Текст книги "Черный буран"
Автор книги: Михаил Щукин
сообщить о нарушении
Текущая страница: 9 (всего у книги 20 страниц) [доступный отрывок для чтения: 9 страниц]
– А если откажется? – спросил Бородовский.
– Не откажется. Я его так вежливо попрошу, что не сможет отказаться. Завтра же сюда доставлю. Ты мне только бойцов выдели.
Бородовский кивнул, давая согласие.
– Ну а все остальное – по ходу действия. Найдем и Шалагину, найдем и других, и пятых, и десятых – всех найдем! Не сомневайся.
– Я не сомневаюсь, – негромко произнес Бородовский, и голос его прозвучал необычно тепло и мягко, а глаза из-под очков в железной оправе смотрели на собеседника почти ласково.
8
Тихо поскрипывали шаги на пустынной улице, и так же тихо Балабанов рассказывал идущему рядом Гусельникову:
– А еще у нас на улице странный мужик жил, по фамилии Сковородников. Высоченный, худой, но жилистый неимоверно – если с утра работать возьмется, до вечера молотит, без отдыха. По найму ходил, дрова распилить-расколоть, выгребную яму вычистить – на любую работу подряжался. И вот однажды матушка моя наняла его выгребную яму у нас чистить, зимой дело было. Он до обеда половину добра выкидал, а потом калач достает из-за пазухи и на ходу давай закусывать. Матушка ему шумит: «Иван, ты чего там делаешь?» А он так спокойно ей отвечает: «Да вот жевали вы, жевали, а не дожевали, теперь я за вами пережевываю…» С матушкой чуть плохо не сделалось. Но самое интересное – у него верблюд был. Представляешь? В наших краях – верблюд. Не знаю, где он его купил или выменял, но помню только – худой, ободранный и плевался все время. А когда голодный, орать начинает на всю улицу. Орет и орет. Соседи ругаются. Тогда Сковородников возьмет и завертку ему на морде закрутит, чтобы тот рот открыть не мог. Так что хитрая животина делала? Ляжет в пригоне и задними ногами в доски колотит. Гул стоит, как будто артиллерия работает.
– И где он теперь, этот Сковородников со своим верблюдом? – спросил Гусельников.
– Не знаю, – вздохнул Балабанов, – а дом его вон там, за поворотом стоял.
За поворотом виднелась в ряду домов большая прореха, занесенная пологими сугробами, из которых торчало сухое будылье высокой крапивы. Когда поравнялись с бывшей усадьбой Сковородникова, Балабанов невольно замедлил шаг, но Гусельников, не давая ему остановиться, потянул за рукав:
– Печаль по прошлому, господин поручик, вещь, конечно, романтичная, но не для сегодняшнего дня. Эк вас размягчило, досточтимый. Так вы еще и слезу пустите по заре туманной юности.
– Перестань, Гусельников, не ерничай. Действительно, вспомнилось… – Балабанов замолчал и ускорил шаги.
Шли они по улице Сузунской, которая полого поднималась от Оби. На этой улице Балабанов жил в свое время с родителями, которых и схоронил одного за другим еще до отправки на фронт. Теперь, оказавшись на родной улице, он невольно стал вспоминать, и ему хотелось этими воспоминаниями поделиться, но Гусельников был плохим слушателем, его абсолютно не интересовали чьи-то переживания, связанные с прошедшим временем. Наверное, поэтому он и про себя почти никогда не рассказывал, а если и рассказывал, то это были, как правило, смешные или похабные истории, случавшиеся с ним в юности.
– Долго нам еще топать? – Гусельников откашлялся и смачно сплюнул себе под ноги. – Что-то я совсем ходить разучился, под пулями быстрее бегал, там одышки не было.
– Да пришли уже. Вот, третий дом по порядку. Тесовые ворота видишь?
– Вижу. Только почему они нараспашку?
– Сейчас посмотрим…
На улицу Сузунскую их отправил сегодня Каретников, объяснив, что договорился со спекулянтами о продуктах. В последнее время он ничего не стал приносить съестного со своей службы, боясь подозрений в воровстве. А Антонине Сергеевне, которая пошла на поправку, требовалось теперь хорошо питаться, да и Гусельникову с Балабановым тоже нужно было что-то положить на зуб. Спекулянты, как рассказал Каретников, ломили дикую цену и наотрез отказывались брать бумажные деньги, признавали только серебряные рубли, червонцы и любое другое золото или серебро. Снабженные серебряными рублями, выданными Каретниковым, поручики и направлялись по указанному адресу.
Теперь, увидев настежь распахнутые ворота, они остановились и настороженно огляделись. Но улица в предвечерний час была пустынной. Из распахнутых ворот, взблескивая на закатном солнце, выкатывались прямые следы от санных полозьев, пробитые посредине вмятинами от конских копыт. На улице следы круто заворачивали и уходили, путаясь с другими, в сторону Оби.
Еще раз оглядевшись и не заметив на улице никакой опасности, Гусельников с Балабановым настороженно вошли в ограду и там увидели, что двери в дом тоже настежь распахнуты.
– Может, отставим, – предложил Балабанов, – что-то нечисто тут…
– Да нет, раз пришли, надо глянуть, да и жрать, честно говоря, очень хочется. Ты не заходи, встань у крыльца, на всякий случай, – Гусельников вытащил наган из-за пояса и медленно, неслышно ступая по широким доскам, поднялся на крыльцо, скрылся в доме. Скоро тихонько позвал Балабанова и, когда тот вошел, негромко сказал: – Вот тебе и гешефт на тарелочке с голубой каемочкой. Узнаешь?
Балабанов кинул быстрый взгляд. Дом делился простенком на две половины, в передней все находилось в относительном порядке, только половики были сбуровлены и откинуты к стене, а вот в дальней половине, словно черт прошел в пляске, – все вверх дном перевернуто. Даже большой круглый стол был опрокинут и лежал теперь, уставив вверх три гнутые ножки, четвертая была отломлена. А дальше, за перевернутым столом, валялся с раскроенным черепом вездесущий и неунывающий Мендель, уже без пальто, в одной лишь жилетке, из многочисленных карманов которой торчали никому не нужные теперь мятые бумажки. Ногами к Менделю, согнувшись в калач, лежал его компаньон, кооператор в собачьей дохе (правда, дохи теперь на нем уже не было). Широкой растопыренной ладонью он упирался в кровяную лужу, успевшую подмерзнуть, словно силился подняться. Вместо лица у него – красное месиво, а рядом покоился топор с кровяными разводами на лезвии и приклеившимися русыми и черными волосами.
– Уходим, – Балабанов попятился к порогу.
– Подожди, не могли же все подчистую выгрести, – остановил Гусельников, – что-нибудь да оставили…
Но неизвестные, угробившие и ограбившие Менделя и его компаньона, выгребли все подчистую, Гусельникову только и достался льдистый ноздреватый круг замороженного молока. Он замотал его в подвернувшуюся под руку тряпку и сунул под мышку. Не оглядываясь, скорым и неслышным шагом скользнул к порогу. Балабанов последовал за ним.
На улице, когда уже отошли далеко от дома, Гусельников вдруг грязно выматерился и сказал, словно сплюнул:
– Вот она, жизнь совдеповская, вор у вора рубашку крадет, да еще и топориком по голове, чтобы догонять не побежали. А дальше-то что будет, Балабанов?
Тот не ответил. И только когда оказались уже на Змеиногорской улице, возле дома, в котором их ждал Каретников, негромко произнес:
– И при старой власти всякое было, уж поверь мне. Я вот думаю: человек от власти не меняется, каким был, таким и остался.
– Нет, дорогой мой, ошибаешься! Раньше зверь, который в каждом человеке имеется, он на цепи внутри сидел, а вот теперь его выпустили – свобода! Вот в чем разница.
Каретников, когда они предстали перед ним, хмуро их выслушал, покачивая коротко остриженной головой, и вдруг тихо, шепотом, спросил, будто не слышал их рассказа, совсем о другом:
– Балабанов, как ты думаешь, на Антонину Сергеевну можно вполне положиться?
Балабанов замешкался с ответом и сказал совсем неуверенно:
– Я же мельком ее всегда видел, да и когда… А где она в эти годы была и чего делала, я и понятия не имею… Трудно сказать… Не знаю.
– Вот и я не знаю. Ладно, разогревайте молоко, будем нашу больную поить. Где она была и чего делала, – Каретников, продолжая неподвижно сидеть за столом, еще раз повторил: – Где была и чего делала…
Глава четвертая
Я ту знаю страну
Я ту знаю страну, где уж солнце без силы,
Где уж савана ждет, холодея, земля,
И где в голых лесах воет ветер унылый, —
То родимый мой край, то отчизна моя.
Сумрак, бедность, тоска, непогода и слякоть,
Вид угрюмый людей, вид печальный земли…
О, как больно душе, как мне хочется плакать!
Перестаньте рыдать надо мной, журавли!
(Из старинного романса)
1
По чистому, еще нетронутому снегу, выпавшему под утро в тихой темноте, толпами шли солдаты. Шли они без всякого строя, иные без оружия, каждый сам по себе; одна толпа накатывала за другой; словно серые волны, они захлестывали снег, стирали его с лица земли и оставляли после себя грязное месиво. Поезд на полном ходу обогнал этот серый поток, вдогонку ему погрозили кулаками и вразнобой хлопнули несколько запоздалых выстрелов. Тенькнуло и с хрустом осыпалось стекло в окне вагонного коридора.
– Антонина Сергеевна, на всякий случай, пересядьте сюда, от окна подальше, – Григоров поднялся с нижней полки и опустил штору. В купе стало сумрачно, будто наступил вечер.
Тоня послушно пересела на то место, которое ей указал Григоров, и поправила на голове косынку с нашитым красным крестом, полинявшим от частых стирок. За последние дни ей пришлось столько всякого пережить, что она могла лишь подчиняться, не совсем понимая, что вокруг происходит.
Григоров, выполняя обещание, данное Василию в госпитале, сумел разыскать врачебно-питательный отряд в самый нужный, как оказалось, момент: раненых и больных эвакуировали, а сам отряд бросили на произвол судьбы. Начальства никакого нет, кругом пьяные солдаты, а немцы, по слухам, едва ли не маршем двигаются вперед, потому что фронт рухнул окончательно. Григоров, не тратя времени на лишние разъяснения и разговоры, буквально выдернул Тоню с ее тощим баульчиком из сумятицы прифронтового городка, доставил на станцию, и там они удачно сели на поезд, идущий в Петроград.
– Вы, Антонина Сергеевна, подремали бы, – Григоров сочувственно посмотрел на нее и покачал головой. – Вид у вас усталый, осунулись, бледная. Подремите…
Тоня прилегла, закрыла глаза, стараясь уснуть, но сна не было. Внутреннее напряжение не отпускало, и в памяти снова возникали злые солдатские лица, заново слышалась их ругань, шальные выстрелы. Она приподнялась и спросила:
– Господин полковник, а что будет дальше?
Григоров удивленно оторвался от тоненькой книжечки, которую держал в руках, мягко укорил:
– Спали бы вы, Антонина Сергеевна. Что будет дальше – неизвестно, а выспаться про запас никогда не мешает.
– Не могу я, – призналась Тоня, – в глазах все еще мелькает… Разве можно было представить, что такое случится! А что дальше?
Тоня поднялась и села напротив Григорова, глядя ему прямо в глаза, повторила:
– Что дальше?
Григоров криво усмехнулся и шлепнул на столик тоненькую книжечку в измятой бумажной обложке.
– Не хочу вас пугать, милая Антонина Сергеевна, но дальше будет еще хуже. Мне в госпитале случайно попалась эта книжица господина Блока, с тех пор я ее читаю, перечитываю и всякий раз признаю: прав господин Блок, прав. Предчувствие его не обманывает. Особенно в этом стихотворении, «Гамаюн» называется… Оно так на душу мне легло, что я даже его запомнил.
Григоров взял книжечку со столика, повертел ее в руках и, не раскрывая, медленно, с долгими паузами после каждого слова, прочитал:
Вещает иго злых татар,
Вещает казней ряд кровавых
И глад, и морок, и пожар.
Злодеев силу, гибель правых…
– Никогда бы не подумала, что вы стихи читаете.
– Читаю, Антонина Сергеевна, читаю. И убеждаюсь, что правды в них значительно больше, чем во всех политических заявлениях и в нынешних газетах. Настоящие поэты смотрят в вечность, а перед вечностью лгать и суетиться не дозволяется.
Паровоз в это время дал резкий гудок, Тоня вздрогнула и зябко поежилась: в купе было довольно прохладно. Григоров молча снял с вешалки свою шинель, набросил ее на плечи Тоне и снова раскрыл книжечку.
Повисло молчание, которое Тоня не решилась нарушить, хотя ей о многом хотелось еще поговорить с Григоровым. Самое главное – подробней расспросить о Василии. Григоров, когда разыскал ее, был до невозможности краток:
– Конева ранили, платочек ваш с адресом потерялся, сам адрес он не запомнил. Да и трудно после такой контузии что-либо разумное помнить. Я ему пообещал вас разыскать, Антонина Сергеевна, вот и разыскал. Но теперь получается так, что еще доставить к нему должен. Доставлю. А там сами разберетесь.
Тоне хотелось узнать подробности, но Григоров отрешенно молчал, и она не насмеливалась надоедать ему. Только и решилась, плотнее натягивая на свои плечи шинель, сказать:
– Вы бы сняли погоны, я уже видела, что в офицеров стреляют.
Григоров снова, как и недавно, криво усмехнулся, ломая тоненькую щетку усов, и отозвался грустным голосом:
– Погоны оторвать – дело нехитрое. А как с этим предметом поступить? – постучал себя указательным пальцем по голове. – Он, к сожалению, еще размышляет и помнит о присяге, которую дают один раз в жизни. Да спите вы, Антонина Сергеевна, спите, а то я рассержусь.
Она снова прилегла, укрывшись шинелью, пригрелась под ней и уснула.
В Петроград поезд пришел глубокой ночью. На вокзале Григоров долго рядился с извозчиком, который заламывал неимоверную цену и оправдывался:
– Этакий кавардак сотворили, а я чего? Я ничего, только порты мокрые, когда ночью едешь, а вокруг стреляют. Не из жадности прошу, а чтобы страх не трепал. За хорошие деньги везешь – меньше боишься.
– Попался бы ты годик назад мне в руки, да в другом месте… Я бы из тебя такого храбреца сотворил… Черт с тобой, поехали! – Григоров усадил Тоню в коляску, легко запрыгнул следом, и навстречу потекли темные петроградские улицы, освещенные в иных местах большими кострами, возле которых грелись вооруженные люди.
Доехали благополучно. Большой дом на Литейном проспекте встретил абсолютной тишиной, настежь распахнутыми дверями парадного и темнотой на лестнице. На ощупь поднялись на второй этаж. За дверью, в которую кулаком тарабанил Григоров, долго никто не отзывался. Наконец послышались осторожные шаги, и женский голос испуганно спросил:
– Кто?
– Анечка, открывай, родная, не бойся…
За дверью забрякала цепочка, щелкнул засов, и Тоня с Григоровым вошли в прихожую, тускло освещенную свечкой. Миловидная девушка засуетилась, помогая раздеться поздним гостям, и все приговаривала:
– Надо же, как нечаянно… Алексея Семеновича, жаль, нету… Обещался завтра к обеду быть… Третью ночь уже дома не ночует… Ах, как нежданно… У меня и покушать ничего не сготовлено… Но я быстро, я мигом…
В гостиной, заставленной высокими книжными шкафами, Анечка зажгла свечи и увела Тоню умываться с дороги. Григоров, заложив руки за спину, прохаживался по паркету, оглядывая гостиную и невольно отмечая, что здесь за время его долгого отсутствия ничего не изменилось. Те же самые шкафы из дуба, тисненные золотом книжные переплеты, фотографии в застекленных рамках и на стене портрет моложавого генерала. Это был отец Григорова, генерал от инфантерии Илья Петрович Григоров, умерший незадолго до войны, вскоре после кончины своей супруги. В наследство родители оставили единственному сыну большую квартиру на Литейном, богатую библиотеку и горничную Анечку, которая жила у них в семье с детских лет. Чтобы квартира не пустовала и чтобы Анечка была при деле, Григоров пустил к себе на постой своего старинного приятеля, полковника Семирадова, служившего в Генеральном штабе. Сейчас ему хотелось увидеть старинного товарища, поговорить с ним, и он очень жалел, что Семирадова не оказалось дома. Давняя их дружба началась еще с кадетского корпуса и за долгие годы нисколько не изменилась, оставаясь по-мальчишески искренней.
Григоров закурил, уселся в удобное кожаное кресло и долго смотрел на портрет отца, на котором шевелились отблески от свечи. «Как хорошо, папочка, что не дожил ты до нынешнего кабака, – думал Григоров, – честно тебе признаюсь: глядеть на него нет никаких сил».
В это время раздался стук в дверь – осторожный, вкрадчивый. Анечка бросилась открывать и на ходу успокоила:
– Не извольте беспокоиться, Алексей Семенович пришел, он теперь завсегда так стучит…
Григоров следом за Анечкой поспешил в прихожую. Запыхавшийся Семирадов втащил большущий баул из черной кожи, приставил его к стене и сразу же попал в дружеские объятия. Возбужденные, перебивая друг друга радостными восклицаниями, они долго еще топтались в прихожей, пока не перебрались в гостиную, где, усевшись за стол, продолжали удивляться столь неожиданной встрече.
– Как же я рал, что ты приехал! Даже представить не можешь, как ты мне нужен! – Семирадов вскочил и начал быстро ходить по гостиной. – У меня сейчас такое положение! Тебя Бог послал! Но об этом после! После все расскажу. Ты прямо с фронта?
– Фронта, Алексей, больше нет. Подробности пересказывать не буду.
– Наслышан. – Семирадов нахмурился. – Ладно, до утра еще далеко, успеем, поговорим. Утром я должен уйти, но ты меня обязательно дождись и никуда не отлучайся. А теперь давайте за стол. Анечка, угощай…
2
На широком диване с высокой резной спинкой, на котором постелила постель расторопная Анечка, уснула Тоня сразу – словно в яму провалилась. И так же внезапно, от неосознанной тревоги, проснулась. Дверь комнаты была приоткрыта, и в широкую щель между створками она увидела, что Григоров и Семирадов все еще сидят за столом в гостиной, друг против друга. Она хорошо слышала их голоса.
– Этот баул, который я притащил сегодня, – последний, – говорил Семирадов, – а всего их четыре. Видишь, жизнь заставила, я и кожевником стал, сам их сшил.
– И куда ты теперь с ними? Это же не коробки со спичками.
– Куда – вопрос отдельный. А сейчас я тебе расскажу, что в них находится. Пойми, до сегодняшнего дня я все делал в одиночку. Людей как будто подменили, боюсь доверяться. А к тебе, ты сам знаешь, у меня доверие абсолютное. Так, с самого начала…
Тоня слышала, как Семирадов пытается прикурить и ломает спички. Она хотела встать и прикрыть дверь: все-таки неприлично было подслушивать чужой разговор, – но неизвестная сила удерживала ее на месте, и она, широко раскрыв глаза в темноту, слушала возбужденный, быстрый голос Семирадова:
– Как ты помнишь, был у нас такой министр финансов – Сергей Юльевич Витте. Благодаря ему, при поддержке покойного императора Александра Третьего, была проведена денежная реформа. Но Витте на этом не успокоился, он задался целью – ввести в России металлическое золотое обращение, иными словами – дать жизнь золотому червонцу…
– Если ты собрался читать мне лекцию о финансах, то я усну, не сходя с места, – перебил его Григоров и засмеялся.
– Не уснешь. Я, по возможности, кратко. Многие сопротивлялись этому новшеству Витте, против был даже Государственный Совет. Но новый император, наш Николай Второй, решение принял. Металлическое обращение денег было введено. И только благодаря этому шагу после японской войны мы не свалились в финансовую яму. Золотой червонец выручил! Все это понимали, и никто уже не спорил.
– И я не спорю, только спать хочу.
– Сейчас тебе не до сна будет. Сразу после японской войны в строжайшем секрете был разработан кризисный план «Сполох». План этот осуществлялся Генеральным штабом. Даже Министерство внутренних дел не было посвящено в тайное решение. В Сибирь и на Дальний Восток отправились больше десяти экспедиций, которые работали несколько лет. Но каждая экспедиция действовала не больше одного полевого сезона. Вся документация у них изымалась, люди распускались, а на их место в следующем сезоне приходили другие. Таким образом, общую картину видели и знали только считанные единицы. Я поначалу тоже не имел представления обо всем плане «Сполох». Выполнял отдельные задания, которые поручали, докладывал об исполнении и лишь смутно-смутно догадывался, что делаю лишь частичку какой-то большой и очень секретной работы. Между тем посланными экспедициями было открыто несколько крупнейших месторождений с так называемым «верховым» золотом, которое можно добыть за очень короткое время. Иначе говоря – снять сливки. Все эти месторождения, как правило, располагаются в верховьях или в низовьях рек, чтобы можно было добраться водным путем. И вот по воде были доставлены к этим месторождениям механизмы, продукты и прочее, что необходимо для работы на один-два сезона. И снова – практически никто не знал: зачем везут и для чего это предназначено. В итоге – к началу этой войны пять месторождений готовы были к использованию, и все необходимое там имелось. Нужен был только сигнал. И за самый короткий срок золотой запас страны увеличивался в очень больших размерах. Вдумайся. Но сигнала так и не прозвучало. «Сполох» не вспыхнул. Почему? Это мне неведомо. Могу лишь предположить, что имелись какие-то более дальние, стратегические задачи, а может быть, план «Сполох» оставался на самый крайний случай, на черный день, когда все ресурсы и резервы будут исчерпаны. Впрочем, гадать не берусь. И вот черный день настал, но план осуществлять, как ты сам понимаешь, сегодня некому.
– Ты что, предлагаешь мне заняться добычей золота? Или я что-то не понимаю? – Григоров снова хохотнул.
– Все ты понимаешь, дружище, только по вредной своей привычке, она у тебя с детства, ничему не веришь, пока своими руками не потрогаешь. Подожди. Я сейчас…
Слышно было, что Семирадов вышел из гостиной, но скоро вернулся, и на столе зашуршала бумага.
– Вот видишь? Читай.
Григоров негромко и медленно, чуть ли не по слогам, начал читать:
– Мы, Божьей Милостью… – и воскликнул: – Это же подпись Государя!
– Да, подпись Государя. Прошу садиться, господин полковник. И внимательно слушайте меня дальше. Во все детали и подробности плана «Сполох» были посвящены кроме Государя лишь несколько человек. Двое из них – генерал Челышев и генерал Абросимов. Неделю назад Челышев был арестован, а меня вызвал Абросимов, рассказал, что я тебе сейчас изложил, вручил ключ от секретной комнаты и назвал шифр сейфа. Отдал приказ – вывезти и спасти документы любой ценой. Сам он в последнее время очень сильно страдал астмой и понимал, что сделать ничего не сможет. И еще боялся, что Челышев в обмен на жизнь может рассказать о плане «Сполох». Всякое сейчас случается, люди есть люди… За три дня все документы я вывез. Доложил Абросимову. А вот теперь, сказал он мне, вывозите их из Петрограда и прячьте как можно надежней. Едва я вышел из кабинета, едва только успел закрыть за собой дверь – выстрел. Абросимов покончил с собой. Никакой записки не оставил. Теперь понимаешь, с какой поклажей и с какой тайной я оказался. Мне нужен помощник – одному не справиться, а довериться случайному человеку я не могу: теперь, к сожалению, многие позабыли о чести и о долге. Что ответишь, господин полковник?
– Что я могу сказать… Помощник у тебя есть. Только я одного не пойму: куда мы кинемся с этим добром? Кстати, какие там документы?
– Карты, топографические съемки, описание маршрутов, результаты геологической разведки и так далее и тому подобное. Имея все это на руках, даже самый тупой извозчик, умеющий лишь читать, сможет разобраться – какое богатство в этих бумагах.
– Ясно. Понимаю, что баулы надо надежно укрыть. Но где?
– Как можно ближе к месту предназначения. В Сибири.
– Далековато…
– А у нас в России, дружище, близко ничего нету. Всё далеко. Даже счастье.
Тоня, продолжая смотреть в темноту широко раскрытыми глазами, поеживалась под одеялом от услышанного, прекрасно понимая, что она совершенно случайно оказалась свидетельницей тайного разговора, который никак не был предназначен для ее ушей. Ругала себя, что не насмелилась сразу встать и закрыть дверь, но теперь уже было поздно, и она решила забыть обо всем, что нечаянно услышала. Забыть и всё. Приснилось ей, приснилось.
Утром, наскоро попив чаю, они отправились с Григоровым в госпиталь, и Тоня в ожидании скорой встречи с Василием забыла, что ей довелось узнать прошедшей ночью. Она улыбалась, оглядываясь по сторонам, и город не казался уже таким страшным и угрюмым, как накануне. Свежий ветерок шевелил старенькую косынку с красным крестом, будто ласково игрался с ней, копыта лошадки звонко цокали по мостовой, а Григоров, одетый в штатское пальто и широкополую шляпу, представлялся почему-то милым и смешным.
В прекрасном настроении поднялась Тоня следом за своим спутником на высокое крыльцо госпиталя, прошла через высокие двери в просторный вестибюль, где сразу же уловила знакомый запах – старых бинтов, карболки и лекарств. Она даже задохнулась от него. А выдохнула только вместе с горьким всхлипом.
Всех ходячих раненых и контуженных, как оказалось, выпихнули из госпиталя еще пять дней назад. Остались только самые тяжелые. И никакого рядового Конева Василия Ивановича среди них нет.
– Дома теперь ищи его, голубушка, посочувствовал ей одноногий инвалид, громко стучавший деревяшкой по паркету и волочивший за собой мешок с грязными бинтами. – Кто до соплей навоевался – все домой подались!
Григоров, осторожно придерживая Тоню за локоть, вывел ее на крыльцо, усадил в коляску и тоже попытался успокоить:
– Антонина Сергеевна, не отчаивайтесь, я рядом буду.
Не слыша его, Тоня тихо плакала, закрывая лицо крепко сомкнутыми ладонями.
Ветер весело шевелил ее косынку.
3
Снежная и морозная зима успела установиться в Новониколаевске, когда Василий и Афанасий Сидоркин с великими трудами, в постоянной давке и тесноте, все-таки до него добрались. Наконец-то!
На вокзале – серым-серо от солдатских шинелей. Слоями плавал махорочный дым, под ногами, при каждом шаге, трещала семенная шелуха, и висел, не прерываясь, сплошной гул, сотканный из хохота, безоглядной матерщины и криков – спокойно здесь никто не разговаривал. В иных местах пьяными голосами пытались петь песни, но так орали, что невозможно было разобрать – о чем столь усердно базлают мужики.
– Свобода, мать ее за ногу! – оглядевшись, Афанасий сплюнул себе под ноги и поддернул лямки тощего заплечного мешка. – Пойдем отсюда скорей, Василий, мочи у меня больше нету. Нагляделся я – вот так, по самую ноздрю! Господи, и когда только до дому доберусь?!
Выбрались из вокзала, миновали площадь и в истоке улицы остановились, как по команде, невольно дивясь тишине, спокойствию и немноголюдству. Над серыми домишками мирно поднимались дымки, мимо проезжали редкие подводы, а невдалеке, оскальзываясь на утоптанной тропинке и сердито бормоча себе под нос, шла баба с коромыслом на плечах, а на коромысле покачивались деревянные ведра, полнехонькие морозной воды.
– Эй, красавица! – весело окликнул Василий, когда баба поравнялась с ними. – Дай водички испить!
– Ты, бравый, никак угорел, али с похмелья? – баба остановилась, покачивая на плечах коромысло. – Вода-то ледяная!
– А нам и такая пойдет! Дозволь?
– Да пей, родимый, раз уж красавицей назвал, хлебай без меры, – баба поставила ведра на снег, выпрямилась и рассмеялась. Была она еще не старой, глаза из-под платка, опушенного инеем, поблескивали, а на щеках играл румянец.
Василий опустился на колено, отпил ледяной воды, от которой сразу заломило зубы, и, довольный, поднялся, утираясь рукавом шинели.
– По любушке, поди, жажда иссушила? – с тоской в голосе спросила баба.
– Спасибо, красавица! – не отвечая на вопрос, поблагодарил Василий и бодрым шагом двинулся вдоль по улице. Афанасий, поддергивая лямки заплечного мешка, поспешил следом за ним, хотя и не прочь был поразговаривать и дальше со словоохотливой бабой. Глядишь, и договорились бы…
Скоро они вышли на Николаевский проспект и стали спускаться вниз, целясь на сверкающий купол собора. Когда спустились, Василий круто взял влево, и вот он, перед глазами, – шалагинский дом. Василий скинул шинель, папаху, вручил это все Афанасию наказал:
– Карауль добро и жди меня.
Расправил под ремнем гимнастерку, на которой густой завесой теснились кресты, провел ладонью по волосам, приглаживая чуб, открыл калитку, в которую вбежал когда-то, спасаясь от городовых. Вбежал тайком, чтобы никто не увидел. Теперь он шел не таясь, в полный рост, и сапоги его хрустели на стылом снегу твердо и уверенно.
Дернул за веревочку с медным наконечником, услышал звон колокольчика и следом – быстрые шаги по лестнице.
– Ах! – и Фрося замерла с прижатыми к груди руками. Смотрела, не веря своим глазам, и быстро-быстро перебирала пальцами ослепительно белую кружевную наколку.
– Ну, здравствуй, подружка! Узнала или не узнала? Вижу – узнала. Проводи-ка меня к хозяевам, разговор до них имеется.
– Василий! Ты откуда? – у Фроси прорезался голос, и она всплеснула руками.
– Оттуда, – мотнул головой Василий, – веди до хозяев, не держи меня на пороге.
– Пойдем, – встрепенулась Фрося и быстрым, летящим шагом стала подниматься по лестнице.
Сергей Ипполитович и Любовь Алексеевна, когда Василий предстал перед ними, смотрели на него с таким удивлением и страхом, будто перед ними из гроба поднялся покойник. Сам же Василий, наоборот, был спокоен и чуть-чуть насмешлив.
– Сергей Ипполитович, извиняйте за беспокойство, я пришел о Тоне спросить. Когда вы получали последнее письмо от нее, и не дадите ли мне адрес?
– Вообще-то приличные люди без приглашения в чужой лом не являются, – с раздражением начал говорить Сергей Ипполитович, но Василий его перебил:
– Да бросьте вы! Какое приглашение? Я только с вокзала, а до этого в госпитале лечился, а до госпиталя – фронт. Некогда было приглашение у вас выпрашивать. Адрес мне дадите или нет?
– Нет! – крикнул Сергей Ипполитович, будто кирпич бросил.
– А зря. На фронте Антонина Сергеевна сама мне свой адрес передала. Да я его сохранить не смог. Ранило меня, без памяти был. Письмо успел ей написать, а ответа не получил. Вот такой расклад сложился, и большая просьба: дайте адрес.
– Я разве не так четко и ясно сказал? Нет!
– Подожди, Сережа, перестань кричать, – Любовь Алексеевна взяла мужа за руку, прижалась к нему плечом, стараясь успокоить. – Поймите, в данный момент у нас нет адреса Тонечки. Последнее письмо мы получили больше двух месяцев назад, она писала, что их отряд могут расформировать и что она пока не знает, куда ее направят. Как только устроится на новом месте – сразу напишет. Мы все-таки писали по старому адресу – ответа нет. Поверьте, это правда. Поверьте матери.
– Действительно, адреса у нас нет, – жестко вмешался Сергей Ипполитович, – но даже… даже если бы он был, я бы не дал.
– Сережа, как ты можешь…
– Могу! Разговор окончен. Фрося, проводи его.
– Спасибо, что не отказали, – Василий круто развернулся и вышел.
Внизу, уже на пороге, его догнала Фрося, скороговоркой успела шепнуть:
– Любовь Алексеевна правду говорят… Они сами ее потеряли, только и разговоров что про Антонину Сергеевну. Наведайся еще; если что будет, я шепну…
