355 500 произведений, 25 200 авторов.

Электронная библиотека книг » Михаил Королюк » Квинт Лициний 2 (СИ) » Текст книги (страница 1)
Квинт Лициний 2 (СИ)
  • Текст добавлен: 26 сентября 2016, 18:40

Текст книги "Квинт Лициний 2 (СИ)"


Автор книги: Михаил Королюк



сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 16 страниц)

Михаил Королюк
Квинт Лициний 2

Пролог

Лето выгибалось золотистой дугой, поначалу невероятно длинное, достигнув же середины, вдруг принялось укорачиваться все быстрее и быстрее.

Запертый в глуши, на хуторе взморья, более чем в ста километрах от Риги, где не было не только телевизора, но и газет, я мог просто жить. Начав утро с литра парного молока и нескольких густо присыпанных крупной солью ломтей ржаного хлеба, я шел бродить по знакомым лесным тропинкам, где из утоптанной земли, расталкивая порыжевшую хвою к краям, венами проступали переплетения корней. Качались лиловые метелки приземистого вереска, а сквозь строй коренастых стволов доносился убаюкивающий шум волн – и все, больше никаких звуков. Линия пляжа была чиста от людей до горизонта в обе стороны, лишь дважды в день мимо неторопливо прогуливался пограничный наряд, но ветер быстро затирал его следы.

Жарким днем, закончив упражнения, я падал спиной на разогретый песок между невысокими дюнами. Расслабив противно дрожащие мышцы, разметывался витрувианским человеком и грезил, глядя вверх. Оттуда, сквозь легкомысленную синеву и причудливые башни облаков, на меня выжидающе поглядывала Вечность.

Как-то очень постепенно, но неотвратимо, пожилой циник растворился в теле подростка, оставив от себя лишь муть послезнания да горечь катастрофы.

Изменилось все. Мысли перестали сбиваться на вялое движение по затхлому кругу, а неслись упругим потоком в будоражащее воображение будущее. Мир вновь стал восприниматься выпукло и ярко. Неожиданный восторг мог накатить от любой мелочи: доносящегося с полей запаха скошенного и уже чуть подвялившегося на солнце разноцветья, беззастенчивого стрекота кузнечика от обочины или разбега прожилок на слюдяных крыльях присевшей на запястье стрекозы. Вернулась и порывистость движений. Сучковатое дерево стало вызовом, преодолеть который можно только взметнувшись вверх до самой последней, опасно раскачивающейся развилки. Я вцеплялся в нее перемазанными душистой смолой ладонями и, запалено дыша, окидывал победным взором открывающуюся ширь.

А еще до потемнения в глазах хотелось быть рядом с Томой, и я чуть ли не ежедневно придумывал нашу случайную летнюю встречу. Да, я наизусть, до дня знал ее планы: сначала к бабушке под Винницу, на парное молоко, черешню, прыгать с Чертова моста в Южный Буг и пугаться бодливых коров, а потом на два месяца с родителями под Феодосию, к вареной кукурузе и свежему бризу.

"Но ведь это только планы! Они же могут и измениться, разве нет? А коли так, – грезил я, – то нельзя исключать вероятности того, что они поедут не в Крым, а куда-нибудь в другое место. Что Крым, да Крым, они там уже сто раз были... В Прибалтике летом чудо как хорошо. И если вдруг они поедут в Прибалтику, то, в конце концов, Тома знает, что я в Латвии... Поэтому нельзя исключить, – вводил я логичное допущение, – и того, что они будут проезжать как-нибудь мимо меня, на поезде или автобусе".

Поэтому, оказываясь по какой-нибудь надобности на дороге или у железнодорожных путей, я с надеждой вглядывался в проплывающие мимо лица.

Ах, эти расцветившие лето неумеренные мечты! Лишь иногда мне в голову тайком проскальзывала мысль: "а ведь этого не случится", – и становилось очень не по себе.

Но вот теперь все это уже позади. Конец августа, и я еду убивать.

Глава 1

Понедельник, 22 августа 1977 года, день

Полустанок Ерзовка, Валдайская возвышенность

– До школы! – выкрикнул снизу печальный Паштет.

Тепловоз в ответ сначала энергично свистнул, а затем лязгнул сцепками и резко рванул, словно пытаясь выдернуть из-под меня старенький скрипучий вагон. Я покрепче вцепился в облупившийся поручень и высунулся из густо пропахшего куревом тамбура наружу. Поезд "Малая Вишера – Бологое" постепенно разгонялся, и встречный поток воздуха принялся перебирать отросшие за лето вихры. Я поежился от щекотки, еще раз махнул на прощанье уплывающей назад фигурке и с пробуждающимся рыбачьим азартом вгляделся в темные воды тянущегося вдоль железки озера со звучным, отдающим дремучей архаикой названием Зван.

В этот раз ничего не удалось. Ни в лес сходить, ни на зорьке потягать окушков с шаткого самодельного мостка. Только с завистью посмотрел на Пашкину добычу – здоровую корзину, доверху заполненную бравыми подосиновиками, да с каким-то просто зверским аппетитом торопливо выхлебал на ужин целый горшок плотной ухи. Горбатые, почти черные окуни и четвертинки брызжущего при резке соком картофеля час томились на бульоне, оставшемся от варки раков, а в самом конце, уже сняв огромную стальную кастрюлю с огня, Пашкин дед всыпал туда крупно рубленых стрелок чеснока. Перед таким невозможно устоять. Да я и не пытался.

Ну, ничего. В следующий раз – обязательно все сделаю сам, и порыбачу, и в лес схожу. Но сейчас – труба зовет.

Пашка, конечно, был не на шутку раздосадован. Он-то раскатал губу, что Дюха приехал на всю последнюю неделю, и начал оживленно расписывать ожидающие нас радости, как только я спрыгнул с высокой подножки. Здесь было все, вплоть до баньки по-черному и удививших меня своей раскрепощенностью планов на местных девчонок, однако я его жестоко обломал.

Паштет был заинтригован не на шутку, Пашка вился вокруг меня назойливой мухой, но я лишь мычал невнятно "надо, очень надо". Он, похоже, в итоге заподозрил меня в страданиях по случившейся летом новой любови. Я не стал его разубеждать, лишь договорился об алиби для родителей.

Вагон качнуло сильней. Я в последний раз с удовольствием втянул пахнущий разогретыми шпалами воздух, захлопнул дверь и, подняв с пола свой багаж, пошел внутрь. Коричневый дерматиновый чехол с разборным луком и стрелами аккуратно уложил на полку – не дай бог повредится что-то, запасного плана у меня нет. Спортивную сумку, в которой под слоем запасной одежды и пакета с едой скрывались пистолет и кинжал, поставил на жесткое сидение рядом с собой, на всякий случай перекинув ремень через плечо.

Достал яблоко и вдумчиво захрустел. До Москвы с пересадками трястись до самого вечера, планы обеих операций выверены сто раз, остается только мозг качать... Поэтому открыл "Введение в теорию множеств и общую топологию" Александрова ближе к середине и попытался самостоятельно вникнуть в очередную метризационную теорему. Увы, как всегда, безнадежно, только голова налилась тяжестью в затылке.

Кто, ну кто все эти люди, способные понять фразы: "спектром коммутативного кольца называется множество всех простых идеалов этого кольца. Обычно спектр снабжается топологией Зарисского и пучком коммутативных колец, что делает его локально окольцованным пространством?!" И ведь это – еще только учебник для студентов...

Обреченно зажмурился, готовясь, и подтянул понимание. Сначала в виски привычно включилось басовито нарастающее гуденье, какое бывает у закипающей воды, а затем вкрутило по остренькому шурупу. Переждал с минуту, бездумно глядя в окно, пока острота боли не сменилась неприятной, но терпимой ноющей нотой, и вновь начал вчитываться.

Так... "В нормальном пространстве всякие два дизъюнктные замкнутые множества функционально отделимы". Ну, для евклидова пространства это понятно даже на интуитивном уровне... Действительно, для любых двух замкнутых не пересекающихся множеств существует поверхность, разделяющая пространство на две не пересекающиеся части так, что каждое множество целиком принадлежит одной из этих частей. А вот в функциональных пространствах, банаховом или Гилберта, гарантировать отделимость произвольных множеств нельзя, надо разбираться в каждом частном случае...

Хватило меня минут на двадцать пять, за которые я успел понять доказательство леммы Урысона и восхититься изяществом логики, а затем пришла расплата. Сначала по восходящей заныло в висках, потом как будто плеснули кипятком на теменные доли, под кость, прямо на серое вещество, и из левой ноздри закапала кровь.

– Да чтоб тебя... – пробормотал я расстроено, успев, однако, подставить предусмотрительно вынутый из кармана носовой платок.

Опыт – великое дело. За лето я приноровился и теперь обычно могу вовремя остановиться, до наступления расплаты, но уж больно красивые перспективы приоткрылись мне с этой индуктивной размерностью... Не удержался, теперь опять хлюпай носом.

Я запрокинул голову, старательно не встречаясь взглядом с обеспокоенной старушкой напротив:

– Все в порядке... У меня так иногда бывает, сейчас пройдет.

Бывает, да, бывает... Да почти каждый раз так.

Барьер оказался неожиданно высок, и уровни абстракций, на которые выходят даже студенты матмеха, даются тяжело. Хорошо, что я предусмотрительно начал подтягивать понимания постепенно, начиная с крепких старшекурсников. И даже это оказалось далеко не просто. А попробуй я накинуть на себя кальку с какого-нибудь современного математического гения, то, возможно, уже пускал бы слюни в специализированном заведении. И вдвойне хорошо, что прокачка моих способностей все-таки идет.

Идет, понемногу, но идет. Кое-какие направления за первые два курса я уже способен осознавать самостоятельно, даже без брейнсерфинга. И на сложные темы меня теперь хватает дольше...

Я отнял платок от носа, проверяя. Течь перестало, но где-то в глубине ноздри на вдохе мягко колыхался чуть схватившийся кровяной сгусток, грозя новым потоком. Пошарил по нагрудному карману, ища заначенный клок ваты, и ликвидировал опасность затычкой.

Если бы раскачка моей способности к математике не шла, пришлось бы искать какой-то другой план. Ну, как план... Это, собственно, и не план, а так – направление. Закладка фундамента под будущее. В любом случае пригодится.

Действуя только из-за кулис, страну от сваливания в штопор не спасти. Послезнание истории скоро закончится – еще года три, и неизбежно пойдут заметные отклонения. Конечно, у меня и тогда останется немало козырей: научно-техническая информация, понимание социальных трендов и, самое главное, люди – те, которые в тот раз не скурвились. Но этого может и не хватить. Придется как-то выходить на политическую сцену самому, и маска математического гения может тут сработать как первая ступень ракеты, вытолкнуть меня на старте повыше. Если смогу сыграть эту роль. Если мозги позволят...

Вагон немного качнуло на легком повороте левее, колеса застучали на стрелках, колеи стали ветвиться – Бологое. Я убрал платок в карман, книгу в сумку и потянулся на полку за чехлом. Осторожно, главное – осторожно... Сегодня я должен кинуть под колесо Истории первый по-настоящему увесистый булыжник, направив ее по совершенно новой траектории. Главное – чтоб рука не дрогнула.

Тот же день, вечер

Москва, Ленинградский вокзал

В Москве, несмотря на вечер, было как в бане: жара за тридцать и парило после недавнего ливня. Именно из-за необычайной жары через три дня полыхнет в американском посольстве – проводка не справится с нагрузкой от кондиционеров и аппаратуры прослушивания.

Я ухмыльнулся: "надеюсь, "энтомологи" Андропова готовы. Может быть даже на обратном пути пройдусь мимо, полюбуюсь".

На вокзале было людно и суетно, под крышей неумолчный шум – конец августа.

Я пробирался, оглядываясь, узнавая и не узнавая одновременно. На удивление новый и достаточно чистый асфальт. Нет бомжей. Нет чемоданов на колесиках. Размякшие вафельные стаканчики в руках девчонок. Короткие цветастые платья до середины бедер... Заглядевшись, я чуть не врезался в дедка-носильщика, толкающего тележку с чемоданами.

На выходе из здания, на Комсомольской площади, в три ряда терпеливо ждали седоков светло-оливковые "Волги" с шашечками на боку; вдоль Казанского неторопливо дребезжал желто-красный трамвайчик. Справа, за мостом, было просторно – там еще не встали корпуса международных банков. И, конечно, нет проспекта Сахарова.

"Интересно" – удивленно мотнул я головой, – "и кому это пришла в голову светлая мысль отгрызть от улицы Маши Порываевой большой кус в пользу этого диссидента? Тот здесь и не бывал. А Маша на этом пятачке выросла. Отсюда ушла добровольцем в ополчение, в разведку. А, когда автомат палача-эссесовца плюнул свинцом – в вечность. Это ж каким надо было быть ушлепком, что б переименовывать такую улицу..."

Свернул налево, к метро. Шел, и старался бездумно скользить взглядом. Красно-белые телефон-автоматы. Видно, что недавно освежали покраску. А вот бело-синий троллейбус с зализанными по моде шестидесятых углами слегка облупился уже. Чистильщик обуви сидит в своей будке за витринными стеклами как в аквариуме. Люди читают газеты на стендах. Очередь к бочке с квасом... Выпить, что ли?

Несмотря на жару, нутро мерзко холодило ощущением провала. Я и не нашел достойного выхода. Теперь буду расплачиваться за это жизнями не самых плохих людей...

У ряда аппаратов для размена серебра на пятачки я остановился и, под непрерывный звон высыпающихся в лотки монет, предпринял очередную мучительную попытку найти спасительную идею без крови. Или, хотя бы, без такой крови.

Никак... Ничего...

Ну, что ж... Я знал, что будет непросто и готовился к этому.

Вдохнул, выдохнул и поднял первый щит – вот шевелится, скрипя обломками зубов, подвешенный под проклятым афганским небом "красный тюльпан". Раз. Кол, и плачет кровью из пустых глазниц плененный шурави. Два. Нецелованный мальчишка-спинальник с надеждой спрашивает у врача: "Меня вылечат"? Три. Поседевшие матери. Четыре. Поток героина. Пять.

Еще? Лагерь Бадабер. Ущелье Хазар. Кишлак Хара.

Хватит?!

Помотал головой, развеивая вставшую перед глазами красноватую муть. Хватит...

Решительно подхватил сумки, распрямил плечи и, чуть ли не чеканя шаг, пошел к эскалатору. Готов. Да чтобы это не случилось... Да я...

Я. Готов. Убивать.

Тот же день, вечер

Москва, Дурасовский пер.

Я быстро заполнял лист ломаным насталиком. На классическую арабскую каллиграфию нет времени, да и не место. Вокруг – глухой московский дворик, куда почти не выходит окон. Никто не задаст глупых вопросов: "Мальчик, а почему ты пишешь в перчатках? И справа налево"?

Заранее продуманный текст послушно стелется строчками, сплетаясь в причудливую вязь, в которых знающий фарси да прочтет:

"Его Превосходительству господину Нематолла Нассири, лично в руки.

Ваше Превосходительство, доводим до Вашего сведения недавно поступившую к нам информацию о том, что в рядах фракции Хальк Народно-демократической партии Афганистана небольшой группой заговорщиков в течение последнего года был составлен реалистичный план военного свержения правительства Муххамеда Дауд Хана.

Учитывая устраивающий нас уровень отношений с Правительством Афганистана, неподконтрольность нам группы заговорщиков, нашу незаинтересованность в возникновении неурядиц на территории Афганистана, сообщаем что:

1. Ядро заговора формируется вокруг Хафизуллы Амина и Нур Тараки. Среди активных участников заговора следующие военнослужащие: Мохаммад Ватанджар, Саид Гулябзой, Асадулла Сарвари, Ширджан Маздурьяр, Абдул Дагарваль (формально не входящий в НДПА)..."

Так. Список участников... Распределение ролей... Привлекаемые силы и средства, организация связи... Очередность взятия под контроль объектов... Готово.

Задумчиво покусал авторучку, формулируя завершение, и продолжил:

"Ваше Превосходительство, мы направляем Вам эту информацию по неофициальному каналу потому, что, с одной стороны, абсолютно убеждены в нежелательности военного переворота в Афганистане для интересов СССР, а, с другой стороны, не уверены, что эта позиция станет официальной в случае обсуждения этих сведений в руководстве КПСС.

С надеждой на Ваше понимание создавшейся ситуации, группа офицеров Первого Главного Управления КГБ СССР".

Снял скрепку и устроил аутодафе скомканным копиркам, а затем старательно растер пепел. А теперь тонкая, но неоднократно отработанная ранее операция – надо аккуратно и очень плотно обернуть лист вокруг древка и закрепить концы узкими колечками лейкопластыря. Да, обернутый вокруг стрелы лист бумаги увеличивает снос от центра мишени примерно на дециметр на дистанции в пятьдесят метров – проверено. Но с двадцати пяти-то метров в окно я с трех попыток должен хоть раз попасть? Зря ли я все лето тренировался, осваивая навыки того корейца?

Невольно перейдя на крадущуюся походку, поднимаюсь по тихой полутемной лестнице домика, расположенного в глубине двора по Покровскому бульвару, на задах обнесенного высоким забором иранского посольства. Конечно, здесь тоже пасут, понятно дело. Возможно даже в этом самом доме есть пункт стационарного наблюдения, и за вот этой стеной несет службу товарищ из "семерки". Но бдят за иранцами явно не с тем пылом, что за представительствами западных стран. САВАК не проводил нелегальных операций в Москве, и, вообще, в их посольстве сейчас только один спец сидит, и то с контрразведывательными целями, наблюдает за своими.

На площадке между вторым и третьим этажом я поставил сумки на пол и изучил открывающийся из окна вид. Вполне. Прямо напротив стоит двухэтажный особнячок с фасадом, покрытым рустикой на восточный мотив. Третье слева окно на втором этаже приветственно зияет открытой форточкой. То, что надо. Я даже смог разглядеть в кабинете саваковца фрагмент знакомой по его воспоминаниям обстановки.

Тихо. Пованивает протухшей селедкой из бачка для бытовых отходов.

Я приоткрыл окно, впустив свежий воздух, и опустился собирать лук. Разборный фиброглассовый олимпик с прицелом "голдентрефф" был беззастенчиво стырен мною одной светлой июньской ночью из института Лесгафта. Особых переживаний я по этому поводу не испытывал, их там было больше десятка... Да и не баловаться взял... Самое сложное было выбрать нужные стрелы. Их подбирают по длине левой руки, а она за лето должна была подрасти. Пришлось взять два комплекта, один на первую половину лета, второй – на вторую.

Быстрыми отработанными движениями установил рогатый стабилизатор на рукоять, вставил и закрепил болтами плечи. Закрутил тетиву и зацепил за ушко к нижнему плечу. Теперь самое тяжелое, лук-то взрослый... Уперся, надавил левой ногой на рукоять, и, кряхтя от напряжения, потянул лук на сгибание. Уф... Второе ушко тетивы встало в верхнее плечо. Готово.

Задышал поглубже, стараясь привести себя в норму. Техникой стрельбы я овладел, а вот самоконтролем... Это ж совсем другое дело, а именно в нем сейчас ключ к успеху. Попытался усилием воли смахнуть лишние мысли – но не тут-то было, меня по-прежнему чуть потряхивало.

От страха? От возбуждения? И не понять сразу.

Надел напальчник и прикрыл глаза, вслушиваясь в окружающий мир. Отключить все мысли. Охватить разом все долетающие звуки. Вдох – выдох... Вдо-о-ох – вы-ы-ыдох... Где-то вдали по бульвару покатил от остановки трамвайчик... Порыв ветра колыхнул ветви старых тополей. Отразилась от стен предупреждающая трель велосипедиста. Где-то в проулке колокольчиком разлился детский смех. Где-то выше громыхнули на кухне кастрюлей. Вдох – выдох...

Теперь все внимание на руки. Погладил друг о друга пальцы, пытаясь разобраться в тончайших оттенках тактильных ощущений. Первый палец по указательному... По большому... По безымянному... По мизинцу, от самой верхней фаланги, медленно вниз, до самой подушечки... Слегка щекотно...

Вдох – выдох... Левой ладонью свободным хватом взялся за рукоятку, правой положил стрелу на полку, хвостовик на тетиву. Снова закрыл глаза, вдох-выдох... Заплел пальцами тетиву и чуть-чуть натянул, только чтоб почувствовать упругость. Вдо-о-ох, ощущаю, как входит воздух, как становится легко внутри. Вы-ы-ыдох, выдуваю из груди все эмоции, становится еще легче. Представляю, как выдохнутое облачко беспокойства развеивается, сносится сквознячком, бесследно растворяется в кристально-прозрачном после дождя воздухе, и на лице появляется след умиротворенной улыбки.

Открываю глаза и расслаблено поднимаю лук в сторону чернеющего напротив и чуть ниже меня провала форточки. Все мысли затихли, эмоции выдохнуты... Подправил левый локоть, плавно-спокойно натянул лук, задержал дыхание на полувдохе, проконтролировал растяжку по кончику стрелы... Чуть отодвинул ладонью рукоятку, тетива прижалась к подбородку... Прицел. Выпуск. Лук начинает заваливаться вперед на вытянутой руке, но успеваю заметить, как стрела стремительной тенью скользнула прямо по центру форточки и задрожала, воткнувшись в спинку кресла.

Я широко, победно улыбнулся. Есть! С первой стрелы – да я Робин Гуд!

Вторник, 23 августа 1977 года, вечер

Москва, Павелецкий вокзал

В прокуренную каморку, на двери которой висело "помощник коменданта", я зашел уверенно и во всеоружии. Нет, огнестрел был припрятан, зато рука, засунутая в сумку, сжимала бутылку нездешних форм. Настоящий высококачественный кьянти Руффино этим маем каким-то чудом добрался до прилавка гастронома "Стрела" и там завис, не вызывая никакого интереса у постоянных посетителей. Увидев его, я ошеломленно поморгал и метнулся за деньгами, а, вернувшись, упросил одного из стоящих в очереди бухариков взять на меня сразу три. Очередь весело погоготала, комментируя заявку от комсомола, продавщица деликатно оглохла, и вот теперь я готов коррумпировать.

Офицер затравлено посмотрел на очередного просителя, и я его прекрасно понимал: за те полтора часа, что пришлось простоять в очереди в душном коридоре, кто только сюда не заходил: и распаленный полковник-гипертоник, чей мощный рык был прекрасно слышен сквозь закрытую дверь, и мамаши с орущими младенцами, и табуны молодых лейтенантов. И всем было надо от него билетов. Срочно! В конце августа! Из Москвы!

Я поставил оплетенную соломой пузатую бутылку на край стола, этикеткой от себя, и нагловато улыбнулся.

– Товарищ капитан, очень, очень надо. От команды отстал, мне тренер голову свернет, если я на позицию не выйду... – и я тряхнул чехлом с луком. – Пожалуйста, помогите, я от ЦСКА выступаю...

– Нифига себе, молодеж дает, – воскликнул на глазах оживший капитан, и ловким отработанным движением засунул презент в тумбу. Посмотрел на меня с веселой приязнью. – Куда и сколько?

– Да один любой, на ставропольский, на сегодня, – я радостно поддернул сумку и чертыхнулся про себя, услышав, как глухо стукнулся пистолет о рукоять кинжала.

– Садись, – кивнул он в сторону стула, и взялся за телефонную трубку. – Ритуля-красуля, посмотри мне из брони один на сегодня на семьдесят седьмой...

Ожидая ответа, он механически постукивал кончиком карандаша по столу, я же, расслабившись, наблюдал, как, извиваясь, поднимается к давно небеленому потолку струйка дыма от положенной на край пепельницы сигареты.

Все, вроде, в порядке. В САВАК весточку закинул, афганскому послу – тоже, прямо на кухню. По идее, должно хватить. До верхов точно дойдет, иранец – один из многочисленных племянников главы САВАКА Нассири, посол Афганистана в Москве – шурин Дауд-хана. А как отрабатывать такую информацию и там, и там, знают хорошо.

Афганский лидер уже четыре года сидит как на вулкане: мятежи и попытки переворотов идут косяком, причем все со стороны проамериканских и клерикальных группировок. Не любят они "красного принца" за тесные связи с СССР, непокорность и реформы. А теперь еще и леваки зашевелились. Чем это все само по себе закончится – мне известно. Вот пусть заинтересованные стороны, сам сардар Дауд да шах Ирана, уже инвестировавший в соседа почти миллиард долларов, и стабилизируют ситуацию. Сохранение там статус-кво на ближайшие годы – это лучшее, что можно представить для Союза. Шурави сейчас на улицах Афганистана – подчеркнуто уважаемый человек, дома – по-настоящему желанный гость. Там даже межклановые стычки приостанавливают, когда экспедиции шурави надо проехать по дороге, где идет стрельба. Вот пусть так все и остается.

Тут воображение опять сыграло со мной дурную шутку, причудливо исказив запах сигаретного дымка. Я стремительно позеленел и громко сглотнул.

– Ты чего, паря? – встревожился капитан, оторвав ухо от трубки.

– Траванулся... – пробормотал я, прислушиваясь к взбунтовавшемуся нутру.

– Да? – он ехидно заулыбался. – Очень на птичью болезнь похоже.

– Это какую? – напрягся я.

На память приходило только "доктор сказал, что у меня какая-то болезнь, то ли два пера, то ли три пера".

– Перепел, – коротко бросил он, все так же насмешливо скалясь.

– А... Нет, не пил...

– На воды, – набулькал он из мутноватого графина.

Я быстро влил в себя стакан затхлой тепловатой водицы, и меня чуть отпустило.

Зря, зря я так глубоко залез в память саваковца – теперь в запахе любого дымка стало чудиться паленое человеческое мясо. Гадость какая, эти его любимые воспоминания, брр... Перед глазами опять промелькнула картинка с извивающимся на раскаленном железном столе женским телом, вой, в котором не осталось ничего человеческого... Я вскочил и рванул в дверь.

Минут через десять вернулся, расслабленный и бледный, и молча прислонился к косяку. Капитан взглянул с сочувствием и протянул записку:

– На, болезный, иди в воинскую кассу без очереди, я позвонил. Одно верхнее в купе пойдет?

– Спасибо громадное, – обрадовался я.

– Еще воды?

Я помотал головой:

– Нет, вроде отпустило. Спасибо, товарищ капитан, выручили!

Я с облегчением принял записку и поспешил к кассе. Отлично, успеваю, до отправления ставропольского поезда еще три часа.

Мысли о предстоящей операции немного отвлекали от того шершавого кома, что саднил в груди.

Уж здесь-то я кругом прав, однозначно. Пусть он еще не начал, но ждать-то зачем? И передоверить это письмам не могу, ненадежно. Я просто нанесу удар превентивного возмездия. Использую высшую меру социальной защиты. Имею право. Да и обязан.

Четверг, 25 августа 1977 года, день

Новошахтинск

Городок встретил меня рядами пыльных пирамидальных тополей, стендом с газетой "Знамя шахтера" и оригинальным памятником "глыба антрацита". Черный кусок породы размером с ковш экскаватора металлически поблескивал с постамента неровными сколами. Я обошел по кругу, с интересом потрогал. На пальцах остался темный след. Вытер о линялое трико и огляделся.

Ну, вот я и тут. И где мне прикажите его искать? Нет, примерно-то предполагаю, провел изыскания... Дом, училище, гараж, на лавочке у пруда – но тут как повезет. Придется порыскать.

Наклонился, перетянул поплотнее шнурки на темно-синих стоптанных кедах и отправился осматривать явки.

Мой энергичный поначалу ход постепенно замедлялся, переходя в неторопливую прогулку. Чем глубже я забредал в немощеные переулочки со смешными названиями, чем дольше ёмко вдыхал долетающие из садов запахи, тем явственнее меня отпускало. Постепенно, исподволь, этот городок вымыл из меня напряжение последних дней – так морская вода чистит погруженную в нее рану. И вот я уже не ношусь, а расслабленно бреду, улыбаясь встречающимся забавностям, вроде стыка Зеленого переулка и Красного проспекта, крепких сортирных будочек во дворах многоквартирных домов, гневливо раздувающемуся на посвистывание индюку.

– Пройдусь по Абрикосовой, сверну на Виноградную, – промурлыкал я, – настоящему индейцу завсегда везде ништяк!

В теплом и сухом воздухе разливался тонкий аромат спелых яблок, и как-то сама собой пришла чуть кружащая голову истома. Прикупил кефир и свердловскую слойку, а затем привольно расположился прямо на траве под старой дуплистой грушей. Первой в ход пошла хрустящая, посыпанная сладкой крошкой корочка, а затем я принялся слой за слоем разматывать и отправлять в рот ажурный, слегка промасленный слоёный мякиш. Эх, сейчас бы сверху чашечку капучино еще... Хорошо-то как... Еще найти бы побыстрее объект, иначе я тут зависну. И что тогда, ночевать под кустом?

Я пошатался по Новошахтинску еще с часок, заглядывая в запланированные для осмотра места. Нигде нет. Его жену с детьми на улице видел, а в квартирке на звонок никто не откликнулся. В училище не нашел. На спортгородке тоже нет. Гараж заперт. Где же оно бродит?

Не смотря на неудачу поисков, на меня навалилось какое-то пофигистическое состояние.

"Наверное, откат после московских эскапад", – лениво подумалось мне.

Вроде должен волноваться, мандражить, ан нет. Под деревьями, в прозрачной тени воздух был подобен парному молоку, и я плыл в нем как в море блаженства, периодически выныривая в пятна солнечного света.

Впрочем, все заканчивается.

– Эй, – с надрывом окликнул меня тонкий голосок, – пацан, десять копеек дай!

Я вышел из нирваны и оглянулся. Позади, метрах в трех, задиристо скалясь, стоял сопляк лет двенадцати. За ним в скверике сидела, внимательно наблюдая, напружиненная троица примерно моего возраста.

"Понятно... Надо ломать им сценарий. Не охота ни махаться, ни бегать от них по городу. Заодно, может, что на косвенных прокачаю".

– Пошли, – бросил я мелкому задире, на ходу пытаясь определить в тройке лидера.

Справа сидел крупный лобастый парень. Рыхловат и трусоват. Да и глуповат, похоже. Нет, не он. Чуть улыбаюсь, увидев выглядывающие из-под эластика треников белые носки. По центру, увидев мою ухмылку, напрягается жилистый. Этот в драке может быть опасен – возможно, знает бокс. Ага! Жилистый вопросительно посмотрел на жгучего брюнета, что слева. Суду все ясно. Встречаюсь с цепким и умным взглядом. Нет, этому драться в лом, но ритуал... Чужой на районе...

– Какие люди, боже праведный, сидят на корточках в подъезде! Нет ничего на свете правильней их пониманья дружбы, чести, – с ходу польстил я компании и протянул руку старшаку. – Привет, пацаны. Поможете?

Брюнет на мгновение замер, раздумывая, потом пожал руку. Приподнял бровь, как бы говоря "это еще ничего не значит", сплюнул шелуху, и спросил с ленцой:

– Я тебя тут не видел. К кому приехал, с какого района?

Я непринужденно расположился на скамейке напротив, не торопясь разыскал в сумке кулек с карамелью "Мечта" и протянул:

– Угощайтесь. Не знаю я ваших районов...

Кулек подвергся разграблению, а жилистый, нагло глядя мне в лицо, взял сразу три. Я тоже хрустнул сладковато-кисленькой карамелью и сгенерировал версию:

– К Ваське приехал, закорефанились летом на практике. Он на сварщика учится здесь.

– Ааа... – протянул брюнет понимающе, – это с тридцать девятого училища, значит. А с какой группы?

– А фиг его знает... – и я осторожно прозондировал, – знаю, что классного "Антенной" зовут, учитель русского.

Парни заржали.

– Карманный бильярдист! Есть такой... У нас огороды рядом, на Красной горке. Каждый вечер там копается, придурок.

Это я удачно присел!

Как говорил Штирлиц, запоминается последнее, поэтому я еще с полчаса протрепался с парнями. Рассказал несколько анекдотов про Штирлица, потом сравнили Роллинг Стоунс и Лед Зеппелин, поспорили кто круче, Ричи Блэкмор, Дэвид Гилмор или Эрик Клептон, посожалели о смерти Элвиса Пресли. Когда я собрался уходить, брюнет сказал:


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю