидцу, что сеет он семена зла? Ибо кто мог выдержать атаку диких всадников на огромных косматых диких скакунах? Разве что бойцы из Очага Гнева, закованные в тяжелые доспехи, вооруженные тяжелыми мечами и копьями длиною в девять локтей…

– Мы не спустимся с холма, – твердо произнес Дженнак, и Вианна, стоявшая поодаль от мужчин, облегченно вздохнула. – Посмотри! – Он вытянул руку, показывая на отряд раскрашенных охрой всадников, патрулировавших тасситский стан. – Люди малы ростом и с плохим оружием, но звери огромны и сильны. Нам против них не устоять. Ни копья, ни арбалеты, ни доспехи не спасут.

– Внимание и повиновение! – произнес Квамма. – Наш наком сказал мудрые слова. С этим косматым зверьем, пожалуй, лучше воевать из крепости.

– С быками? Ха! – Аскара насмешливо сощурился. – Мало, что ль, мы их постреляли… и диких, и тасситских… Но светлорожденный прав: если навалится тысяча или полторы всадников, наши копьеносцы все полягут. Поэтому я и предлагаю ударить ночью, когда Арсолан будет взирать на мир не солнечным, а лунным оком. Слезем вниз, ворвемся в их стан, порубим и поколем дерьмодавов, спалим обоз… Ночью всаднику тяжко биться; ночь – время темное, разбойное.

Дженнак размышлял; искушение было велико. Подкрасться к лагерю, перебить часовых, ударить – победа сама свалится в руки… Великий Одисс, Ахау! Грозный Коатль, владыка Чак Мооль! Первая в жизни победа! При этой мысли кровь застучала в его висках, но в памяти тут же всплыли слова наставника: голова должна оставаться холодной. Припомнилось ему и другое.

– Брат мой Джиллор, – произнес он, – велел обороняться и ждать его войско. Обороняться и ждать! Не лезть на рога тасситских скакунов, сидеть за частоколом, стрелять, метать дротики и горшки с горючим маслом. – Дженнак сделал паузу. – Так что мы останемся здесь, ибо нам надо не перебить тасситов, а удержаться в своих стенах. – Он стукнул кулаком по краю бойницы и, вспомнив отца, добавил: – Хайя! Я сказал!

– Перебить пожирателей грязи и есть самый лучший способ удержаться в Фирате, мой милостивый господин, – буркнул Аскара, но Квамма с одобрением кивнул.

– Верховный наком Джиллор дал мудрый совет. На высокой насыпи, за рвом и частоколом, наши люди будут целы, ночная же вылазка обойдется в полсотни человек. К тому же кто знает этих вонючек… Сейчас их столько, а ночью может оказаться втрое больше. Недаром сказано: вороват, как кейтабец, хитер, как тассит.

– Ладно! – Аскара скривился и с сожалением огладил костяную рукоять меча. – Колодец меня беспокоит, – заметил он, переводя разговор на другое. – Моих двести, да вас полтысячи… Места тут засушливые, а воды не слишком обильные. Может не хватить. А пива у нас осталось десять горшков, да и то прокисшее!

– Брат мой Джиллор подойдет через двадцать дней, – сказал Дженнак. – Я думаю, сейчас он уже в десяти-двенадцати переходах от Отца Вод.

– Да, но ему надо еще переправиться через реку! Она широка, как пасть голодного каймана…

– Мы оставили ему корабли, шесть тридцативесельных галер. И поселенцы с обоих берегов уже вяжут плоты. Наком наверняка не станет медлить и ждать, пока переправится все войско, а пошлет к нам свои сотни в крепких доспехах, с прочными щитами… Вот тогда мы и ударим! Хоть днем, хоть ночью!

– Разумные слова, – произнес Квамма после недолгого молчания. Он был ветераном, примерно одних лет с Аскарой, но с тасситами имел дело впервые – сражался с атлийцами во времена южных походов Фарассы, а после завоевывал торговые порты на западном побережье, Фарассу, как выяснилось по дороге, он не любил, но к Джиллору относился с восторженным почтением, считая его великим полководцем, накомом накомов. Видно, ему льстило, что молодой наследник не поддается соблазнам и готов точно следовать указаниям брата. Дженнак почти физически ощущал, что его сетанна в глазах -Кваммы тяжелеет с каждым сказанным словом.

– Может, и хватит воды… – пробормотал Аскара, с сомнением посматривая на колодец. – Засуха наступает, – пояснил он, – а тут, на краю степей, месяц Света больше похож на месяц Зноя. Река уже обмелела… Я потому и хотел сделать вылазку, покончить быстрей с осадой.

– Торопливый койот бегает с пустым брюхом, – сказал Квамма.

– Осторожный керравао находит смерть не на арене, а в котле, – парировал Аскара. После этого обмена любезностями санраты ухмыльнулись друг другу и заговорили о том, где сложить горшки с горючим маслом и вязанки стрел, куда поставить копейщиков, а куда – стрелков, кто из тар-колов будет дежурить ночью и у кого из них глаз острей и слух тоньше. Наконец Аскара заметил, что не худо бы каждый день передавать сообщение барабанным боем, дабы наком Джиллор, приближаясь, был в курсе ситуации. Это показалось Дженнаку разумным; он велел подать гладко оструганную дощечку и углем набросал на ней строчки из треугольников, кружков и крестиков. Знаки эти, определявшие длительность удара, являлись общепринятым войсковым кодом, который Дженнак знал наизусть. Аскара кликнул первого из своих тарколов, вручил ему разрисованную письменами доску, и вскоре на юго-восточной вышке зарокотал барабан.

Дженнак, в сопровождении Виа и Грхаба, спустился вниз, к площади. Наступило время дневной трапезы; воины, не снимая кожаных доспехов, отложили метатели, топоры да копья и потянулись к котлам. В них кипело густое варево – бобы с мясом, щедро приправленные атлийским перцем. Дженнак отметил про себя: приказать поварам, чтобы приправы клали поменьше; перец, едкий и жгучий, вызывал жажду.

Кое-кто из воинов уже пристроился с чашей у бревенчатой стены, где было попрохладнее; одни вычерпывали деревянными лопатками густую пряную массу, то и дело прикладываясь к рогам с пивом, другие жевали мясо, наколотое на дротик или нож, третьи пялили глаза на Вианну. Никто, однако, не облизывал губ, не хмыкал, не переглядывался и иных непотребных жестов не совершал; глядели пламенно, но с восхищением и подобающей почтительностью. Виа, выросшая в огромной семье сахема ротодайна, была девушкой общительной и по дороге в Фирату перезнакомилась с половиной санры. Примерно половину ее и составляли ротодайна, сбежавшие некогда из-под руки Мориссы; но хоть они и были теперь людьми сагамора, Вианна оставалась для них госпожой, увенчанной перьями, дочерью первого из племенных вождей.

Дженнак шагал мимо сидевших на корточках солдат, направляясь в свою резиденцию накома – две маленькие клетушки в складском строении. Воины насыщались; ха-шинда, его сородичи, ели не спеша, ловко орудуя лопатками и ножами, ротодайна хлебали и жевали с торопливостью, словно оголодавшие волки, немногочисленные кентиога больше налегали на просяное пиво. Взгляд их таркола уперся прямо в Дженнака, потом скользнул к Вианне – мрачный, холодный, как змеиная кожа. Впрочем, все кентиога казались угрюмыми и замкнутыми людьми, разговорить которых могло лишь хмельное; недаром о них в Серанне ходило множество побасенок – вроде той, что поведал старый Унгир-Брсн.

Виа все эти взгляды не смущали. Положив теплую ладошку на запястье Дженнака, она сжала пальцы; видно, когда стан грозных тасситов скрывался за изгородью, ничто не нарушало ее счастья.

– Скажи, мой зеленоглазый, почему этих людей из степи называют пожирателями грязи?

Глаза ее смотрели в лицо Дженнака с полной серьезностью, и он, сдерживая усмешку, спросил:

– А ты не хочешь узнать, почему их называют вонючками?

– Ну, это и так ясно! – Виа сморщила свой изящный носик, принюхиваясь к ветру, что доносил чад тасситских костров и густой запах бычьего навоза.

– Ты видела, как мчатся всадники на рогатых скакунах? Пыль до неба! Те, кто сзади, ее глотают…

Вианна задумчиво покачала головой:

– Нелегкая у них жизнь… Всегда в дороге, всегда скачут куда-то, чего-то ищут… Ни хогана под крышей, ни поля, ни сада, ни бассейна с прохладной водой…

– Было время, и наши племена бродили в лесах, и не было у них ни полей, ни садов, – сказал Дженнак. – Шалаш вместо каменного дворца, ручей вместо водоема, повязка из шкур вместо шелкового шилака.

– Но пришел Одисс, и все изменилось, – подхватила Вианна. Одисс научил Пять Племен строить города, дороги и корабли, сеять маис и просо, делать сосуды из стекла и фаянса, свивать нити из хлопка и шелка… ну, и многим другим вещам. Разве Мейтасса был менее щедр к своему народу?

– Почему же… – протянул Дженнак, не в первый раз удивляясь совпадению их мыслей, – почему же… Ты видишь, с помощью Мейтассы они приручили огромных быков, и теперь эти косматые дикие твари несут на своих спинах людей. Воинов! Тысячи всадников, которых могут остановить лишь залпы стрелков, насыпи крепостей и ядовитый кактус тоаче. Поэтому мы его и сажаем… еще строим стены, копаем колодцы и воюем… Нет мира под звездами, моя чакчан!

– Я думаю, Мейтассе этого не хотелось. Никто из Шестерых не любил воевать, даже грозный Коатль… так написано в Чилам Баль.

Вианна смолкла и нырнула в полумрак маленькой комнатки, их хогана и опочивальни. Дженнак остановился на пороге, вдыхая жаркий полуденный воздух. Пот стекал по его вискам, кожа под толстым нагрудником чесалась, и сейчас он мечтал лишь об одном – окунуться в прохладные речные воды. Вместе с Вианной… Но пока тасситы не уберутся в степь, об этом не стоило и думать.

Подошел Грхаб, поигрывая тяжелым посохом. Его широкоскулое лицо казалось высеченным из темного базальта, на панцире сверкали серебром металлические накладки; шипастые наплечники, шлем с головой разинувшего клюв сокола, боевые браслеты и широкий пояс из стальных пластин делали сеннамита подобным Хардару, рогатому и клыкастому демону войны. В мальчишеские годы Дженнак выслушал немало историй об этом древнем чудище Сеннама, которого боги – все Шестеро! – не смогли ни повергнуть в прах, ни даже потеснить; воины Народа Башен все еще поклонялись Хардару.

– Тебе лучше надеть панцирь, балам, – толстый ноготь Грхаба царапнул кожаный доспех. – Эта тряпка не остановит даже тасситской стрелы. А если уж приложат из арбалета…

– Откуда у степняков арбалет? – Джиннак с недоумением уставился на своего телохранителя.

– А я не про них говорю. – Оглянувшись, Грхаб стащил шлем и поскреб в затылке. – Видел, балам, как этот таркол-кентиога вылупился на тебя? На тебя и твою женщину? Не в первый раз… я еще на корабле замечал.

– Даже койот может глядеть на луну, – сказал Дженнак.

– Но не лязгать при этом зубами!

– Рот у него был закрыт, наставник.

– Не строй из себя недоумка, балам! Ты понял, о чем я говорю. – Утопив конец посоха в огромном кулаке, Грхаб оперся на него подбородком. – Клянусь печенкой Хардара, не нравится мне этот Орри! Если ты не против, я его… – Грхаб притопнул ногой, словно давил назойливого песчаного краба.

– Хочешь, чтобы я велел убить своего таркола? – Дженнак приподнял бровь. – За что? За то, что он косо посмотрел на меня? Или взглянул на красивую девушку?

– Ну, твой это таркол или не твой, о том никому не ведомо, – буркнул Грхаб. – И глядел он не просто так, а оскалив зубы… да, оскалив зубы, хоть пасть у него была закрыта! За этакие взгляды у нас в Сеннаме… – Железный посох Грхаба вонзился в землю на целых две ладони. – Вы, одиссарцы, мягкий народ, не любите убивать, – добавил он со вздохом. – Даже пленных отпускаете из милости, а на арене вместо них дерутся поганые птицы. Может, я все-таки придавлю этого кентиога? А, балам?

– Не надо, – Дженнак коснулся могучей груди великана, закованной в доспех. – Не надо, учитель. Лучше я тоже буду париться в панцире и железе.

Грхаб сокрушенно покрутил головой:

– И ты мягок, балам… слишком мягок… Ты будешь долго жить, так что запомни хорошенько: жизнью правит клинок. И кто первым воткнул его, тот и прав.

– Я запомню, – тихо промолвил Дженнак. – Но сейчас я лучше надену панцирь.

Он лежал в темноте, вытянувшись, плотно сомкнув веки; занавес Великой Пустоты простирался перед ним, плотный, тяжелый и непроницаемый, точно каменная стена. Он не мог нырнуть, не мог прорваться сквозь него, не мог вызвать второе зрение; как всегда, требовался какой-то внешний импульс, какие-то звуки, запахи, напряжение души и тела. Как лязг клинков, когда он сражался с Эйчидом на песчаном берегу, как барабанный бой, под грохот коего ему привиделись Фарасса и Виа… Фарасса в уборе наследника из белых соколиных перьев, и Виа с каплей крови на губах…

Может быть, подумал Дженнак, если он уснет, то щелка в грядущее приоткроется? И он узнает, что случится с ним, с Вианной, с его бойцами и с этой маленькой крепостью на краю безбрежной степи? Увидит Фирату через день или два… или через двадцать дней… Какой? Лежащей в развалинах? Сожженной? Или торжествующей победу?


* * *

Дыхание его сделалось глубоким и размеренным, кожа перестала ощущать холод и жар, мышцы расслабились. Уснуть… уснуть и увидеть…

Он знал, что надежда на это невелика; он еще не умел вызывать по собственной воле то, что хотелось. Видения приходили и уходили, подобные журавлям, что сегодня летят к озеру, а завтра – к реке; иногда они были страшными, иногда – таинственными, но очень редко в них удавалось усмотреть какой-то смысл. Да и тот был темен либо слишком очевиден. Взять хотя бы Фарассу, лениво размышлял Дженнак, уплывая в сон. Фарасса полон мечтами о власти – вот потому и привиделся в белых перьях… возможно, Фарасса злоумышляет против него… наверняка злоумышляет… И что же? Разве второе зрение способно раскрыть его планы? Где и когда он нанесет удар? И какой? Может быть, о том известно Мейтассе, но посылаемые им видения так смутны!.. Лицо Фарассы, костер на площади, и эти корабли с огромными белыми парусами… корабли… корабли…

Загрохотал барабан. Очнувшись, Дженнак вскочил, пытаясь нашарить в темноте клинки и доспехи. Не стоило тушить свечу, но так попросила Вианна. Дома, в уютном дворцовом хогане, она никогда не стеснялась, однако здесь, в окружении семи сотен мужчин, сгрудившихся на крошечном клочке земли…

Барабан продолжал греметь – не мерным рокотом сигнальных кодов, а оглушительным гулом набата. Дженнак натянул кожаную безрукавку и сапоги, защелкнул боевые браслеты, опоясался двумя клинками. Руки совершали привычные движения, голова была ясной, словно он проспал не меньше шести колец; остывший за ночь доспех холодил кожу. Ему попался шлем – легкий, со стальными прокладками. Дженнак отшвырнул его в сторону, затем пальцы коснулись гладкого металла, и раскрытый соколиный клюв двумя иголками впился в ладонь. Ну, если не панцирь, так шлем будет надежным… Дженнак водрузил его на голову и торопливо затянул ремень под подбородком.

В темноте тихо шевелилась Вианна – видно, тоже искала одежду. Он повернулся к ней и сказал:

– Разыщи свечу, чакчан, зажги и сиди здесь. Грхаб пойдет со мной, но тебя будут охранять.

– На нас напали? – К облегчению Дженнака, голос девушки звучал спокойно.

– Да. Оденься, но не выходи, можешь попасть под стрелу. А здесь даже огонь не достанет. На крыше – земля и трава, бревна в стенах, что бочки…

– Иди, мой повелитель, иди. Я останусь здесь, как ты велел.

Дженнак выскочил наружу, едва не налетев на Грхаба; за его спиной раздались удары и взметнулся фонтанчик искр – Вианна нашла-таки огниво. Мимо с тяжелым топотом бежали солдаты. Он схватил первого попавшегося за плечо; воин был высок, почти с него ростом. Ротодайна. мелькнула мысль. Ну, это и к лучшему; пусть стережет дочь своего бывшего вождя.

– Возьми еще двоих, балам. Будете охранять мою женщину. Она вон там, – Дженнак кивнул в сторону огонька, мелькавшего в только что покинутом хогане. – Наружу ее не выпускайте!

– Как прикажешь, светлый господин. – Солдат выкрикнул имена товарищей, и к нему подбежали двое.

Над бревенчатой стеной форта взметнулись огни факелов, по углам зажгли смолу в больших железных котлах. Стало светло, почти как днем, и Дженнак увидел спины воинов дежурной тарколы, согнувшихся у бойниц. Они стреляли; и к ним на вал развернутым строем уже поднимались копейщики. Двойные лезвия длинных пик то серебрились в лунном свете, то отливали алым; над плечами у каждого круглился щит, и казалось, что по склону ползет шеренга странных черепах с остроконечными жалами. Дженнак побежал к валу.

Грхаб, поторапливаясь за ним, неодобрительно пробурчал:

– Где панцирь, балам? Говорил я тебе…

Дженнак отмахнулся. Перед ним – вверху, у самой изгороди, ярко освещенные факелами – замаячили две фигуры: тощая и длинная – Аскары, коренастая и широкоплечая – Кваммы. Санраты то пронзительно свистели, то что-то кричали друг другу, и сквозь барабанный гул он с трудом разобрал:

– Торопливому койоту тоже выпадает добыча! – ревел Аскара.

– Пока ему не продырявят шкуру, – ответствовал Квамма.

– Шкуру с койота тяжелей содрать, чем ощипать керравао!

– Ну, сейчас мы поглядим, кто сохранит волосы, а кто – перья!

Они перебранивались и хохотали, направляя движениями рук и свистом своих бойцов на валы; добравшись до санратов, Дженнак увидел, что три сотни солдат Кваммы занимают оборону с юга, севера и востока. Еще две тарколы плотными четырехугольниками темнели у колодца – видимо, в резерве; остальные уже поднялись на западный вал.

Повернув голову, Аскара вгляделся в лицо Дженнака:

– Видишь, мой господин, мы не решились атаковать, зато вонючки сами пожаловали к нам в гости.

– Кажется, ты говорил, что они нападут лишь через день?

– Говорил. Но у них, наверно, есть свой Аскара, нетерпеливый койот вроде меня. – Зубы санрата блеснули в усмешке. – Если ты не против, повелитель, пусть твой керравао Квамма отправляется на южный вал и следит, чтоб пожиратели грязи не прорвались в долину по речному берегу. А с севера…

– Туда я послал тарколу Орри, – перебил Квамма. – Эти кентиога – отменные стрелки, так что у подножия холма и ящерица не проскочит. – Дождавшись кивка Дженнака, санрат устремился к изгороди, выходившей к реке. – Счастливой охоты, старый койот! – долетел из темноты его голос.

– Побереги перышки, осторожный керравао! – рявкнул в ответ Аскара и поманил Дженнака к бойнице: – Погляди, наком, что они делают… Ну и ловкачи!

– Мимо рва на полном скаку проносились всадники; то один, то другой нырял вниз, сраженный стрелой. Но остальные что-то метали в ров – как показалось Дженнаку, большие мешки. Барабан на сигнальной вышке смолк, и теперь он слышал лишь топот рогатых скакунов, свист стрел да шелест толстых шерстяных рукавиц, скользивших по стержням луков; изредка раздавался гневный глухой рев раненых животных. Тасситы же молчали.

– Что они делают? – Дженнак повернулся к длинному санрату.

– Бросают мешки с землей. Завалят ров в двух-трех местах на ширину пяти копий и полезут на насыпь. – Аскара шевельнул плечами. – Не знаю, чего они добиваются. Их всего втрое больше, чем нас, а без лестниц, больших щитов и превосходства пять к одному Фирату не взять.

– Может, какая-то хитрость?

– Может. Но эту штуку, – Аскара вытянул из ножен свой огромный клинок, – не перехитришь!

Дженнак тоже обнажил оружие и вместе с Грхабом сдвинулся влево, к вышке. У частокола было тесновато; сейчас тут трудились сотни полторы бойцов, да еще столько же стояло внизу, сменив длинные копья на секиры. Стрелки Аскары, согнувшиеся у амбразур, метали стрелы непрерывным потоком – у каждого было по два арбалета, и стоявшие рядом копейщики перезаряжали их. Люди эти, служившие на границе годами, часто сталкивались с тасситскими набегами и имели большой опыт на сей счет.

Дженнак, однако, понимал, что сейчас атакующих стрелами не остановишь: ночью можно поразить цель за пятьдесят шагов, но не за сто. Рукопашная схватка была почти неизбежна.

– Скоро… – пробормотал Грхаб за его спиной. – Скоро полезут, поганые ублюдки… Чтоб Хардар припек им задницы!

Ров был уже засыпан в двух местах, посередине и у самой юго-западной вышки. Темная масса спешившихся тасситов прихлынула к отвесному склону холма в полном молчании. У них были лестницы, но немного, и жерди с набитыми поперечинами; еще Дженнак заметил, что многие воины раскручивают ремни с крюками на концах. Под стеной скопилось уже с полтысячи человек, недоступных для стрелков, остальные смутными тенями маячили где-то за рвом, непрерывно передвигаясь на своих косматых скакунах. Вдруг оттуда долетел протяжный вопль – «Харра! Харра!», сверкнуло пламя, и из темноты понеслись огненные стрелы. Они падали подобно дождю, и каждая несла сразу две смерти – на остром своем наконечнике и на древке, где пылал промасленный жгут соломы. Грхаб притиснул Дженнака к бревнам, прикрывая собственным телом; кто-то на стене вскрикнул, кто-то выругался, но шум перекрыла команда санрата:

– Дротики! Горшки! Поторопитесь, ленивые ублюдки!

– Пусти! – Дженнак попытался вырваться из медвежьей хватки Грхаба, но тот держал крепко. – Пусти, проклятый Хардар!

– Хардар мудр, – пригибая Дженнака к земле, поведал сеннамит. – Он не любит, когда суются под стрелы без панциря. Вот когда дерьмодавы полезут наверх…

Под стеной грохнуло – раз, другой – и Дженнак ощутил едкий запах горючего масла. Масло это являлось не столь губительным, как огненное кейтабское зелье, называемое молниями Паннар-Са, но ожоги от него получались жуткие, и боевой клич тасситов на мгновенье сменился проклятиями и стонами. Дженнак вывернул шею, пытаясь разглядеть хоть что-нибудь, но видел он сейчас лишь клочок звездного неба, нависший над краем бруствера. Внезапно в бревно, в локте от его лица, с глухим чмоканьем впился крюк, затем застучали жерди и лестницы, и, наконец, все звуки вновь перекрыл оглушительный вопль тасситов: «Харра! Харра!» Грхаб откачнулся вправо и рявкнул:

– Вот теперь – руби! Руби, паренек!

Снова паренек, подумал Дженнак, оглядывая стену. Стрелки, отложившие свое оружие, взялись за широкие секиры; за ними, отступив на пару шагов, вздымали древки копьеносцы. Снизу, где находились еще три тарколы, раздались слова команды, и воины ответили на них грозным ревом: «Одисс! Одисс! Ай-ят!»

– Не зевай! – крикнул Грхаб, широко размахиваясь посохом.

Железный шест свистнул, и голова тассита, возникшая над бруствером, словно взорвалась; человек безмолвно рухнул вниз, но на его месте тут же возник новый воин. Дженнак поднял клинки.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю