Текст книги "Колючая Арктика"

Автор книги: Михаил Лезинский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 10 страниц)

ОЧЕРЕДНАЯ РЕДАКЦИОННАЯ ЛЕТУЧКА

Редакционную летучку Иван Иванович Перевеслов всегда проводил в своем кабинете, хотя эта квадратная комната ничем не отличалась от других. Здесь, среди знакомых и давно не замечаемых картин «Полярное сияние», «Тундра» и других северных пейзажей, принадлежавших кисти местного художника, среди мягкой с зеленой обивкой мебели, успокаивающей глаз цветом весны, редактор чувствовал себя уверенней..

– Все собрались?

– Все, кроме тех, кто не пришел.

Редактор не отреагировал на шутку, а это считалось плохим признаком. Это считалось, что редактор хоть и проснулся, но встал на левую ногу.

– Начнем. Вот я и говорю…

Редактор еще ничего не сказал, редактор еще только прицелился к разговору, но это его "вот я и говорю!" не предвещало ничего хорошего. И верно, начал он с разноса.

– Что это за газета!? – он двумя пальцами, как кутенка, приподнял газетный лист над столом.

– "Колымская правда", – подсказали ему.

– Да? – зыркнул на говорившего редактор. – "Колымская"?.. Действительно, на ней так и написамо. Но, если б я не прочитал название, подумал бы: это развлекательная газета выпущена на крымском курорте. В ней есть все: стихи и…

Редактор неделю отсутствовал, и несколько номеров, что успели выйти в его отсутствии, подписывал его зам – Анатолий Александрович Гринес. Толь Толич! Но не в этом дело. Редактор считал, что в его отсутствие – "учишь их учишь!" – газета ни разу не выходила полноценной. Такой, какой и положено быть рабочей и боевой газете!

– Стихи-стишочки…

– Не просто стихи, Иван Иваныч, – тотчас поймал камешек, пущенный в огород отдела культуры Дима Стручков, – не просто стихи, а стихотворный семейный дуэт. В этом номере, который вы изволили поднять над столом за уши, мы знакомим читателей с бортрадистом Валентином Медведевым и его дочерью Леной, выпускницей Черской средней школы… Преемственность поколений – вот как это называется, Иван Иваныч. Послушайте, как пишет отец…

Стручков встал, отодвинул ногу – так, по его мнению читал стихи непревзойденный Качалов! – сделал соответствующее выражение лица.

Слышу я, как на рассвете шепчутся скалы с волной.

Стланика синие ветви, пахнут седой стариной.

Чудится, что с Индигирки, мимо зеркальных озер, на Колыму с Индигирки мчится на нартах догор…

– Догор, Иван Иваныч, это друг, товарищ и брат!

– Это ты мне говоришь?!

– Вам, вам, Иван Иваныч! А вот послушайте, как нежнейшим контральто вторит ему дочь Леночка:

Туман рассыпался, как пудра, в нем утонули все дома

Холодное седое утро, и мглой покрыта Колыма…

А дальше там…

– Дмитрий Гаврилович, – в редакторском голосе металл, – стихи будем читать после работы. А этот семейный дуэт… против него ничего не имею, стихи вполне на уровне, можно было и в воскресном номере поместить. И эту новеллу тоже можно было оставить до праздничного номера! Воспользовались, что редактор в командировке?

Если быть справедливым, то действительно, этот рядовой номер получился с литературным перекосом. Когда особенно не хочется задумываться над газетой – "все равно доброго слова от редактора не дождешься!" – то втискиваешь в номер стихи, которых в портфеле редакции всегда предостаточно!.. Хватает и другого литературного материала! Парочку стихов, парочку рассказиков и… полгазеты, – а то и вся! – готова! И новелла Семена Курилова "Напутствие моей бабушки", тоже могла бы подождать…

Но – зачем ждать?.. Еще неизвестно, прочтут ли пламенный отчет редактора о перевозке рыбы из Черского в Якутск, а новеллу уж точно прочтут. И душу человеческую она затронет.

Максим Кучаев завидовал мастерству и наивной чистоте строк, родившихся под пером своего собрата… При этом он думал: новелла могла украсить не только эту малоформатную газетку, выпускающуюся для нескольких десятков тысяч жителей, но и в областной, даже в столичной газете она бы не затерялась.

И это была, если называть вещи своими именами, редакторская зависть к своему, более талантливому заместителю Анатолию Гринесу, который и перевёл с юкагирского на русский эту новеллу и, который, и при редакторе заполнял своими статьями и информациями, если не всю газету, то большую её часть!

"Немного убавлю, немного прибавлю. Расскажу о том, что говорила мне бабушка.

Если почувствуешь на себе острый и недобрый взгляд, посмотри в ответ спокойно и открыто, так как на тебя в детстве смотрела Мать.

Если тебя толкнет грубая сила, напомни ее владельцу, что у него есть Мать, что она всегда желает ему только добра.

Не дай удалить себя и других по лицу – оно в детстве нацеловано Матерью.

Жалей свои и чужие слезы. Это – влага сердца, без нее оно высохнет.

Не оскверняй тело татуировкой: его в детстве мыла, пеленала и ласкала твоя Мать.

Ложь, ненависть, зависть-плесень жизни. Смывай ее, чтобы душа была чистой, как материнская любовь.

Грешно брать тайком чужое добро. Ведь не может дитя украдкой сосать материнскую грудь.

Жалей сирот, умей прощать их. Они не произносили в детстве слово Мама.

Первое слово человека – мама, последнее-мама. Мир держится на ласке матерей.

Это не просто слова. Это памятка в жизни. Их сказала бывшая мама, моя бабушка."

Редакторский голос набирал силу.

– Где информация из глубины тундры?! Хватить обсасывать ее по краям!.. Кто похоронил рубрику "Пьянству – бой!"? Где корреспонденция о плохой работе телефонной станции? Их нет, этих бичующих статей не только на газетной полосе, но и в планах. Где!? Кто мне ответит?.. Во ты, Семен…

Курилов вскочил, сделал вид, что напуган страшно. Но Кучаев знал, у него сегодня преотличнейшее настроение – роман, первый роман из трех задуманных завершен.

– Я, Иван Иваныч, я – Семен Великий Юкагир!.. Вы правы, я ничего не смыслю в газете! И если б не партийные органы, которые меня навязывают на вашу голову…Гнать в три шеи такого сотрудника! Разрешите сесть, Иван Иваныч?

– Садись, – махнул рукой редактор. – Все правильно, Семен, информации от тебя не дождешься, ты до информации еще не дорос, а информация – это хлеб газеты. Кто это сказал?

– Вы, Иван Иваныч. Только вы способны на такое высказывание, емкое, афористичное, Иван Иваныч!

– Да не я, – поморщился редактор, – наука журналистика так говорит, Семен. Я и не требую от тебя информации, давай проблемные статьи!.. Вот вчера, свидетелем бы, в чукотском совхозе взбунтовалась молодежь – не хочет пасти оленей!.. Материалы о сменно-звеньевом выпасе должны у нас быть из номера в номер. Как ты считаешь, Семен – Великий Юкагир – это проблема?

– Проблема, да еще какая, Иван Иваныч… Вот тут Кучаев Максим Леонидович разразился на эту тему – завтра в газете увидите. Так он требует портфель для бригадира!.. Как вы думаете, нужен портфель для бригадира?..

– Нужен, нужен, Семен! Раз просят, значит нужен для чего-то!.. Но только одному Кучаеву с проблемой не справится. Кто-то еще должен писать об этом! – в редакторских глазах укор.

– Я! – вдруг неожиданно сказал замредактора Толя Гринес. – Я буду писать обо всем. И о беспробудном пьянстве аборигенов и местного начальства! О привесе и приплоде! О мусорных свалках! Я это могу делать хорошо, Иван Иваныч, Но у меня не получаются новеллы, такие, как у Великого Юкагира.

– Ну, ну, – смягчился редактор, – я разве что имею против Семена? Да, он на моих глазах превратился в писателя. И я люблю его. Да, да, можете не хихикать, и редактор может любить… Но если дать ему волю, то он и на планерках появляться не будет. Семен! Ты не уснул там, Семен? У тебя какой-то отсутствующий взгляд. О чем ты думаешь. Семен?

– О разном, – ответил Курилов.

– О газете не думаешь? Только честно ответь!?

– А разве я вас когда-нибудь обманывал, Иван Иванович? Я думаю сейчас об Амболке и его жене Амболихе.

– Кто такие? – насторожился редактор. – Почему заинтересовался? В связи с какими событиями?

– В связи с всеобщим незнанием истории, Иван Иваныч. Амболка – русский казак. Меня интересует его женитьба на белокожей юкагирке. Прослеживается прямая связь между его женитьбой и историей Нижнеколымского острога – нашего поселка Черского. Того самого, в котором мы с вами живем.

Редактор сел на стул, уперся локтями о стол и сжал голову ладонями, слегка постукивая по ней пальцами.

– Семен, – промычал он, – Семен, для чего тебе нужны сейчас эти сказочки? Хочешь доказать, что юкагиры появились на свет божий от объятий женщины и медведя?

– Это не сказочки, Иван Иваныч, это мифы. А мифы, легенды, предания и, как вы выразились, сказочки – посох, на который необходимо опираться, чтобы не набить себе шишку на лбу, шагая по жизни. Если хотите знать, мифы заставляют меня по иному взглянуть и на сегодняшний день. Иван Иваныч, – неожиданно спросил Курилов, – какого вы роду-племени?

– Я? – редактор оставил в покое голову, встал. – Я? Но ты же знаешь, я – якут.

– Какой вы якут! – покачал головою Семен. – Если у вас отец якут, это не значит, что и вы якут. Если у вас мать якутка, это тоже не значит, что вы можете называться якутом. И знание якутского языка вас не спасет. Когда вы будете знать жизнь своих прадедов и прапрадедов, вы станете якутом. Когда вы изучите историю жизни своей прапраматери, вы станете якутом. А моя мечта в том и заключается, чтобы каждый юкагир знал, что род его пошел от эрбэчканов или чуванцев – это кому как нравится! Лично я себя отношу к эрбэчканам.

Максим Кучаев не понимал, для чего Семен Курилов затеял этот разговор? Чтобы подразнить редактора? Но – зачем? Дай бог, чтобы все редакторы так относились к писателям, зарабатывающим себе на пропитание газетными строчками!

Только потом до него дойдет глубинный смысл подобных разговоров, потом, когда он ближе сойдется с Великим Юкагиром и когда выйдет из печати его первый роман – на редакционных летучках, в разговорах с товарищами он «обкатывал» свои мысли, которые потом отлились в романе отшлифованными строками:

"Люди, жившие возле Большого и Малого Улуро, назывались улурочи. Они были под стать суровой природе. Улурочи – это алаи и эрбэчканы. Алаи – потомки юкагирского богатыря йдилвея, вошедшего в родовую легенду. Идилвей перепрыгивал реки и виски, догонял диких оленей и в половодье переносил на своей спине трех беременных женщин. А эрбэчканы – потомки Эрбэчкана, который будто бы родился в медвежьей берлоге, что согласно преданию, сроднило юкагиров с могучим медведем".

– Семен! Что ты от меня хочешь, Семен? Свободы в газете? Районная газета задыхается от нехватки материалов. Каждый сотрудник на учете. У меня каждое утро голова пухнет, потому что этим котелком должен думать, чем будет накормлен завтрашний, послезавтрашний номер газеты… Все! Умолкли! Переходим к делу! – приказал редактор, хотя кроме него и Семена Курилова все давно молчали. – Семен! Что ты предлагаешь в ближайшие номера газеты?

– Статью.

– Вот как?! – редакторские брови полезли вверх. – Ты и… статью. Может, "однако новеллу"?

– Ох, Иван Иваныч, вам бы только подразнить Великого Юкагира. Однако, я предлагаю статью, а не новеллу. Да, да, статью. И хочу ее назвать так: "Быть в Черском краеведческому музею!"

– Так ведь вопрос с музеем уже провентилирован. Есть даже решение районного комитета партии.

– Решение есть! Музея нет! И это-в Черском! Столице колымского края!

Я был недавно в Оюсардахе… Небольшое такое село…

– Мы же тебя туда не посылали! – сказал редактор, – Когда просишь тебя съездить в тундру, ты отказываешься. Не посылаю, иду тебе навстречу, а ты – едешь!

Но Курилов будто и не слышал редакторских слов.

– В этом селе живут охотники и животноводы. Да какие там к шаману охотники! Три с половиною старика там живут и две старухи с четвертью! А музей какой открыли! Я впервые увидел в Оюсардахе столько предметов домашней утвари и труда якутов, чукчей, эвенов, юкагиров… А ведь музей в Черском предполагалось открыть еще тогда, когда я под редакторский стол пешком ходил. Помните, мы не поддержали учительницу Караулову, которая сделала робкую попытку основать такой музей?

– Я не был тогда редактором, – развел руками Перевеслов, – я тогда был просто литсотрудником.

– Однако, вы сейчас редактор!

Перевеслов поднял руки: сдаюсь!

– Уговорил, Семен. Ждем от тебя статью о музее. – Редактор скосил взгляд на Кучаева.

– Вам, Максим Леонидович, поручаю отредактировать статью нашего – едва заметный поклон в сторону Семена Курилова – Великого – выше не бывает! – Юкагира. Кто как не писатель сможет это хорошо сделать.

– Согласен, – ответил Кучаев.

– Но этой работой будете заниматься в свободное время. А на ближайшие дни… Запишите!

– Запомню. У меня хорошая память.

– Запишите, запишите, Кучаев! Потом начнешь с вас требовать материал, а вы: "Впервые слышу о таком задании!" Пишите! Осветить грузовые перевозки по зимнику – раз! Статьи, заметки, информации о сменно-звеньевом выпасе – два!.. В Андрюшкино побывали, поезжайте в Колымское, в Походск… Вкручивайтесь в наши беды, а не изучайте деяния Великого Юкагира посредством, – редактор пощелкал себя по кадыку как заправский выпивоха, – бутылочки… Так, так… с этими покончено… Толь Толич! Будет очерк о «СП»? Зря я что ли воевал с начальством авиапредприятия, чтобы вас взяли в самолет?! Значит, будет?.. Хорошо. Все свободны. Как говорил один из великих, за работу, товарищи

АБДУЛКАДИР ИЛИ АЛЁШКА РЕЗАЕВ

В командировочном удостоверении Максима Кучаева конечным пунктом значилось: «прииск Весенний», а у водителя в путевом листе – «Дальний».

Владимир Матвеева Кравченко – "называйте меня Володей!" – покрутил в руках командировочное удостоверение и сплюнул,

– Какой олух царя небесного это писал?!

Писали в редакции, но консультировались-то на автобазе Зеленый Мыс – встал на защиту редакции Кучаев, – сказали: все машины пойдут на «Весенний» и только на "Весенний".

Кравченко взрывается.

– Закачу грандиозный скандал, если и меня туда пошлют! Это ж дополнительно еще триста километров!

– Бензина не хватит!

– Бензином хоть залейся, а только предупреждать надо. Я бы харчей приготовил, жену предупредил. Она, знаете, у меня какая! До минуты высчитывает путь. А тут не минутами пахнет, сутками!

Под светом фар серебрились снежинки, где-то впереди чернели холодные сопки Чукотки, так похожие на низкорослые горы Крыма. Машина свернула на боковую дорогу, оставляя трассу на Билибино…

Тяжелая дорога! Кравченко то и дело переключает рычаги, выбирая оптимальную скорость. Но несмотря на его старания, Максима Кучаева бросает со стороны в сторону. Приходится держаться за поручни, чтобы не «поцеловать» лобовое стекло.

Володя Кравченко хитровато улыбается, наблюдая за усилиями журналиста устроиться поудобней. Успокаивает:

– Выдержите эту трясучку, ничего вам больше в жизни будет не страшно. А будете в газету писать, не забудьте упомянуть о геройских действиях шоферов и о безалаберности начальства…

В диспетчерской повертели путевку Кравченко и несмотря на то, что там было написано «Дальний», сказали, как отрубили:

– Поедете на «Весенний». Сказано было вашим, чтобы снаряжали машины только на «Весенний». В игрушки, что ли, там у вас играются! И не делайте кислую физиономию! Поедете как миленький!

Кравченко со своим шершавым подбородком приткнулся к уху Кучаева, зашептал:

– Скажите, вам необходимо быть на «Дальнем»? Скажите, что эту машину специально выделили для вас! Вы же не были на "Дальнем"?!. Стукнете по этому диспетчеру красной книжечкой. А, Леонидыч?.. «Дальний» – новая золотоносная шахта. Увидите прииск в зародыше, – продолжал нашептывать Кравченко, – поговорите с представителем БГОКа! (Билибинский горно-обогатительный комбинат – М. Л.)

Перед поездкой редактор предупредил Кучаева: портить отношения с шоферами-последнее дело! "Молчи, слушай, запоминай и изредка записывай! А встревать в их дела – ни-ни!"

– Сейчас переговорю, – мотнул головою Кучаев.

Представитель золотоносных приисков тоже был великий дока и решил мудро: связываться с газетчиками, что против ветра плеваться!

– Хорошо! – прочитал в редакционном удостоверении фамилию. – Хорошо, товарищ Кучаев. Иду навстречу лично вам, товарищ Кучаев. На «Весенний» поедете следующим рейсом, а сейчас повезете взрывчатку на "Дальний"…

В лице водителя Владимира Кравченко Кучаев приобрел себе, если не друга, то товарища и союзника.

– После рейса – прошу в гости! Бутылка, считайте, на столе… Уж расстарается, моя' Валюха…

У самого выезда на трассу Зеленый Мыс – Билибино, остановились. Множество машин стояло у выезда. Водители толпились кучкой, курили, обсуждали дальнейшее свое передвижение. Все сходились на том, что дорога – дрек!

К машине Кравченко подошел парень. Красивый парень восточного типа.

– Здорово, Володька, – он подал руку Кравченко и покосился на Кучаева, – до Билибино трасса накатанная. Одна только наледь встречается, так ты в нее не вьезжай, а то твое дело дохлое. А это кто с тобою? – он снова недобро посмотрел на Кучаева.

Максим Кучаев хоть и не расслышал слов, но сразу подметил – разговор о нём, а, когда взгляды случайно встречаются, поспешно отворачивается в сторону. Будто сказать хочет; ты меня не знаешь, а я тебя и знать не хочу!

– Корреспондент. Из "Колымки", – пояснил Кравченко.

– Так я и думал! – усмехнулся парень и отвернулся в сторону. – Ты, Володька, подскажи этому корреспонденту из "Колымки", – нет, тут явно что-то есть; не хочет этот водитель вести с Кучаевым разговор! – скажи корреспонденту, чтобы какследует пропесочил наших дорожников.

– Подскажу.

– Ну, я пошел…

Уставшие Кравченко и Кучаев ехали молча. И вдруг Кравченко, – вроде бы ни с того, ни с сего! – сказал улыбнувшись.

– Знаете, Леонидыч, как зовут парня!

– Какого?

– Ну того, который на вас косяки кидал!

– Ага! – и Кравченко это заметил. Значит, не показалось Кучаеву, -

Алешкой он себя называл.

– Как бы не так! Это мы его так зовем. А настоящее его имя… Тьфу, черт, язык сломаешь! Абдулкадир его зовут.

– Абдулкадир, – попробовал на язык имя Кучаев. – Абдулкадир… Где-то я уже слышал это ими…

– Возможно. Поселок наш – маленький, все друг дружку знают.

– Абдулкадир…

– Ну да, Абдулкадир. Но никак не привыкнем: Алешка да Алешка. Должно быть, обидно парню, что его перекрестили. Но мы же не со зла. Верно, Леонидыч?

– Верно.

– Я к тому клоню, Леонидыч, чтобы вы прописали о нем в газете. Неужь, не заслуживает?

– Абдулкадир… Абдулкадир… Память дырявой становится. Совсем недавно я слышал это имя. Нет, не вспомню!..

Дальняя дорога располагает к разговорам. Да и после того, как Кучаев помог Кравченко избежать поездки на «Весенний», водитель стал разговорчивее… Рассказал о своей жене Валюхе, о двух своих детях, которых он приобрел вместе с женою…

– От меня, Леонидыч, детей быть не может. Третьего хотели – не получается. Так что Валюхе я даже благодарен, что она с таким приданным.

– Дети папой зовут?

– А то как же! – кустистые брови Кравченко поползли вверх. – А то как же! Я и есть им отец!

– Первая она у тебя!

– Так уж и первая! – Володя рассмеялся. – Ох и настырный вы народ, журналисты! Так и быть, доложу в подробностях. Не для печати, конечно!

Кравченко строго посмотрел на Кучаева, – все, что услышите, могила!

Кучаев улыбнулся.

– Чтоб мне провалиться на этом месте! Чтоб мне ботинки всегда тесными стали! Что б мне…

– Нет, я серьезно, Леонидыч!

– И я серьезно, Володя. Клянусь, никогда и нигде не употреблю ни одного слова во вред тебе.

Володя рассмеялся.

– Если роман напишите, то, пожалуйста, расписывайте на всю катушку. А в газету вставлять не надо. Договорились?.. Леонидыч, вы Абдулкадира помните?.. Ну, Лешку?

– А как же!

– Так моей первой была его жена.

– Жена?..

– Ага. Но об этом я не знал тогда. Был я в командировке в Казани и в одном ресторане познакомился с девушкой… Что вы на меня так смотрите, Леонидыч?! А-а, понимаю, по моему рассказу выходит, что я алкаш какой!.. Сразу поясняю, чтобы недоразумений не было – пью в меру, за рулем себе не позволяю, а в отпуске или в командировке бывает и позволишь себе лишнее… Сейчас я вообще редко к растреклятой прикасаюсь – натерпелась в прошлом Валюха от алкаша! Терпеть пьяных не может женушка моя разьединственная… Так вот, увидел я в том ресторане девушку татарского происхождения… Красоты, замечу, необыкновенной. Как выяснилось потом, студентка, на юридическом учится. Насимой ее звали. Насима Нуршина.

– Насимой!

– Встрепенулись то что!?..

– Нет, нет, я…

Слышал это имя Максим Кучаев! Не мог не слышать! И, от Сергея Гаранина слышал, и от Семёна Курилова слышал…

– Продолжай, Володя!.. Действительно, хоть в роман вставляй!

– Ну, выпили мы, то да се… Проснулся в ее постели – в общежитии она жила… До сих пор удивляюсь, как она меня, в драбадан пьяного, мимо коменданта провела?!. Короче, просыпаюсь, а Насима вся в слезах – невинности я ее лишил. Н-да…

– Как – невинности?! – встрепенулся Кучаев, – Ты ж говорил, – женой она была Абдулкадира?

– Была. Но в паспорте у нее печати не было. А Абдулкадир промышлял на своем «газоне» где-то в горах… Она и сейчас старается услать его работать куда подальше. В прошлом году Лешка Резаев весь зимник в Певеке провел!.. Н-да… Так насчет невинности: слепому видно – лапшу мне на уши вешала!.. Но, поверил я тогда. Это сейчас я шибко умный! "Успокойся, говорю, Насимочка, не насильник я какой. Женюсь на тебе, если ты, конечно, пойдешь за простого шоферюгу"… "Жить-то на что будем?" – всхлипывает Насима. Тогда я ей и сказал, что на Зеленом Мысу моя сберкнижка лопается от вкладов… Дело было улажено…

У Анюйска машина остановилась.

– Обед! – скомандовал Кравченко.

Был ли это обед, или – полдник, или – ужин – поди разберись! В рейсе по часам не ориентируются. Желудок – вот кто подает сигналы к остановкам.

Кравченко отвернул крышку термоса, себе налил в аллюминиевую кружку, Кучаеву – в крышку от термоса.

– Подкрепимся, Леонидьгч! Может, вы что-нибудь погорячее хотите? Спиртяжки вам налить? Не за рулем же!

– Что ты, Володя! – отказался Кучаев. – Уж потерпим до обещанной бутылки. Посмотрим, что там твоя Валюха сообразит!

– Потерпим, – засмеялся Кравченко, – и неожиданно, без всякого перехода, добавил, – люблю я свою Валюху. И с ужасом думаю, что было бы со мною, если б остался жить с той?!

– С Насимой Нуршиной? – подсказал Кучаев.

– С ней самой. У меня комната была на Зеленом Мысу и стали мы с Насимой жить-поживать и детишек ждать.

– Постой, ты ж говорил…

– Что замужем оказалась Насима?..

– Говорил. За Лешкой Резаевым, Только не расписаны они тогда были. Но все равно, муж он ей был. Самый настоящий… Да, так я о чем? Вот я и говорю, стали мы жить-поживать и детишек ждать. Не дождались. Может быть, были бы детишки, так по другому сложилась бы жизнь… Нет, не сложилась бы! Приехал однажды с рейса, а из ее постели… Из нашей постели выскочил шоферюга. В подштаниках. Н-да…

Максим покосился на пудовые кулаки Кравченко.

– Нет, нет, не тронул я его. За что? Сучка не захочет, кобель не вскочит!.. Оденься, говорю, нежным французом прикинулся, оденься, говорю, дружок, а то простынешь. Н-да…

– Разошлись?

– Тогда не разошлись. Любил же я ее. У меня так получается: женюсь – не люблю, а потом привязываюсь, что ли… Вот и с Валюхой так – жизни без нее не мыслю. И с той тоже так было… Все оправдание ей находил. Думал – случайность. Может, обманул тот шоферюга ее, горы ей пообещал золотые? На золотишко Насима падкая. На золотишко да на денежки! Н-да… но я оправдывал, пытался ее оп равдать. Мало ли какие казусы подкидывает жизнь! А наш брат на расправу скор – поспешит, а потом расплачивается всю жизнь… Н-да… Но с того дня стало мне в рейсах беспокойно. И к подначкам – а шоферня мастера на это дело! – чувствительным стал. Вам интересно это слушать, Леонидыч?

– Очень, – искренне ответил Кучаев, – только ты, Володя, не переживай задним числом – вишь, губы все понскусал. Слушаю я тебя внимательно, слушаю…

– В Погындино, в столовке однажды с шоферней раздавили пару бутылок, а после принятия разговоры завели. Обычные. О женщинах. Я возьми и тоже вклинься. Будто бабаед я какой записной. И женщин я имел раз-два и Обчелся. а туда же! Говорю: "А у меня бабец на всю Колыму разъединственная, что тебе на кухне, что – в постели!" Один разбитной малый рассмеялся и говорит: "Правильно мыслишь, братишка молочный., согласен с тобою на все сто процентов, лучше твоей жены в постели не встречал…" Обьгчная шутка?.. Согласен. Злая, но шутка. Раньше бы я как шутку и воспринял… Эх, да что там говорить! Кто только с нею не переспал! А муж всегда узнает ой этом последним… Н-да…

– Где она сейчас? Встречаетесь?

– Где же ей быть? – удивился Кравченко. – От длинного рубля она не уедет. На Зеленом и живет. Заочно институт окончила. Юристом работает.

– Замужем?

– Так я ж вам говорил, Лешка Резаев ее муж. Когда мы с нею разбежались, вызвала она своего Абдулкадира из Казани, повинилась перед ним… Простил. А зря! Извелся с нею Лешка Резаев…

– Что-продолжает?

– Не останавливалась. Сейчас повадилась Насима ходить к одному писателю местному… Нет, фамилии его я не помню, но говорят, пишет неплохо… Так вот Насима сейчас этому писателю мозги полоскает…

И тут какая-то шестерня повернулась в кучаевской голове: да он же знакомился с этой Насимой на квартире юкагирского писателя и сотрудника «Колымки» Семена Курилова!..

А было так: Максим Кучаев возвратился из очередной командировки и ему необходимо было согласовать перевод куриловского рассказа, который шел в номер. В его квартире он и застал эту женщину. Она нисколько не смутилась, увидев незнакомого человека, сверкнула глазками, улыбнулась приветливо, – Кучаев тогда отметил про себя, что такая улыбка может быть только у безгрешного человека или ребенка! – протянула руку.

– Насима Нуршина.

И тут же шмыгнула в дверь. Не выскочила, не выбежала, не вышла, а именно – вышмыгнула в темь бесшумно. Была и нет её!

– Я люблю эту женщину, Максим, и я тебе говорил о ней – сказал Семен Курилов, хотя Кучаев его ни о чем не спрашивал, – я очень люблю эту женщину, Максим, и мы, наверно, поженимся. Она красивая и смелая женщина и ее не смущает, что у меня трое детей…

Шестерня в кучаевской голове сделала полный оборот, Теперь он наверняка знал, что та Насима в квартире Курилова и та, о какой рассказывает Кравченко, одно н то же лицо.

– Это же удар по Семену!

– Что вы сказали, Леонидыч?

Кучаев не заметил, что начал мыслить вслух.

– Так, ничего…