Текст книги "Путь России. Новая опричнина, или Почему не нужно «валить из Рашки»"

Автор книги: Михаил Делягин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 33 страниц) [доступный отрывок для чтения: 14 страниц]

Справка

Присоединение к ВТО, или подножка для слабых

Сегодня Киргизия погружена в хаос: там уже прошло две революции и ничего хорошего в стратегической перспективе не предвидится.

Что случилось с этой страной?

Ею руководил самый цивилизованный, самый просвещенный руководитель Средней Азии – господин А. А. Акаев. Доктор физико-математических наук, член-корреспондент Академии наук, очень европейский человек. И он решил подтвердить свой вполне заслуженный имидж самого большого либерала Средней Азии – может, на какие-нибудь гранты еще понадеялся в связи с этим – и вступил в ВТО практически без переговоров, первым на постсоветском пространстве. Чего от него потребовали, то он и подписал.

Логика была незатейлива: к тому времени в Киргизии уже не осталось серьезных промышленных предприятий, которые хоть теоретически могли бы подпасть под ограничения ВТО. Нет экономики – нечем и жертвовать.

Но, когда он навязал своей стране кабальные условия ВТО, выяснилось, что в Киргизии все же была экономика! И внешняя конкуренция оказалась такой, что мелких и средних производителей и торговцев в Киргизии просто смыло, и уровень жизни стремительно покатился вниз.

Несмотря на все, что про него потом наговорили, Акаев был разумным руководителем: он увидел свою ошибку и обратился в ВТО с беспрецедентной просьбой пересмотреть условия присоединения к ней Киргизии под угрозой выхода из организации. Это предложение вызвало шок: невозможно было публично и официально признать, что присоединение к ВТО само по себе может стать источником не бесконечных благ, но жесточайших социально-экономических проблем, ставящих под угрозу само существование страны.

Выход был найден в предоставлении огромных объемов помощи, с чем Акаев, не желающий, как всякий либерал, вызывать раздражение «мирового сообщества», всецело согласился.

И Киргизия стала страной, получавшей максимальную совокупную помощь с Запада (разумеется, на душу населения). Эта помощь оказывалась по множеству каналов, и в результате даже в самых захолустных аулах действовало по нескольку представительств западных фондов.

Однако особенность помощи как таковой заключается в том, что она обязательно кончается. И когда помощь кончилась, вместе с ней кончилась и стабильность Киргизии. Страна осталась без денег, работать она в рамках ВТО не могла в принципе – и рухнула в хаос и рост влияния наркомафии.

Нам вот это надо? Мы вот такого будущего хотим для Российской Федерации?

Пример-то под боком, и пример более чем убедительный.

«Золотая середина» между требованиями глобальных корпораций по присоединению к ВТО на кабальных условиях, с одной стороны, и интересами развития собственной страны, с другой, достигается, насколько можно судить, за счет проведения национально ориентированной политики разумного протекционизма, ограничивающей интенсивность внешней конкуренции. При этом есть только три ограничения, которые придется принимать во внимание: необходимо, чтобы руководству нашей страны не стали «шить» преступления против человечности, чтобы на него не стали совершать покушений и чтобы против страны не вводились международные санкции. Но все это вопрос переговоров.

Мы не можем заранее знать, к каким результатам приведут эти переговоры. Но получить о них обоснованное представление нельзя без того, чтобы сначала потолкаться локтями: обозначить свою позицию и начать отстаивать ее на международных переговорах.

Сегодняшняя Россия, увы, этого не делает.

* * *

Колоссальной уступкой России иностранным автопроизводителям, которой не устают хвастаться либеральные реформаторы, является развитие в нашей стране отверточной сборки иностранных автомобилей. Почти миллион человек у нас был занят в промышленности комплектующих изделий для производства автомобилей – и вот ее практически больше нет: она уничтожена отверточной сборкой.

Промышленность нужно восстанавливать, но для этого нужно расширить требования к локализации, чтобы сборочные заводы увеличивали по строго определенному графику до 80 % долю деталей, которые они производят на территории России.

А иностранные корпорации этого категорически не хотят.

В 2010 году начались прямые конфликты из-за нежелания иностранных инвесторов увеличивать долю локализации в автомобилестроении: зачем напрягаться, когда есть рабочие места в странах их происхождения, и все прекрасно?

С другой стороны, пока прибыль производят российские автомобилестроительные предприятия, она находится в российской юрисдикции. Если прибыль имеет завод «АвтоВАЗ», государство может повлиять на его менеджеров и владельцев, чтобы эта прибыль использовалась на благо России. Согласитесь, что даже попытка влиять аналогичным образом, скажем, на Mitsubishi будет выглядеть исключительно странно. В лучшем случае эти деньги будут служить благу Японии, а скорее всего – конкретной фирмы.

А Россия здесь ни при чем: эти фирмы просто работают на нашей территории, просто высасывают из нас свою прибыль.

Есть еще одна очень важная вещь: мы отличаемся от Киргизии размерами. Это не количественный – это качественный разрыв. Большая страна, большая экономика существует как живой организм с внятным инстинктом самосохранения. И когда для самосохранения понадобится усилить протекционизм, наш экономический организм сработает так, что протекционизм – все равно как, вне зависимости от желания и усилий государства, – усилится.

Другое дело, что в рамках ВТО усилить протекционизм цивилизованными мерами, тарифной политикой будет уже нельзя: договора подписаны, чернила высохли, слово дано, и оно уже не наше.

В этих условиях выживание экономического организма будет обеспечиваться методами нецивилизованными, и протекционизм, минимально необходимый для выживания людей, будет обеспечиваться не тарифной политикой и торговыми барьерами, а коррупцией и периодическими девальвациями, которые, как мы видели в конце 2008 – начале 2009 годов, будут происходить даже при высоких уровнях международных резервов.

Таким образом, Россия, вступив в ВТО, откажется не от протекционизма как такового, потому что он объективно необходим для выживания. Она откажется лишь от цивилизованного протекционизма в пользу протекционизма заведомо нецивилизованного, который во многом опаснее и гарантированно уничтожает нас самих. А самое главное – от него уже нельзя будет отказаться простым решением правительства.

Если мы вводим протекционизм цивилизованными механизмами – например введением высоких тарифов, – то потом, создав нужные нам производства, мы эти тарифы можем снизить и начать нормально конкурировать на мировом рынке.

А вот если протекционизм обеспечен нецивилизованными инструментами, например усилением коррупции, – снизить ее простым распоряжением правительства будет уже нельзя. Это значительно более сложная, тяжелая и долговременная задача.

Я хорошо помню, как в 1990 году еще советские предприниматели жаловались на конкуренцию южнокорейских фирм, которая их просто смывала. Единственный выход, который они нашли, – выплата советским чиновникам взяток по южнокорейским нормам и даже больше. Напомню, что в то время южнокорейские корпорации могли 30 % своих расходов в осваиваемой ими стране официально списывать на обеспечение поддержки со стороны местных чиновников.

Так началась российская коррупция: в том числе и как защитная реакция организма. И мы до сих пор не можем это расхлебать.

Мы что, хотим еще раз влезть в ту же гнилую воду? Извините, зачем?

Если кто-то хочет проявить свою лояльность Западу, пусть лучше оставит ему российские международные резервы, которые лежат в его странах. Это будет намного меньший ущерб для национальной экономики, чем обречение страны на нецивилизованные протекционистские барьеры.

Но пока российские либералы соревнуются не в защите российских национальных интересов, а в удовлетворении интересов наших стратегических конкурентов.

В частности, среди дополнительных и формально не обязательных для исполнения соглашений ВТО есть соглашение о регулировании движения капитала. В его рамках от нас могут требовать облегчения доступа иностранного капитала на территорию страны, снятия барьеров, защищающих стратегические отрасли, и т. д. Но наши либералы делают это и сами, без всякого ВТО, – наперегонки стремясь, насколько можно судить, «прогнуться» перед своими хозяевами. По букве соглашений ВТО мы можем отказаться даже разговаривать на эту тему и юридически быть абсолютно правы, но для либералов солнце встает на Западе, любое ущемление интересов которого попросту недопустимо.

Точно таким же образом, в обход соглашений ВТО, Евросоюз требует равной экспортной пошлины для нефти Западной Сибири, поставляемой в его страны, и нефти Восточной Сибири, поставляемой в Китай. Правила ВТО не распространяются на торговлю биржевыми товарами, в частности, на нефть, но якобы цивилизованным европейцам глубоко безразличны их собственные законы и правила, когда речь идет об их интересах. В данном случае – о конкуренции с Китаем за российскую нефть.

Их активность объясняется еще и тем, что никаких значимых продвижений вперед в деле либерализации мировой торговли не удается достигнуть аж с 1999 года.

ВТО буксует уже более одиннадцати лет. США рассматривают возможность введения против Китая протекционистского барьера – он-де не хочет укреплять юань теми темпами, которые от него требуют США. Сама возможность таких действий разрушает всю идеологию ВТО.

Кроме того, эту идеологию объективно разрушает экономическая депрессия. В ее условиях приходится защищать своего производителя. Основной конкурент для США – Китай, и американцы пытаются отгородить от него своих производителей, не понимая, что тем самым они подрывают не один Китай, но с ним и всю мировую экономику, а через мировую экономику и самих себя.

Если они действительно когда-нибудь введут санкции против Китая на основании того, что Китай не хочет ревальвировать юань, уничтожая себя, – ВТО превратится в бессвязный набор благих пожеланий, в бездарную братскую могилу. И мы, вступая в ВТО, окажемся в роли тех счастливчиков, которые ухватили последний билет на «Титаник».

Поэтому Запад спешит, стараясь всучить России этот билет до того момента, когда судьба «Титаника» станет очевидной.

Принципиально важно, что ожидания немедленного апокалипсиса в связи с ВТО необоснованны. Прямо сейчас присоединение России к ВТО не обернется для нашего населения никакими принципиальными изменениями, кроме резкого сокращения финансовой поддержки сельского хозяйства.

Сейчас экономика России стоит раскрытая настежь. Наши внутренние рынки, за редчайшим исключением, не защищены. И наша проблема не столько во внешней конкуренции, сколько во внутреннем монополизме и внутренней коррупции.

Вступим мы в ВТО завтра или нет, послезавтра для дорогих россиян не изменится ничего.

Но после-послезавтра, когда модернизация начнется не по-хорошему, так по-плохому, когда мы начнем восстанавливать свою страну, возвращаясь от либеральных реформ к нормальности, – одним международным скандалом будет больше. Потому что нам придется отменять договоренности по ВТО. Если не придется, значит, вместо цивилизованных мер защиты рынка мы получим девальвацию, не обоснованную ни с какой другой точки зрения, и дополнительную коррупцию, которая ударит не только по нашим карманам, но и по душам тоже.

Думая об экономической политике, нельзя забывать, что ВТО – всего лишь инструмент, которым транснациональные корпорации взламывали и обеспечивали для себя внешние рынки. Сейчас, в условиях экономической депрессии, действительно наступает эпоха протекционизма. Но не отдельных стран, а целых макрорегионов.

Есть у вас 500 миллионов человек населения – вы макрорегион. Россия может обеспечить свою целостность, сохранение глобальной конкурентоспособности только за счет технологического рывка. В этом отношении Путин и Медведев абсолютно правы. Просто о технологическом рывке недостаточно говорить: его нужно еще и делать. Если мы осуществим этот рывок, то с нашим потенциальным рынком емкостью, если считать со странами СНГ, около 200 млн человек, мы сможем оказаться равными обычным рынкам с емкостью 500 млн. Наша задача – увеличить качество используемых технологий так, чтобы качеством использующего их населения компенсировать его количество, недостающее нам до возможности стать самостоятельным макрорегионом, самостоятельным субъектом глобальной конкуренции.

Другими макрорегионами будут Большой Китай со значительной частью Юго-Восточной Азии, НАФТА (США – Канада – Мексика), Евросоюз – и, вероятно, некоторые другие.

Мы можем стать макрорегионом, но в рамках ВТО это будет значительно труднее, чем в рамках Единого экономического пространства. Именно поэтому – и прежде всего поэтому – Запад действительно может сейчас пустить Россию в ВТО.

Впрочем, скорее всего, этого не произойдет: развитые страны слишком озабочены судьбой своих собственных интеграционных структур – в первую очередь Евросоюза. В ближайшие годы им может просто оказаться не до России и даже не до ВТО, ибо задача сохранения Евросоюза по мере своего обострения способна полностью затмить и вытеснить из западного управленческого сознания задачу расширения ВТО.

Исчерпание евроинтеграции: перед прыжком проверьте, есть ли вода в бассейне

В России практически отсутствует спокойный и взвешенный анализ евроинтеграции: обычно мы имеем ознакомительное описание передового европейского опыта (с отдельными, временными, кое-где еще имеющимися недостатками), либо, как противовес, – жесткие нападки со смакованием неудач. В одном случае беспристрастный анализ воспринимается как кощунство, в другом – как потакание стратегическому конкуренту. И то и другое идеологизировано и политизировано, что мешает анализу.

Между тем необходимо широкое и беспристрастное изучение европейского опыта последних 20 лет, чтобы выяснить, что получилось, какие надежды и почему не оправдались. Надеюсь, сегодня мы начинаем эту работу.

После символического падения Берлинской стены прошло более двадцати лет. Более половины времени, которое Моисей, по библейской легенде, водил евреев по пустыне, – достойный срок для подведения хотя бы предварительных итогов. Значительная часть надежд на «возвращение Восточной Европы в Европу» не оправдалась – и пора понимать, почему. С другой стороны, все надежды двадцатилетней давности, которые могли реализоваться, уже воплощены в жизнь – и нам, как соседям не только в географическом и хозяйственном, но и в культурном смысле, важно понимать, что произойдет дальше.

Наши проблемы значительно глубже европейских, но Европа, как обычно, будет оказывать сильнейшее влияние на пути их развития и решения.

России это нужно не только потому, что Евросоюз, наряду с США и Китаем, – один из трех мировых «центров силы» и наш крупнейший торговый партнер. Но нам важнее, чтобы с ним было чем торговать (а сейчас грузоперевозки переориентируются на занятую работой, а не нравоучениями Юго-Восточную Азию). Нам важно понимать, будет ли неприязнь к России оставаться в Восточной Европе ключевым критерием демократизма и будет ли Польша считать себя, когда ей придется выбирать, 27-м членом Евросоюза или 51-м штатом США[16]16
  США состоят из 50 штатов и федерального округа Колумбия, который, вопреки распространенному мнению, полноценным штатом не является и поэтому не должен включаться в их число.


[Закрыть].

Более важно, что в России жива идея Европы как средоточия, квинтэссенции цивилизованности и демократии, как высшего выражения «свободы, равенства и братства». Россия вот уже двадцать лет живет в условиях катастрофы, именуемой «либеральными реформами». При быстрой варваризации мы отчаянно нуждаемся в том, чтобы нашему стремлению к цивилизованности и культуре было на что опереться не только в прошлом, в воспоминаниях о Советском Союзе, но и в настоящем, в Европе, но вместо казавшихся незыблемыми европейских ценностей все чаще опираемся на воздух.

Европа со времен Древнего Рима и Карла Великого пережила много интеграционных проектов, и значение Евросоюза – не столько в его актуальности, сколько в гуманности: прошлый общеевропейский проект был реализован Гитлером.

Европа нужна России именно как символ гуманности, самим своим существованием в этом качестве обеспечивающий ее своеобразную прививку, – и неспособность выполнять эту функцию требует углубленного изучения как еще одна угроза нашей цивилизации.

Между тем европейская интеграция и расширение Евросоюза способствовали не решению, но усугублению его проблем.

Несмотря на безусловно достигнутые успехи, в своем прежнем виде европейский проект, насколько можно судить, закончился.

Ключевая проблема Евросоюза – глубочайшая внутренняя дифференциация, связанная не только с уровнем развития экономик, но и с разностью культур. Даже французы и немцы по– разному реагируют на одни и те же управленческие воздействия, а ведь в 2004 году единая Европа расширилась и вовсе за пределы своих культурных границ.

Евроинтеграция идет, по сути, с конца 1980-х – но Восточная Европа так и осталась больше «Восточной», чем «Европой».

Рассмотрение подтягивания стран Восточной Европы, скажем, к Франции по уровню ВВП на душу населения способно принести много неприятных сюрпризов. Например, рубеж в половину французского уровня по ВВП на душу населения пересекла лишь Словения – причем она вплотную приблизилась к этому уровню еще в 2003 году. Отставание других стран, хотя и сокращалось до кризиса, остается качественным, а не количественным.

Неуклонность подтягивания к уровню «старой Европы» во многом обусловлена катастрофой рубежа 1980-1990-х годов. Лишь Венгрия превысила свой «относительный» уровень 1980 года уже в 1996 году, то есть через шестнадцать лет. Чехия превысила свой «относительный» уровень 1985 года (то есть почти накануне рыночных реформ) лишь в 2008 году, а в 2009 из– за кризиса вновь «провалилась» ниже. Румыния приблизилась к нему лишь в 2008 году, но потом отступила, Польша достигла уровня 1985 года лишь в 2003, через восемнадцать лет, – а Болгария, похоже, не достигнет и в ближайшее десятилетие.

Сохраняется неравномерность развития стран Восточной Европы, хотя аутсайдеры частично сменились: место Польши заняла Болгария. Румыния осталась на предпоследнем месте.

Кризис обнажил крайнюю неустойчивость прогресса стран Восточной Европы: кроме Словакии (обладающей мощной нефтеперерабатывающей и химической промышленностью при малом населении, что выводит ее из общего ряда), все они пострадали относительно более сильно, чем взятая за «точку отсчета» Франция. При этом регресс был незначительным в наиболее (Словения и Чехия) и наименее (Болгария) развитых странах; остальные отступили весьма существенно. Скажем, экономический спад в Румынии был даже глубже, чем в Молдавии.

Причина перечисленного – сама модель европейской интеграции. Говорить о Восточной Европе «не в коня корм» нельзя: дело не в коне, а в корме.

Ориентация Евросоюза на внутренний рынок, а не на экспорт, – следствие рационального стремления к устойчивому развитию, защищенному от внешних шоков, воспроизводящее экономические модели Советского Союза и Китая. Однако для новых членов это обернулось требованием переориентации внешней торговли на внутренний рынок Евросоюза, что, наряду с кризисом, способствовало разрыву торговых связей с Россией.

Поскольку высокотехнологичная продукция новых членов, как правило, неконкурентоспособна на внутреннем рынке Евросоюза, их европейская ориентация способствовала деиндустриализации этих стран. «Гиперконкуренция» со стороны европейских фирм вела к массовой безработице и деквалификации рабочей силы, вытеснению населения в сектора с высокой самоэксплуатацией (мелкую торговлю, малый бизнес и сельское хозяйство). Поскольку рабочих мест в этих секторах не хватило, люди вынуждены были мигрировать в развитые страны Евросоюза. А чрезмерное «измельчение» бизнеса объективно снижает национальную конкурентоспособность.

Экономики Восточной Европы (в первую очередь банковские системы, оставшиеся слабыми) перешли под контроль глобальных корпораций «старой» Европы. Те сохранили промышленность лишь там, где имелась квалифицированная рабочая сила (до присоединения к Евросоюзу прошел также перенос экологически вредных производств). В странах с менее квалифицированной рабочей силой (Румыния, Болгария, страны Прибалтики) произошла подлинная промышленная катастрофа. При этом квалифицированные работники при открытии границ просто бежали. Так, в 2007–2008 годах из Румынии уехало 20–30 % экономически активного населения — 2–3 млн человек.

Бегство создавало дефицит рабочей силы и повышало стоимость оставшихся граждан на рынке труда, что во многом лишило соответствующие страны преимущества дешевизны квалифицированной рабочей силы. Подготовка же ее почти прекратилась.

Сохраненная промышленность в значительной степени занимается сборкой продукции, в том числе ориентированной на экспорт на емкие рынки России и Украины.

Возникла двухсекторная экономика, характерная для колоний.

* * *

Западный капитал, приходя в страны Восточной Европы, как правило, не создавал новые, но использовал существующие, созданные до него ресурсы, придавая развитию «рефлективный» характер.

Добавочная стоимость выводилась и выводится в страны базирования глобальных корпораций, что обусловливает парадоксальное сочетание экспортной ориентации (в Румынии 85 % инвестиционного импорта идет на обеспечение экспорта, а не на развитие страны) с хроническим дефицитом текущего платежного баланса (во многом за счет высоких инвестиционных доходов).

Президент Чехии Клаус признал, что вступление Чехии в Евросоюз превратило ее в «объект выкачивания денег». Это касается всех стран Восточной Европы: их сальдо текущих операций платежного баланса еще до начала кризиса было намного хуже, чем в 1990 году, последнем году существования социалистической системы. Так, в Болгарии оно снизилось с -8,3 % ВВП в 1990 до -25,5 % ВВП в последнем предкризисном 2008 году, в Чехии – с 0,00 до -3,1 % ВВП, в Венгрии – с +1,1 до -8,4 % ВВП, в Польше с +1,9 до -5,5 % ВВП, в Румынии с -4,7 до -12,4 % ВВП. За 1992–2008 годы оно снизилось в Словении с +5,8 до -5,5 % ВВП, в Литве с +5,3 до -11,6 % ВВП, в Латвии с -0,3 до -12,6 %ВВП; за 1993–2008 годы в Эстонии с +1,2 до -9,3 % ВВП, в Словакии с -4,9 до -6,5 % ВВП.

Отрицательное сальдо текущего платежного баланса некоторое время может поддерживаться притоком иностранных инвестиций, но означает «жизнь в долг» с высокой зависимостью от внешних шоков и рисками девальваций либо, если они невозможны (например, из-за введения евро), ухудшения социальной защиты.

Евросоюз действительно вкладывает значительные средства в реструктуризацию экономик своих членов, но лишь тех, которые могут эти средства взять.

Структурные фонды Евросоюза обусловливают выделение средств жесткими условиями, которым сложно соответствовать. Так, в 2007 году только вступившая в Евросоюз Румыния могла получить 2 млрд евро, но смогла использовать лишь 400 млн евро – из фонда рыболовства. В то же время ее взнос в бюджет Евросоюза составил 1,1 млрд евро (1,8 % ВВП), то есть Румыния стала не бенефициаром, а донором Евросоюза!

Во всей Восточной Европе мы видим массовую скупку активов, в ходе которой западные корпорации становятся хозяевами не только банковских систем, но и всей экономики, а через нее – и всей политики стран Восточной Европы.

Показателен провал попытки выработать стратегию развития экономики Румынии: выяснилось, что ее будущее зависит даже не от государств, но исключительно от корпораций «старой» Европы. Если это суверенитет, то что такое зависимость? И где тот суверенитет, который от нас требуют признавать?

Развитые страны (в том числе в рамках Восточного партнерства) действуют (возможно, бессознательно) по принципу: «Возьмите наши стандарты, а мы возьмем ваши ресурсы и уничтожим то, чем вы можете конкурировать с нами». В целом это напоминает не справедливую, но неоколониальную модель сотрудничества.

Внутренняя дифференциация оборачивается различием интересов членов Евросоюза, которое превращает все значимые решения в плоды сложнейших многоуровневых компромиссов. Вступление в силу Лиссабонского договора облегчит этот процесс (введя формальный критерий достаточности поддержки при принятии решений), но одновременно обострит внутреннюю напряженность в Евросоюзе, так как некоторые страны часто будут оказываться в меньшинстве, а малые страны станут заметно менее значимыми.

Однако многоуровневый компромисс как основной инструмент выработки решений сохранится.

А значит, корректировать их после выработки будет по-прежнему крайне сложно, что сохранит поразительную негибкость позиции Евросоюза. Поскольку она вырабатывается без участия третьих стран (например России), она, как правило, оказывается негибкой за наш счет.

Заранее принятые и не подлежащие корректировке решения затрудняют плодотворную дискуссию с представителями ЕС. Речь евробюрократа напоминает магнитофонную запись директивы и пространных рассуждений о компромиссах, толерантности, взаимопонимании и других выхолощенных европейских ценностях. Демократия и компромиссы понимаются как безоговорочное подчинение требованиям евробюрократа, то есть как прямой и безапелляционный диктат. При этом европейцы не видят внутренней противоречивости нетерпимой проповеди толерантности и авторитарного навязывания демократии.

Культурная и хозяйственная разнородность Евросоюза обусловливает, как и в Советском Союзе, необходимость высокой идеологизации системы управления, так как именно идеологизация создает систему сверхценностей, ради которых можно жертвовать текущими материальными и иными интересами.

Однако идеологизация чревата снижением качества решений, как мы видели на примере Советского Союза.

Кроме того, в настоящее время основа этой идеологизации – европейские ценности и расширение сферы их применения, то есть расширение Евросоюза, – сталкивается с двумя фундаментальными вызовами.

Прежде всего противоречие между политическим равноправием его членов и различным уровнем их развития, как хозяйственного, так и культурного, ослаблено Лиссабонским договором за счет равноправия. Надежды же на быстрое «подтягивание» новых членов к лидерам оказались еще более беспочвенными, чем аналогичные надежды советской цивилизации, – таким образом, Евросоюз сделал шаг назад от равноправия, что представляется существенной эрозией европейских ценностей.

Кроме того, кризис, по всей видимости, остановил расширение как Евросоюза, так и еврозоны: у развитых стран больше нет ресурсов для расширения, а страны-кандидаты не могут выполнять требования (исключения незначительны). «Восточное партнерство» – лишь паллиатив, способ привязки к себе элит стран-соседей и расчистки юридического пространства для экспансии европейского бизнеса.

Таким образом, Евросоюз, этот экспансионистский и направленный на неуклонное расширение проект, теперь из экстенсивного поневоле становится интенсивным – и это должно весьма скоро изменить весь его облик. Не стоит забывать, сколько прожил другой интеграционный, советский, проект после того, как под давлением внешних обстоятельств отказался от территориальной экспансии.

Ведь отказ от насаждения своих ценностей, от их экспансии сам собой, автоматически ставит вопрос об их справедливости и подрывает их, а с ними – и идентичность их носителей. В самом деле: отказ от насаждения своих ценностей автоматически означает признание их не-универсальности, то есть неполноценности в современном мире.

Болезненной проблемой Евросоюза является слабость европейской самоидентификации, даже на уровне элит, – если, конечно, ориентироваться на стратегические решения, а не тосты и другие официальные заверения.

Неприятие континентальной Европой агрессии против Ирака в 2003 году создало для ее лидеров уникальную возможность освободиться от американской интеллектуальной опеки и начать самостоятельно определять свое развитие. Поразительно, что связанная с этой свободой ответственность смертельно напугала тогдашние европейские элиты, отвыкшие от нее, – и их паническое возвращение под комфортный контроль «старшего брата»(которого можно всласть порицать и винить во всех смертных грехах, включая собственные ошибки) стало сутью «трансатлантического ренессанса».

Существенна для руководства Евросоюза – возможно, из-за высокой идеологизации – и проблема морали. Переписывание истории, насаждение демократии в Афганистане и Ираке при толерантности к ее «дефициту» (по официальной формулировке) в Латвии и Эстонии, попустительство практике апартеида и государственной реанимации фашизма в некоторых членах Евросоюза, торговля людьми (продажа Милошевича за обещание 300 млн долл. правительству Джинджича – без этого они оба были бы живы), одобрение государственных переворотов под видом народного волеизъявления – все это глубоко аморально и в корне противоречит европейским ценностям в том виде, в котором мы привыкли их признавать.

Проявлением морального кризиса Евросоюза является и априорная неравноправность сотрудничества с другими странами. Когда после 11 сентября 2001 года президент Путин в бундестаге на хорошем немецком языке предложил Евросоюзу пакт «энергия в обмен на технологии», официального ответа ему так и не последовало. Неофициально же России дали понять, что она от Евросоюза никуда не денется, ее энергия все равно будет работать на Европу, а свои технологии Евросоюз оставит себе как гарантию конкурентного преимущества над Россией.

Понимание диалога с нашей страной как диалога всадника с лошадью обусловлен, с одной стороны, выработавшейся за 1988–2003 годы привычкой к отсутствию у России каких бы то ни было национальных интересов, а с другой – пониманием, что критически важная часть личных активов нашей «правящей тусовки» находится именно в юрисдикции стран Евросоюза.

Однако он не способствует развитию сотрудничества, толкает Россию к Китаю и еще раз подтверждает, что всякая аморальность неминуемо подрывает жизнеспособность как отдельных людей, так и сообществ наций.

* * *

С началом кризиса развитые страны Евросоюза принципиально отказали в значимой помощи новым членам. Это разумно: и на себя денег нет, а благополучие зависимых стран определяется состоянием развитых, поэтому для выживания возможно большего числа слабых в замкнутой системе надо помогать сильным.

Но этот отказ зафиксировал разделение «единой Европы» на страны даже не двух, а четырех сортов: 1) крупных доноров; 2) развитых стран, обеспечивающих свои нужды (как правило, небольших); 3) крупных получателей помощи; 4) неразвитых стран, не имеющих политического влияния для получения значимой помощи.