Текст книги "Последний мужчина"

Автор книги: Михаил Сергеев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 33 страниц) [доступный отрывок для чтения: 14 страниц]

– А как же свобода? Свобода!

– Так и думают их правозащитники, проглотившие объявление родиной сатанизма собственной страны, потому что провозглашают такую систему образцом для других. Опять кумиры. Между прочим, лет двадцать назад в «Литературной газете» было напечатано интервью одного и ныне известного журналиста со жрецом Церкви сатаны. На вопрос: «Что такое сатанизм?» тот ответил прямо: «Это американский образ жизни». Кстати, впрок журналисту слова не пошли. А сползаем мы именно к такому образу. Причем опять через станцию «Баррикадная». Время напомнить, в том числе и ему, что «не создавай себе кумира» – одна из библейских заповедей. У них же – кумир-система! Настоящее поклонение идолам. Вот это размах! И вне «системы» правозащитники не нужны. На их совести уже не люди, а души. Да «Бесы» Достоевского жалкие шалунишки! Эх, что говорить… Мы почти уже вверх ногами, а воронка засасывает всех. И разверзая бездну, всё расширяется, стаскивая в себя города, страны и континенты. А теперь наложите картину на неизменность человека во времени и ответьте: что меняется тогда в мире? Что? Чем замещается в нас образ и подобие Бога? И кому достаётся вытесняемое? Какую чудовищную казнь уготовил планете, всему живому, смотревшему тысячелетия с надеждой на него, «венец природы»? Только держите голову. Треснет!

– Воронка? Неизменность во времени? О чём вы?

– Простите, опередил. Выдержка изменяет. Боюсь опоздать, – Сергей, словно сожалея, мотнул головой.

– Что до свободы… Да нет там никакой свободы. Ведь мой вывод не из сказок диссидентов. Бывал много раз. Ты свободен визжать на концертах Мадонны. Можешь наслаждаться свободой слова, передвижения, самовыражения и прочими «ия». Не дай бог задуматься тебе о свободе духа. Раздавят как клопа, только пискни. Потому что такая свобода противоречит идеологии успеха, которая как обязательный предмет включена в программы всех университетов. А дух считает идеологию сатанинской! – с раздражением отрезал Сергей и замолчал.

Неожиданно в окно кабинета что-то стукнуло. Маленькая синичка, сидя на подоконнике, ударила клювом по стеклу ещё раз, искоса глядя на людей внутри. Те повернулись и несколько секунд смотрели на птицу. Всем видом своим она будто бы говорила: «О чем это вы, люди? Посмотрите, как ярко светит солнце, как цветут яблони, как встречают меня птенцы. Как прекрасно голубое небо и воздух в вышине. Но я боюсь. И не чёрной вороны, которая хочет разрушить моё гнездо, а вас, людей. Вы всё что-то говорите, говорите, а потом делаете. И мы гибнем. Бедные, бедные мои детки».

«Тьфу, чертовщина какая-то, – вздрогнул Сергей, – я не могу её слышать…»

– И я, – отозвался Меркулов.

Оба переглянулись.

– Странно это всё, – произнес гость и, отвернувшись от окна, будто отстраняясь от птицы, пробормотал:

– Да что я? Кто я такой? Тот же Бердяев сказал как-то: «Человек… мертвит природу своим падением в материальную необходимость. – Голос стал громче. – Падение высшего иерархического её центра влечёт за собой падение всей природы, всех низших её ступеней». А дальше впечатывает: «Всё больше ответственен человек и всё менее ответственны камни»! Я бы добавил, мертвим и природу человека.

– Нет, добавляйте «материальной необходимостью», раз уж ссылаетесь, – вставил Меркулов. – Нам необходимо выживать! От этого никуда не деться. Мал якорёк, а держаться можно. Не вся вина на человеке. Принуждение в какой-то степени…

– Понятно, не вся! Но и «необходимости» нет. Её иллюзию обосновывают подписавшие договор. Те, уже из пропасти.

– Слушайте, – режиссёр, скривив гримасу, как-то странно причмокнул губами, – а что вы, ну пусть мы, в этой брани-то выловили? Вам-то какой прок в их точке зрения? Великих. – И потянулся за сигаретой.

– Огромный. Я понял, что не обманывался в убеждении, чем настоящее произведение должно откликаться в душе каждого. Понимаете, каждого прикоснувшегося. Всех до единого, а не только «понимающих» или «избранных». Исключительности искусства – нет. А «понимающие» боятся сказать правду, которую неизменно чувствуют, испуганно озираясь. Но, заметив строгие взгляды «учителей», будто бы восхищаются будто бы «произведениями», гордясь и причисляя себя к будто бы избранным. Хотят ноздря в ноздрю. Флоберу и Мопассану удалось проломить стену. То, чего не позволили сделать в России Гоголь и Достоевский Тургеневу – «почти французу по совершенству», как называл его Мопассан. Мопассан, которым восхищался и Золя, превознося романы того как «поэмы вину, пьянству и пороку». Который, сходя с ума от безудержного употребления наркотиков, к чему открыто призывал и остальных писателей, говаривал о Толстом: «Крупный талант, но довольно варварский. Наивно мудрствующий. Открывающий давно открытые Америки. Путающийся в том, что уже давно распутано». И это о гиганте, которого «одного достаточно, чтобы русский человек не склонял голову, когда перед ним высчитывают всё великое, что дала человечеству Европа», как выразился Чайковский. Так кому прикажете верить обывателю? Человеку по сути или объявленному Европой гению? – Сергей замолчал. Было заметно, что он взволнован.

– Проломили, говорите? – улыбнулся Меркулов, то ли пытаясь успокоить гостя, то ли происходящее начинало его забавлять. – По-моему, забыли ещё Бальзака. – Он щёлкнул пальцами по столу. – Да нечего у них было ломать. Не было никакой стены. Сами же говорили – католики. – И подмигнул гостю.

– Может, вы и правы. Но для меня выбор давно сделан. Ничего не может создать человек, если таковым не является, – и, хрустнув костяшками пальцев, закончил:

– А дальше, со смертью Толстого, всё рухнуло – серебряный век. Дошло от того, что русский интеллигент считал зазорным ходить в церковь! Век последователей Вийонов и Бодлеров – Бальмонтов, Маяковских, Блоков, Белых. Обезумевших синих и чёрных квадратов, которые привели к семнадцатому, угробив заодно и Кандинского. Вы уже сто лет выбираете не то. – Шутливость тона хозяина, казалось, никак не повлияла на него. – Вот такой прок в точках зрения. Нет, «Впрок». Вполне нечеловеческий. Шутливый расстрел миллионов. А вы: Сталин, Сталин! Да куда ему, бедному, без вас!

Сергей решительным шагом вернулся к столу и, не спуская глаз с Меркулова, сел, положив руки перед собой:

– Я, верите ли, бесконечно рад, что не одинок. А если так, то ни Дали, ни символисты с декадентами, ни да Винчи с Лотреком вместе с последователями плохо кончившего Бодлера с его самым внятным описанием воздействия наркотика на собственный разум – не моё! И пьесы «неприкасаемых», которыми забиты наши театры, проза, прогибающая полки в магазинах, ни Гоген с Пикассо меня не тронут, хоть весь мир лопни от восторга. Никакие Шиловы, Скрябины и Германики, Плимтоны и Дугласы с Мадоннами, всей подобной им братией не затянут меня в пропасть, куда, поскользнувшись, сорвались сами. Я пойду за Флёровой и Толстым. А Моцарт и Шишкин, Свиридов и Лунгин, Рафаэль с Гоголем останутся ориентирами.

– Ну, даете! – Меркулов трижды хлопнул в ладоши. – Не тронут! Добавили бы – ни демоническая музыка Вагнера. Чего уж там. До кучи. Но музыканты и поклонники другого мнения!

– Поклонники не ходят на Вагнера как музыканта. Редко на Рахманинова или Беллини. Большинству безразлично – Чайковский сегодня или Сибелиус. Они ходят насладиться качеством исполнения. Главная приманка. Обсуждение приманки, приобщение к кругу «понимающих» – смысл посещения концерта. Да что там, смысл жизни! Предмет. Не оторвались от профессии. А другие от подражания. Взгляда человека уже нет. Ходят на имя. «Ну как вам сегодня? Или месяц назад Кисин исполнил лучше?» Но и те, и те слышат не музыку, а свои мысли об уровне соответствия чему-то «высокому», но абсолютно неважному. «Утончённость» – не добродетель! Понимание последнего стало с годами недоступно. Потерянные слушатели. Они разучились видеть в музыке главное. А оно везде одинаково. Как и в живописи, и в литературе. Одинаково слышимо и видимо всем. Всем, кто хочет, жаждет видеть и слышать. И, конечно, может… Тяжело, согласен. Вытравили.

Сергей вздохнул и снова обречённо опустил взгляд. Вдруг, изменившись в лице, поднял голову и тихо, но твёрдо произнёс:

– А что до композиторов… Не ноты сделали музыку Вагнера или Скрябина злом, а дух, который вдохнули в неё авторы. Они и произведение всегда единое целое. У людей главное – камертон души. Дар. Иначе Богу было нельзя. Нечувствительная особь никогда не была бы создана. Если звучание уносит из сердца доброту, она чужда человеку. Какими бы известными именами ни прикрывалась. То же с картинами и книгами. Несовпадение «образ и подобие» чувствует всегда. Потому что «несовпадение» в самом авторе. Это как если бы Гитлер написал роман, а «профессионалы» говорили: «Да, он чудовище, но роман-то хорош. Прочтите!» Здесь чудовищен уже принцип такого подхода. И он сегодня торжествует! А рождён теми, кто достиг, исполнил, выставил. Ну и, конечно, получил.

– То есть организаторы выставок туда же?

– А как иначе? Хозяева башни.

– Скажите, сдается мне, такая категоричность относительно «положительных» произведений не мешает вам всё-таки верить в существование картин или пьес, которые тронут, скажем, серийного маньяка? Не так ли? Ну, не разочаровывайте меня.

– Я только что перечислил авторов. Но моя категоричность выстраданная. Оплачена здоровьем, Василий Иванович.

– И такие творения, – Меркулов сделал паузу, – поди, и есть символ отличия подлинного искусства от мнимого? Вы что-то говорили о признаках. Ваши-то великие предлагают что-то? Как отличить?

– Предлагают. Толстой пишет о двух вещах, которые определяют их подлинность. Главным признаком, я уже говорил, он считает заразительность. Если произведение передаёт чувства, которые испытал художник при его создании, это уже искусство. А сила, степень заразительности определяет, как близко оно подошло к своей подлинности.

– Это я уже слышал. Но вот тот же маньяк, читая сцену насилия, может вполне проникнуться такой «заразой».

– Верно. Поэтому даётся и второй, главный признак – нравственное отношение художника к предмету. Наиважнейшее, подчеркну, условие! Как он сам относится к тому, что предлагает людям. Какие именно чувства рождает в читателе или зрителе. Вспомните Мопассана. Как меняет, что формирует в человеке.

Сергей вдруг чуть наклонил голову и, слегка подняв брови, глядя на Меркулова, спросил:

– Вот вы, маститый режиссёр, определите отношение Чехова к тому, что застрелился Константин? В «Чайке»? Ни за что не сможете. Его просто нет. Ну не выходит драма, а те, из Белокаменной, заваливают письмами, требуют поскорее. Короче, задолбали. Кажется, автор даже не мучился, чем развлечь зрителя, ведь уснёт. Ту повесить или этого застрелить? Просто плюнул и решил. А раз нет отношения, значит, теряют смысл и всякие рассуждения о нравственности. Инфицирование зрителя собственными чувствами не состоялось! Ну невозможно заразиться тем, чего не существует! И поэтому будут снова и снова появляться пьесы под названием «Почему застрелился Константин?». И опять уже преемники современных «учителей» ступят на замкнутый круг в поисках той самой кошки, которой нет вовсе! – Указательный палец гостя уперся в дверь. – Если ничего в театре не менять.

При слове «Константин», Меркулов бросил неприязненный взгляд на говорившего.

– А последователям, – как ни в чём не бывало продолжал тот, – уже удаётся превратить подлый обман в лёгкую и безобидную шалость, и поступок перестаёт быть подлым именно таким отношением. Значит, они не просто сочувствуют своим героям. Сами они и есть герои. А можно ещё хуже. Не замечать подлости. Снимать на пленку действительность и оправдываться ею. Брызгать матами в лицо остолбеневшим родителям или смаковать избиение подростка, демонстрируя уродство собственной души и выдавая всего лишь плёнку за произведение. Я имею в виду режиссёра, самого такого же подростка. Будто выросшего даже не на «оранжевом», а на «заводном» апельсине. И не расцвёл, а зачах. Нет второго, нет нравственного отношения, нет никакого вообще, а значит, идеальная подделка. Хорошо оплачиваемая, но подделка. Поставленная цель достигнута ценой предательства себе подобных. Демоническое искусство налицо. Так что никаких перевёрнутых пентаграмм. Всё проще.

Гость, в который раз не выдержав, покинул стул и, подойдя к двери, тут же обернулся:

– А вот если сюжет рождает в человеке сопереживание, боль в сердце и желание изменить жизнь, чтобы такого не случалось, значит, он приносит плоды жизни вечной самому художнику и пастве его. Признание не на земле. Не в собственных галереях и концертных залах, не на бенефисах и не кассовыми сборами. И даже не в известности и уважении. Иного признания жаждет душа, но вы не слышите её, а бьёте наотмашь. Постарайтесь отвести свою руку. И подлинность искусства восторжествует. Тогда вы сможете сказать исцеляющие душу слова: «Я о многом жалею в жизни!» И станете настоящим творцом. А люди хоть чуть-чуть, пусть на капельку станут лучше. Количество таких «капелек» и есть мерило нравственности произведения, его подлинности. После «Гамлета» такого не произойдет. Исключено.

Сергей опять зашагал по кабинету туда и обратно. Казалось, он ничего не мог придумать, кроме этих ритмичных, отстранённых от происходящего шагов, чтобы как-то сосредоточиться, не потерять мысль.

– Значит, я должен ме-нять-ся и сам, – задумчиво, по слогам заключил Меркулов.

– Безусловно.

– Так ведь и меняюсь. По молодости любил принимать под Шопена, последние лет пятнадцать пью под Моцарта, сейчас, как заметили уже, и под оскорбления готов, – он невесело усмехнулся, – а лет через десять под то, что смогу разжевать. Не радующие изменения.

– Ну и юмор у вас, – гость покачал головой.

– И все-таки попробую возразить. – Хозяин хрустнул пальцами рук. – По вашим признакам под мнимое искусство попадают и детективы, и ряд других жанров, включая любовные романы, повести – они, скажем, относительно нейтральны.

– Нейтральность исключена. Человек – не амёба. Они четко попадают под второй признак – нравственное отношение художника к произведению. Потому и могут находиться только по разные стороны черты. Одни созданы распахивать окна, другие – прогибать полки. Последние плодовиты. Весомость детектива – не в описании вершимого злом или усилий противодействия ему – внешней стороны, что автор делает исключительно для себя, уговаривая человека раскрыть книгу. То же и в романе. Вами и так воспитан читатель, ищущий легкодоступного удовольствия. Задача у автора посерьёзней. И единственная! Напрячь совесть своих подопечных, заставить задуматься и ощутить совершенно иное удовольствие – радость за них. Для чего и получил могучее оружие – талант. Наполнить! Наполнить поступки, мысли и события нравственным содержанием. Единственным богатством, что есть у него, которое нельзя купить, приобрести или занять. Принимается только даром. Даром и отдаётся. С радостью тратится. И сколько ни отдай, восполнится. Поделиться с героями, чтобы те поделились с читателем. Невыполнимая задача для просто тянущихся к перу. Отдавать нечего. Берут особняками. Ну, а тянется сегодня… как за дармовой чаркой на гульбище. Но платить придётся. Потягаться с Конан Дойлем готовы все. Да только виртуозность англичанина в выполнении второй задачи не просто не видна им, а и понята быть не может. Ну нельзя увидеть того, чего у тебя нет. С чем тебя не знакомила мать. Так-то!

– И вам их не жаль?

– Авторов? Нет. Жалко людей, которые могли бы узнать такие захватывающие вещи, перед которыми меркнет всё.

– Например?

– Например? События пока единственной настоящей драмы в мире. Удивительность места действия, нечеловеческий размах! Поразительность поступков действующих лиц и невероятное, недоступное пониманию разума поведение зрителей. Где герои сыграли самих себя, кроме одного. А как высок и величествен финал! Непостижимо! Вот кисть, вот палитра, вот дух!

– ???

– Не время, – говоривший сделал выразительный жест рукой. – А Коперник все-таки был не прав. Земля – центр Вселенной. Знаете, последнее время я прихожу к выводу, что даже то, о чем говорим мы с вами, не так значимо. Первостепенными остаются изменения в себе. – Взгляд его неожиданно стал отстранённым. – Но для этого надо сойти в себя… и узреть обширные своды. С них срываются капли времён и падают в глубины мрака. Здесь приглушён шаг твой. Гулкие переходы наполнены реющим звуком, словно бьют свои удары бесчисленные маятники. Нагоняют и перегоняют друг друга неисчислимые ритмы… Упруго жужжат веретена судеб. – Сергей сглотнул. – Только побывав там, можно увидеть, как воссияет Звезда Утренняя.

Меркулов, замерев, с некоторой настороженностью наблюдал за ним.

Гость слегка тряхнул головой, будто заставляя себя возвратиться откуда-то. И тут же, закрыв глаза от подступившей к затылку знакомой боли, уже спокойно продолжил:

– И здесь художник никаких преимуществ перед зрителем не имеет. И здесь никакой «исключительности». Допустим, человек решил сквернословить как можно реже, а уже через год бросить совсем. Потом пообещал себе не срываться на близких, пресекать в самом начале. Невероятно трудно, поверьте. Родные абсолютно не замечают этого. Дальше ещё что-то. И так, по крупице меняясь, переступая со ступеньки на ступеньку, он медленно карабкается вверх. Иногда срывается и начинает снова. Так и художник. Если такая лесенка, пусть с самыми маленькими ступеньками, у него есть, то ничем, кроме как искусством, его творения назвать нельзя. Можно даже не углубляться в их анализ. Вообще не думать об этом. Они не могут быть иным. Даже с грамматическими, стилистическими, изобразительными и прочими ошибками. Если же лестницы нет, будь ты трижды «утешителем сильных мира сего», как отзываются блогеры об одной знаменитости, напиши ты хоть массу картин, художником тебе не быть, лишь ремесленником. Талантливый токарь. Все вокруг восхищаются, а он по вечерам насилует падчерицу. И удивляется, отчего та плачет, ведь свой же. Только имя у падчерицы странное – душа.

Тишина, оставаясь единственно общим и равнодоступным обоим ощущением, словно пытаясь примирить непримиримое, нащупать мостик, точку, на которую, раскинув руки, может стать человек, понимая, что левая во власти зла, а правая – любви, наступила вновь, на сей раз без свойственной ей холодности.

Немного погодя хозяин кабинета устало и, как показалось Сергею, с явным желанием покончить разговор произнёс:

– Ну хорошо. Предположим, что-то в этом есть, – он хлопнул по книге, посмотрев на гостя.

– Есть. – Сергей повернулся к Меркулову. – Точно есть! В армии, развязавшей самую чудовищную войну, были не одни злодеи. Напротив, она состояла из вполне добропорядочных отцов семейств, которые также любили своих детей и были любимы. А потом швыряли чужих в печи концлагерей. А всего лишь им стоило увидеть таких же отцов и матерей в нас. Трагедии могло бы не быть. Это и есть обратная проекция. Скрытая. О которой отказываются говорить нам. Отказываются! Табу учителей. Не дают встать на мостик и раскинуть руки. Зато есть хорошо известный любому художнику, в том числе и творящему политику, путь, как превратить человека в скот. Не замечать удивительного сходства людей и судить о себе по-другому, не видя ту мерзость, которую замечаешь у врагов или у окружения. Которой отравляют души «признанные» в культуре и в политике, объявленные нам как образцы. Они добились первых полос, получили награды, сняли фильмы и набили карманы, но утянули за собой и тысячи нас, рядовых преступников, заглушая собственный страх нашим стоном. Не желая гибнуть в одиночку. «Скопом легче», – как говорил памятный персонаж. Добавьте сюда бессонные ночи от мысли потерять всё, включая поддержку сильных мира, на которую потратились. И хорошо потратились! Быть выброшенным за борт другими, такими же, но помоложе и понахрапистее. Хороший сон для таких «творцов» возможен лишь с «охранными грамотами». А значит, портреты власти и фотографии с нею будут по-прежнему в почёте, будут забивать все переходы по примеру одной из личных галерей Москвы, рядом с домом Пашкова. Тоже знаете?

Меркулов кивнул:

– Не люблю я о сильных мира. Неблагодарное это дело…

– Они прикасаются к людям… как и вы. Чью руку пожмёт человек? Вспоминайте Столыпина! Им нужны будущие выборы, нам – будущие поколения.

– Это же Ямбург! Учитель!

– Честно сказать, удивлён вашей памятью. Так вот, кумиры «голубых экранов» отказываются говорить о поразительном отражении, обратном отражении всего этого, в котором грядущее неизменно убивает. Иначе сразу увидят в нём их постановки, картины и фильмы, ведущие к тем самым печам… Которые мы начали забывать. Такой художник, извините, трясется как кобель на помойке, считая её жизнью. Перепутав признание с приближенностью, заслугу с долгом, пищу не хлебную с банкетом в ресторане. А широко объявленную «благотворительность» – с настоящей болью за обделённых, которая остается по ту сторону забора особняков. Не может она войти. Кстати, добродетель, ставшая известной, перестает быть таковой! Твёрдая точка зрения христианства! Так что в конце подобного пути, кто бы и когда бы его ни прошел, обязательно появляются чужиедети, цена которым – смерть собственных.

– ???

– Всегда! Непременно и неотвратимо!

– Вы чересчур взволнованы! – несмотря на твердость в тоне, Меркулов с опаской посмотрел на гостя.

– Бросьте! Взволнованность не порок! Не лицемерие и предательство. – Сергей снова подошел к окну. – Видите, даже птицы понимают, – он кивнул на пустой подоконник. – Сто лет назад объявили великим да Винчи. Находились и находятся сомневающиеся. Они ищут улыбку Джоконды, которой нет, но когда замечают, с каким высокомерием смотрят на них «видящие» её, быстро находят. И если удается, а массы соглашаются, таковыми объявляют Мопассана, Золя и Дали. Затем Ницше и Фрейда, считавшего себя обманутым музыкой Вагнера. Вашим студентам оба известны как «авторы гуманитарной революции». Блаватскую и Пазолини, наконец, Ленина с бесноватым. Хорошо известных ваших коллег, большую часть жизни находящихся в пике! Всё связано! И тащат и тащат, крадут и крадут наши души.

– Я о Таганке не говорил ни слова.

– А я и не упоминал о женщине, протянувшей ему запретный плод. Причину пике. И при чём здесь Рихтер? К тому же театры от Таганки до Тверской полны своими женщинами. Только в начале – вскрылось, а в конце может и не случиться. И будущие поколения, приняв кумирную эстафету, будут боготворить! Так знайте, я против навязанной лжи! Инструмента оболванивания самого страдающего существа на земле. Они научились топить совесть в собственных бассейнах, потому что в наших она не тонет, а превращается в известное вещество и, всплывая, выдаёт хозяина. – Сергей как-то сник и прикрыл ладонью глаза. – Ведь результат налицо, перед вами. Я. Я результат такой лжи! – Он смолк.

– Нет уж! – Меркулов твёрдо поставил ребро ладони на стол. – Вызвались, так называйте главный признак творчества! Не около и не вокруг! Как определить? Отличить от ремесла? Ваше мнение. Собственное!

– Даю, и немедля, – принял вызов Сергей. – Но не от ремесла. Тут вы и сами способны. От таланта.

Он поставил локти на стол и сжал руки в замок. Собираясь с мыслями, чувствуя, что должен сказать нечто важное, окончательное, подводящее черту в длинном и не совсем приятном для обоих разговоре, гость чуть прикрыл глаза. Напряжение длилось несколько секунд. Вдруг, неожиданно для режиссёра, на выдохе он хлопнул ладонями по коленям и выпрямил голову:

– Творчество – это всегда попытка ответа на вопрос «почему?». У Достоевского это крик! Почему затравленный собаками ребёнок должен своими страданиями уготовлять чьё-то пусть даже всечеловеческое счастье, пусть даже в будущей райской жизни на небесах? Такую попытку не скрыть в произведении. Она видна всегда. И если её нет – вы наблюдаете в лучшем случае талант. Талант стиля, талант плодовитости, талант полноты описания или охвата. Неважно чего – жизни, отдельных, пусть даже захватывающих, событий или образов. Но талант есть у каждого, поверьте. Его можно отточить самому, а можно получить методики в литинституте, училище живописи или хореографии. Но творчество – обязательно и всегда попытка ответа на единственный в этом мире вопрос самому себе: «почему?». Это не наука с её «отчего расширяется Вселенная или идет дождь». Тот, высочайший вопрос задают лишь те, кто взялся оценивать себя не по размеру таланта и степени привлекательности, ставя демонстрацию и первого, и второго целью жизни. Он возникает в человеке лишь тогда, когда по никому не понятной причине Создатель даёт увидеть ему в себе мерзость, освещает, выхватывая и обжигая её своим божественным лучом. Ожог этот и есть печать творческого дара – нашего подобия Ему, оттуда, из-за мглы и тумана, покрывающего всё плотнее этот мир. Человеческий мир. И если ты почувствовал тепло и застыл в изумлении, тебе уже не уйти от вопроса. Никуда. Будь ты даже дворником, как Платонов. – Сергей как-то странно развёл руками. – А можно просто прожить, накопив томиков двадцать, или увесить, в общем, приятными картинами километры галерей. Иногда даже побывать президентом чего-нибудь. Тоже не грех. Родственники поймут.

Он встал, отодвинул зачем-то стул, сделал несколько шагов к стене и, повернувшись, добавил:

– Вот и всё.

Режиссёр взял карандаш и, опустив взгляд, стал постукивать им по столешнице.

«Тук-тук… тук-тук…» – с минуту только этот звук нарушал течение его мыслей. Течение, в которое на протяжении всей жизни вливались и мёды, и яды, добавляя горечь. Иногда размышляя, Василий Иванович убеждал себя даже в необходимости такой смеси. «Чтобы не дремал. Чтоб в тонусе. А то раздавят», – говорил он себе, и слова успокаивали. Сейчас же ему все сильнее и сильнее виделась не только совершенная ненужность вливаний, но и та искусность, с которой их добавляли в его дни, вечера и даже ночи. Ни сладость первых, ни чуждость вторых уже не казалась необходимым. Первая отключала совесть, вторая всегда навязывалась. Навязывалась теми, с кем здоровался каждый день, разговаривал по телефону, поздравлял и слышал поздравления…

– Василий Иванович, вы в порядке? – Сергей прервал его раздумья. И, встретив утвердительный взгляд с неуместно подмигнувшим ему левым глазом, чуть стушевавшись, словно почувствовав то многое, чего не успеет сказать сегодня, продолжил:

– Ну… да… Пришел интернет. Они получили доступ не к миллионам, а к миллиардам. И вновь навязывают нам свои взгляды. Объявляют нормой уже и те, в чудовищности которых всего несколько десятилетий назад не сомневался никто.

Гость как-то обречённо вздохнул. Желание конца всему пережитому за пять часов уже не скрывалось. Как и понимание, что конец этот примирил бы обоих.

– Усилий требуется все меньше, каток набирает обороты. Ведь карлики подписали договор и внимательно следят. И однажды тем же голосом на известных площадях объявят других людей врагами. И только свои цели – высокими. Люди поверят и пойдут убивать. И матери снова отдадут им сынов. Знакомо? А потом, уже после катастрофы, будут умильно говорить об ожидании писем с фронта, как родные не спали ночами, хотя и тогда правда состояла в другом – не было страшнее человека, чем почтальон, во времена, когда два зла бились насмерть, отнимая у одних мужей, у других отцов. Ждавшие помнят, что в половине пятого он неотвратимо подходил к дому. А в пять поднимался по их лестнице. Каждый день. И не было ничего на свете, кроме тех минут умирания от стука в дверь. И по эту, и по ту сторону фронта! Но совсем другого фронта. Такая правда – лишь кусочек линии, разделяющей нас и по сей день. Тот страшный почтальон приходит к нам уже не только в пять, но следует за нами каждую минуту, каждый день. И ведёте его вы… А дальше вырос Занусси, помните? – «Совершенно непонятно, как люди справятся с богатством». «Если с успехом расправляются с любовью», – добавил бы я. Не сознавая, невольно он прикоснулся к обратной проекции двуногого существа, обтянутого кожей, увидев не только последнее. После этих слов вы начинаете глубже проникать в неё, осторожно ступая в неведомое, где в тумане… – Сергей медленно нарисовал рукою полукруг, – проступают уже другие вопросы: «Совершенно непонятно, как люди справятся с восторгом ревущей толпы, с вниманием к себе. Заменив его вниманием к человеку – незнакомому и такому далекому до сих пор от них. С властью, отдавая людям власть над собой и радуясь этому. Лечение души не сопровождается восторгом. Оно проходит в тишине. Но если опять убивать братьев – конец. На договоре проступит и ваша подпись, господин в шляпе! Без ваших шляп люди не поверили бы! И пока мы не поймем, что Вагнер и Освенцим, восторг кем-то и убийство – одно и то же, будем отдавать себя и своих детей! Им!

Лицо гостя стало бордовым. Дыхание тяжёлым. Приблизившись к Меркулову, он повторил:

– И своих детей…. Если не подвергать сомнению всё, во что предлагают верить, за что бороться и ради чего жить. И те, за океаном, и свои, и вы…

Тягостная духота не удивляла окружавшие их стены. Ни птичий стук за окном, исчезнувший вместе с полученным ответом, ни шум театрального люда за дверью, который, впрочем, исключён в такое время, – ничто уже не тронуло бы немых свидетелей наполнения «словом» маленького мира двух таких разных и одновременно похожих на всё человечество мужчин.

– А теперь мой вопрос, – Сергей посмотрел в упор на хозяина кабинета. – Догадайтесь, скольких пальцев хватит, чтоб перечислить настоящие произведения искусства?

Меркулов почему-то замер, но взгляда не отвёл. Вопрос обескуражил его. И не только вопрос. Он поймал себя на такой мысли именно сейчас. И неожиданное, необъяснимое появление этого человека в его жизни, такие же неожиданные взгляды, которые со всей ясностью начал воспринимать только в последние минуты разговора. Какое-то особенное, неподвластное ему раздражение, также подступившее в эти самые мгновения, несправедливость и непонимание причин которого ещё больше расстраивала Василия Ивановича, рождало в нём гнетущее чувство неизбежности предстоящей переоценки своей жизни.

С другой стороны, там, в глубине души, где-то в её гулких переходах, о которых ещё вчера и не подозревал, зрело ощущение, что столь неприятное раздражение это крылось вовсе не в причинах визита непрошенного, невесть откуда свалившегося гостя, а в нём самом, в тысячах поступков и решений, принятых и совершённых им же. По собственной воле. Поступков, сожаление о которых нарушило бы ставшее таким привычным и спокойным течение времени.