Текст книги "Лихие гости"
Автор книги: Михаил Щукин
сообщить о нарушении
Текущая страница: 14 (всего у книги 34 страниц) [доступный отрывок для чтения: 14 страниц]
3
И закрутилось-завертелось, как в неистовую метель, когда в белой сплошной круговерти ничего не различишь и не разберешься, где земля, а где небо.
Подхватило Захара Евграфовича и понесло.
Куда делась его обычная рассудительность и трезвость делового человека, обремененного многими каждодневными заботами?!
Видно, выдуло любовным ветром, который теперь гулял у него в голове без всяких препятствий.
С утра он еще появлялся в конторе, отдавал распоряжения, подписывал бумаги, которые подавал ему Агапов, но к обеду уже взгляд туманился, Захар Евграфович невпопад начинал отвечать и не выпускал из рук карманных часов, высчитывая не только часы, но и минуты, когда вернется Луиза, закончив уроки в приюте. Он хотел держать ее за руку, слышать звенящий смех; он шалел, когда она негромко, чуть нараспев произносила: Луканьин. Ксения все видела, но ничего не говорила, только смотрела на брата долгим, тихим взглядом, и во взгляде этом было сплошное недоумение – она не знала, как ей следует поступить: осудить Захара или, наоборот, порадоваться за него. Сам же Захар Евграфович остывал лишь рано утром, когда купался в ледяной проруби. А все остальное время сжигала его неодолимая страсть, вспыхнувшая скоро и ярко, как сухой хворост. О своих чувствах он не говорил Луизе, лишь смотрел на нее и терял дар речи. Когда же пытался обнять и поцеловать, она всякий раз гибко выскальзывала из его рук и сразу же, повернув голову, нежно улыбалась, словно просила прощения. В такие моменты Захар Евграфович едва-едва себя сдерживал, чтобы не взять ее силой. Все-таки помнил и старался даже понять, что она совсем недавно потеряла мужа.
Зима приближалась к своему исходу, погода стояла – лучше и не придумать: каждый вечер шел неслышный снежок, и казалось, что он теплый. К ночи поднималась большущая круглая луна, роняла на землю свой негреющий свет, и снег, только что выпавший, искрился, и качались над ним невесомые голубые тени. Захар Евграфович, употребив все свое красноречие, на какое был способен, уговорил Луизу покататься, и сам взялся править сильным скаковым жеребцом Громом, запряженным в легкие, почти игрушечные санки, застланные ковром и волчьей полстью [19]19
Полсть – подстилка из сбитого меха, волчьего или медвежьего.
[Закрыть].
Гром, застоявшийся в конюшне, понес с такой силой, что Луиза испуганно вскрикнула, но затем замолчала, успокоилась и рассмеялась, словно вторила медному колокольчику, который бился под дугой. Пролетели по Александровскому проспекту, миновали Вшивую горку, свернули на лесную дорогу, и глухой стук копыт и звон колокольчика заметались между темными елями, стряхивая с широких веток свежий, еще неулежалый снег. И так славно было мчаться по узкой лесной дороге, осиянной зыбким лунным светом, подставляя лицо встречному ветерку, так сильно и гулко бухало сердце, такая сила закипала в руках, что Захар Евграфович не удержался и запел неведомую, без слов, песню, которая вырвалась сама собой из его груди.
Прямая дорога, просекая густой ельник, летела вперед. Гром бил копытами в накатанный снег, высекал мелкие крошки, и они успевали на лету блеснуть под лунным светом, будто цветные камни.
И вдруг услышал Захар Евграфович, что Луиза подпевает ему, также без слов, и что голос ее звучит радостно и нежно. Он натянул вожжи, остановил Грома, крутнулся на облучке и упал в ноги Луизе.
Темные ласковые глаза были рядом, они блестели, и казалось, что таится в них невысказанное ожидание. Захар Евграфович протянул руки, положил их на плечи Луизе и притянул к себе, чтобы сияющие эти глаза, завораживающие его, были еще ближе. Но узкая теплая ладонь легла ему на губы, и он различил прерывистый шепот:
– Мсье Луканьин… Не глядьеть… Глаза… – и она показала рукой вперед, вдоль дороги, – глаза… там…
Захар Евграфович не понимал. Тогда она прижала ладони к его щекам, заставила повернуться и снова прошептала:
– Не глядьеть…
Он послушно сидел, не оборачиваясь, а за спиной у него – непонятный, вкрадчивый шорох, а затем тихий-тихий, почти неразличимый шепот:
– Глядьеть…
Захар Евграфович обернулся, и пресеклось дыхание. Выступая из вороха одежды, словно из воды, Луиза сделала по волчьей полсти короткий шаг навстречу к нему и будто засияла всем своим обнаженным телом: покатыми узкими плечами, плавным изгибом бедер, тонкими руками, беззащитно скрещенными на полной груди. Захар Евграфович рванул с себя шубу, накинул ее на узкие плечи и осторожно уложил Луизу на волчью полсть. Он не чувствовал холода, нутряной жар сжигал его, а мягкие, отзывчивые губы Луизы только разжигали этот жар. Она послушно отдавалась ему, угадывая его желания, принимала в себя, и тонкие руки, словно заблудившись, нежно бродили по большому и мускулистому телу, которое вздрагивало равномерно и сильно.
Гром, удивленно фыркнув, стронулся с места, потянул санки дальше по дороге и не остановился, когда услышал долгий и сладкий стон, смешанный со счастливым и задыхающимся смехом…
После этой памятной ночи Захар Евграфович объявил Ксении, что он любит Луизу и жить будет с ней как с женой. Ксения новости не удивилась и только сказала:
– Смотри, Захарушка, тебе виднее…
А на следующий день после этого разговора с Ксенией состоялся другой разговор – с Агаповым.
Старик не распевал своей бесконечной песни про ухаря купца, не катался на коляске вдоль длинного стола, не щелкал на счетах и не писал бумаг – сидел в углу, нахохлившись, как древний седой сыч, и молчал.
Захар Евграфович, донельзя удивленный его поведением, с расспросами не торопился, ютился на единственном в каморке стуле и ждал, когда Агапов заговорит. Понимал: серьезная причина имеется, если Агапов рот закрыл.
Долго они так сидели, друг против друга.
Первым не выдержал Захар Евграфович:
– Ну, я пойду…
– Погоди, – Агапов поднял сивую голову, – я говорить буду, а ты слушай. Не по чину так с хозяином разговаривать – не обессудь. А говорить надо. Неведомо мне, Захар Евграфович, с каких пор я у тебя из доверия вышел и по какой причине…
– Это тебе ветром, старый, такие мысли надуло?
– Я же сказал – погоди, не перебивай. Ветерок по чердаку у меня еще не гуляет. Скажи прямо, если доверять перестал. Я тогда подпояшусь и съеду отсюда с чистой совестью, а так – ни богу свечка, ни черту кочерга, болтаюсь, как дерьмо в проруби.
Захар Евграфович удивленно поднял брови, но перебивать старика не стал.
– И нечего глаза закатывать, не красна девка, – продолжал дребезжащим голоском Агапов. – Ты куда беглого с Данилой отправил? Постоялый двор ставить? Да там, на этой гриве, постоялый двор нужен, как баня покойнику. Я сам додумался. Не сказал мне, что решил к Цезарю подобраться. Выходит, нет доверия старому мерину. Понимаю, дело хозяйское – сказывать или не сказывать. Да только я так не приучен, меня еще Евграф Кононович избаловал – никаких секретов не таил. И вот мой сказ, Захар Евграфович: отпускай меня с миром.
Захар Евграфович даже со стула вскочил, закричал:
– Да ты рехнулся, старый! О чем я тебе рассказывать должен, если сам еще не решил! Да, имею такой замысел – к Цезарю подобраться. Да только чего говорить, если не решил!
– Все ты решил, Захар Евграфович. Кричишь одно, а в глазах, вижу совсем другое… Глаза-то, они всегда правду скажут.
И смолк, осекся Захар Евграфович, потому что Агапов был кругом прав. Не доверил он ему своей тайны, про которую знали трое – он сам, Данила и Егорка. Почему не доверил? Да потому, что боялся он, сидел в нем все это время, да и сейчас еще не прошел, неясный страх, точил, словно невидимый червячок, и казалось, что избавиться от этого страха можно лишь в том случае, если замысел его будет известен только Даниле и Егорке, которым и придется его исполнять.
Вот об этом страхе он и поведал рассерженному Агапову, надеясь, что старик поймет его и простит. Агапов сопел, теребил бороденку и в конце концов пошел на мировую:
– Ладно, Захар Евграфович, как говорится, плюнем и разотрем. Забудем. Только я еще не все сказал. Пока ты любовь свою день и ночь тетешкаешь, здесь новости всякие приспели, вот я про них и доложить хотел.
Новости оказались неожиданными. Несколько недель назад в ночлежке у Дубовых появился новый постоялец – хромой, тщедушный мужичок, назвавшийся именем Савелий. Говорил, что он по старательскому промыслу. По осени, когда выходил с прииска, его в одной из таежных деревень, где он загулял, обчистили подчистую и едва не отправили на тот свет, но Бог миловал. Скитался всю зиму где придется, пока не добрался до Белоярска и не появился в ночлежке у Дубовых. На жизнь и на расплату за постой стал зарабатывать шитьем и сапожным ремеслом, умудряясь даже самую последнюю рвань, которая в руках расползается, приводить почти в приличный вид. Народец к нему валил валом. Савелий, чтобы выполнить все заказы, трудился даже по ночам, запалив в своем уголке два свечных огарка. Человек он оказался приветливый, разговорчивый и любил покалякать со своими заказчиками о разных разностях. И между делом рассказывал иным постояльцам ночлежки о том, что слышал он, будто бы за Кедровым кряжем живут вольные люди – сами себе хозяева. Сытно живут, в довольстве, и нет над ними никаких служивых чинов. Намекал осторожно, что по весне, когда сойдет снег и потеплеет, собирается он туда отправиться. Кто-то эти туманные намеки пропускал мимо ушей, а у кого-то вспыхивали глаза. Начинались расспросы, но Савелий ловко от них уходил и, опять же туманно, намекал, что ближе к весне, если интерес останется, он, может быть, что-то и скажет…
Не успел сказать. Нагрянули в ночлежку городовые, взяли Савелия под белы ручки, перевернули – только что на зуб не пробовали – нехитрое его хозяйство и отвели в участок.
– Узнать бы надо – о чем этого Савелия спрашивать станут, – закончил свой рассказ Агапов. – Наведался бы ты, Захар Евграфович, в гости к Окорокову. Да и в Успенку пора съездить – как там строительство идет? Знаю-понимаю, дело молодое, сладкое, да только в теплой постельке всю жизнь не проваляешься, иногда и вылезать из нее требуется…
В последних словах Агапова уловил Захар Евграфович стариковское недовольство, но ничего не сказал, проглотил молча. Только головой кивнул, выходя из каморки.
– Вот так, мой миленький, – задребезжал довольным и веселым голоском Агапов, когда за ним закрылась дверь, – большой мужик вырос, а учить требуется.
Сказав это, еще больше развеселился и завел свою бесконечную песню про ухаря купца.
4
Выискивать причину, чтобы нанести визит Окорокову, не пришлось. Исправник сам приехал к Луканину. В полной форме, при шашке, он тяжело выбрался из саней, и мордатый сторож в будке вскочил с насиженного теплого места и вытянулся в струнку, словно бывалый солдат. Окороков скользнул по нему насмешливым взглядом и махнул большой ручищей в меховой перчатке: вольно! Но сторож, вытаращив глаза, продолжал тянуться до тех пор, пока исправник не поднялся на крыльцо.
Захар Евграфович, когда ему доложили, быстро сбежал вниз, сам принял от Окорокова шинель, портупею, шашку и повел гостя наверх, приказав подать чай в кабинет.
Окороков, как всегда, был благодушен, широко улыбался и с большим удовольствием пил чай вприкуску с клюквенным вареньем и свежими булочками. Говорили о пустяках. Но Захар Евграфович был начеку: помнил, как неожиданно и врасплох задан был вопрос о Цезаре. Он и сейчас ожидал подобного вопроса. Ведь не мог приехать к нему исправник ради пустого разговора о погоде да о том, что Нина Дмитриевна простыла и слегка прихворала.
Окороков между тем закончив с чаем, попросил разрешения закурить и задымил толстой папиросой, стряхивая пепел в круглую красивую пепельницу из зеленой яшмы. Толстое, широкое лицо его было абсолютно спокойно, а глаза даже казались заспанными, и весь его облик производил впечатление большого, по природе ленивого человека, разомлевшего после чая и варенья со свежими булочками.
– Как только снег сойдет и дороги обсохнут, собираюсь я, Захар Евграфович, совершить поездку по вверенному мне уезду, и хотел бы спросить совета – как удобнее маршрут выстроить и где следует побывать в первую очередь?
Это был уже разговор не о погоде и не о здоровье Нины Дмитриевны. Захар Евграфович насторожился и пространно стал рассказывать, что уезд огромный, дороги аховые и лучше всего заезжать с южной стороны, потому что с северной дороги просохнут только к июню, не раньше, да и перегоны поначалу не такие длинные, будет время втянуться в нудную езду по колдобинам.
Окороков его слушал, покуривал, кивал головой, словно соглашаясь, и вдруг перебил:
– А что же в Успенку к себе не зазываете, на новый постоялый двор?
– Да пожалуйста, в любое время. Как говорится, милости просим, – заторопился Захар Евграфович.
– Вот там мне появляться пока и не надо. Как только постоялый двор построите, дайте мне знать, Захар Евграфович.
– С удовольствием, только не пойму – почему вам не надо там появляться?
– А потому, что вы о Цезаре не желаете мне рассказать. А я боюсь спугнуть раньше времени. Отчаянный вы человек, Захар Евграфович, не приходило в голову, что людей на смерть послали?
– Извините, не понимаю – о чем вы ведете речь?
– В том-то и беда, что не понимаете. Я, Захар Евграфович, не только о службе, я еще и о вашей жизни думаю. Будете откровенно говорить?
– Да о чем говорить-то?
– Ну вот, опять про белого бычка! Спасибо за угощение, – Окороков затушил папиросу, искуренную до бумажного мундштука, поднялся из-за стола и, в упор глядя на Захара Евграфовича, добавил: – В тот вечер, когда мы с вами благотворительный коньяк выпивали, в дубовской ночлежке человечка одного накрыли, от Цезаря присланного. Мно-о-го любопытного рассказывает. Если интересно знать – приходите.
И двинулся из кабинета твердым, тяжелым шагом. Захар Евграфович молча проводил его до калитки. Окороков на прощание козырнул, уселся в сани, напоследок оглянулся, словно хотел что-то еще сказать, но передумал и толкнул кучера в спину: поехали!
В участок к Окорокову, как ни велик был соблазн там появиться, Захар Евграфович все-таки не пошел. Ясно ему было, что потребует исправник сначала рассказа о Цезаре, а рассказывать о прошлом, произносить имя Ксении перед чужим человеком он не желал. Да и сидела в нем, как глубокая заноза под кожей, одна-единственная мечта: самому найти Цезаря, своими руками убить его и навсегда забыть страшную историю, случившуюся несколько лет назад. Закопать ее вместе с Цезарем, будто и не было.
Через несколько дней после визита Окорокова, как ни тяжело было расставаться даже на короткий срок с Луизой, решил все-таки Захар Евграфович ехать в Успенку. Вечером, накануне отъезда, он притащил в спальню карту, долго сидел над ней, а Луиза, расчесывая длинные волосы перед зеркалом, поглядывала на него темными, зовущими глазами и не ложилась спать. Не выдержала, неслышно встала у него за спиной, навалилась теплой грудью, на ухо прошептала жарким шепотом:
– Мсье Луканьин… Я ждать тьебя… ждать…
Обняла одной рукой за шею, а другой, прижавшись еще теснее, ловко свернула карту и убрала ее на край стола. Захар Евграфович успел еще подумать о том, что надо бы завтра выехать пораньше, а больше уже не думал ни о чем…
И утром, поздно проснувшись, отложил поездку в Успенку, а собрался и выехал только через два дня. На карту, занятый Луизой с утра до вечера, он даже не глядел, и она сиротливо валялась на краю стола.
5
Кто бы мог подумать, что у молодого и зеленого паренька, который никогда и ничего не имел, кроме похильнувшейся на один бок избушки, прорежется крепкая хозяйственная хватка? Будто всю свою жизнь, начиная с малолетства, Данила только тем и занимался, что управлялся на большом строительстве. Успенские мужики работали у него не покладая рук, расчет получали сразу же, вечером, и штабеля бревен на Барсучьей гриве росли прямо на глазах. Не дожидаясь, когда будет вывезен весь лес, Данила сразу подрядил плотников, и на гриве дружно ударили топоры, а затем появился просторный сруб, который быстро стал подниматься вверх, словно тесто, заведенное на хороших дрожжах.
Все у него кипело и спорилось.
За короткое время Данила даже сам изменился: стал степенней в походке и в разговоре, хмурился без всякой причины, нагоняя на лицо серьезность, и все чаще повторял присказку, появившуюся у него недавно:
– Я сказал, деньги дал, а вы лошадей гоните и сами поторапливайтесь.
Мужики только головами покачивали и дивились: как он лихо в большого хозяина вымахнул, суразенок-то!
Данила не только старательно выполнял наказ Луканина, он еще имел и свой дальний прицел, о котором никому, даже Анне, не говорил: вот построят постоялый, в нем же хозяйничать надо будет, и хозяином там он видел только себя. Уже и место приглядел, где можно будет срубить собственный дом. Не век же у Митрофановны на постое обретаться. Обо всем этом он хотел переговорить с Луканиным и ждал его приезда, считая дни.
А тот все не ехал и не ехал.
Егорка между тем отъевшийся на сытых харчах и обленившийся, как избалованный кот, стал похаживать на вечерки успенской молодяжки, возвращался иногда под утро и жмурился, ничего не рассказывая, только встряхивал головой и губами причмокивал, словно пряник съел. Благодаря своему легкому характеру Егорка перезнакомился и даже подружился с успенскими парнями, которые приняли веселого чужака, как своего, и даже ни разу не побили. Данила строжился над ним, ругался и пенял ему, что послан он сюда Луканиным совсем для иного дела, а не с девками обжиматься по сеновалам. Егорка выслушивал его ворчанье и в ответ говорил всегда одни и те же слова:
– Ты, Данила, раньше времени пургу не поднимай. Наше дело – ждать. Вот и ждем, когда снег сойдет.
Артемий Семеныч выдерживал кремневый характер. Пальцем не пошевелил, чтобы увидеться с дочерью. И домашним своим строго-настрого наказал: если узнаю, что вы с суразенком или с беспутной беглянкой разговаривали, – зашибу! Агафья Ивановна, нарушая мужнин запрет, иногда тайком, договариваясь через Зинку Осокину, встречалась с Анной, плакала втихомолку и надеялась, что время вылечит и сердце Артемия Семеныча оттает. На это же надеялась и Анна, вынашивая под сердцем своего первенца. Она огрузнела, ходила, отведя плечи назад, и красивые ее глаза сияли на исхудавшем лице теплым и новым светом.
Наконец-то приехал в Успенку долгожданный Захар Евграфович. Осмотрел вместе с Данилой строительство, получил подробный отчет по деньгам, похвалил за расторопность, а вечером, после ужина, пригласил их с Егоркой прогуляться. Вышли на улицу, присели на лавке возле забора, и Захар Евграфович сразу же начал говорить о главном:
– В дубовской ночлежке мужичок объявился. Зазывал охотников за Кедровый кряж, золотые горы обещал. Значит, он и зимой где-то прошел. Где? Давайте, ребята, шевелитесь. Ищите проход. Сдается мне, что позабыли вы, зачем я вас сюда отправил. Сколько времени здесь сидите, а ничего не узнали и не разведали. Непорядок.
Данила сердито засопел, потому что ответить ему было нечего. Занятый строительными хлопотами, он, честно сказать, и не очень-то думал об этом проходе, невольно поддавшись заверениям Егорки, который долбил, как дятел, про свое: надо ждать, когда снег сойдет. Он и сейчас завел старую песню:
– Пока сугробы лежат, хозяин, нам никуда дороги нет. Подождем, когда просохнет. Все в лучшем виде сделаем. Вот увидишь.
– Но мужичок-то этот пробрался! – недовольно перебил Захар Евграфович Егоркину скороговорку. – Не на ковре-самолете он через кряж перемахнул! Недоволен я, ребята, вами. Очень недоволен. Думайте!
Поднялся со скамейки, давая понять, что разговор окончен, посмотрел на звездное небо и, сердито скрипя сапогами по подстылому снегу, ушел в дом. Данила с Егоркой потоптались возле скамейки и пошли следом за ним.
Возразить хозяину им было нечем.
На следующий день Захар Евграфович уехал, оставив Данилу в большом огорчении: видя недовольство хозяина, о строительстве собственного дома он благоразумно решил не заикаться. Егорка не переживал: ну, подумаешь, поворчал Луканин, на то и хозяин, чтобы поблажки не давать. Пусть ворчит, не палкой же лупит! Решив так про себя, Егорка еще веселее взглянул на нынешнюю свою жизнь, в тот же вечер умелся на посиделки и вернулся, зевая и прижмуриваясь, только под утро.
Данила, занятый своими переживаниями, даже слова ему не сказал, только махнул рукой и плюнул в сердцах. Заседлал коня и, не позавтракав, помчался на Барсучью гриву – сегодня мужики должны были доставить последние бревна, и требовалось за всем приглядеть, чтобы не было никакой оплошки.
Час стоял ранний, легкий морозец застеклил подтаявший днем снег, и под конскими копытами раздавался веселый хруст. Быстрая скачка разгоняла остатки сна, легкий встречный ветерок холодил щеки, и Данила, потихоньку успокаиваясь, старался не думать об огорчениях. Может, и прав Егорка: сойдет снег, отправятся они в тайгу, к изножью этого чертова кряжа, и найдут тот проход. Если обретаются люди за кряжем – значит, и проход должен быть. Верил Данила, что поможет ему охотничий нюх – зря, что ли, он столько лет по тайге ходил? Най-дет! Горячил плеткой коня, и тот пластался в широком галопе – только пар от ноздрей отлетал.
Вот и Барсучья грива. Издалека видный, осел на ее макушке широкий желтый сруб, выведенный почти на полную высоту, еще несколько дней – и можно поднимать и стелить матицу и лаги. А там и до крыши, до полов дойдет очередь.
«Ничего, все наладится», – повторял самому себе Данила и верил все крепче, что именно так и будет.
Соскочил с коня, подошел к срубу, удивился, что нигде не видно сторожей, и хотел уже позвать их, но не успел. Сверху, со сруба, кто-то тяжело рухнул на него, придавил к земле. Данила дернулся, пытаясь вырваться, но сильный удар по затылку вышиб его из сознания, и он уже не почуял, как ему ловко и умело заломили за спину руки, а в рот вбили волосяной кляп.
