Текст книги "Таежный бродяга"

Автор книги: Михаил Демин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 22 страниц) [доступный отрывок для чтения: 10 страниц]

КТО ТЫ? ОТКУДА ТЫ?

Утром я пересчитал оставшиеся рубли. И понял, что за гостиницу мне уже не расплатиться. Снимая комнату, я предупредил, что пробуду здесь дней десять. Что ж, это время я, пожалуй, мог быть спокойным… Ну а потом? Когда срок истечет? Если я не раздобуду денег, не получу гонорар-то… Но об этом мне даже думать не хотелось.

Разбитый, с головной болью, спустился я в ресторан (надо было похмелиться, поправиться) и заказал стакан водки – последний! И отбивную с горошком – тоже последнюю! Отныне с ресторанами приходилось проститься. И вообще – со всякими закусками и выпивками; начинается режим строжайшей экономии.

С этого момента я вынужден был вести унылую нищенскую жизнь – приберегая и учитывая каждую копейку.

* * *

Вот так я и дотянул – в унынии – до дня нашей встречи с Ириной. Она сказала:

– Пока – все хорошо. Стихи одобрены, подписаны в печать – и уже в наборе. Я запланировала их на воскресный номер. Ну, а дальнейшее зависит не от меня; материалами, сданными в набор, распоряжается секретариат… Да вы это и сами знаете, что мне вас учить!

– Конечно, – проговорил я, – знаю. Воскресный номер, это ведь – завтра?

– Ну, да. Подождем, посмотрим. Надеюсь, никаких сюрпризов не будет.

– Я тоже надеюсь. Хотя… Должен сказать, что сюрпризы – это моя специальность. Они на меня валятся всю жизнь. Беспрерывно. И нет мне от них отдыха…

– Но если так, вы счастливый человек!

– Как сказать, – усмехнулся я, – как сказать. Если бы сюрпризы были добрые…

– Все равно. Неужели вы не понимаете – а еще романтик?! Ведь самое страшное, по-моему, жить монотонно, скучно; без сильных страстей, без перемен и неожиданностей.

И опять я – сквозь табачный дым – уловил текучий и странный блеск ее глаз.

Она курила, облокотясь о стол, держа папироску в кончиках пальцев. А я не курил! Не мог. Не имел папирос. В кармане у меня, правда, была насыпана махорка – мелко нарезанные, вонючие, табачные корешки. Это был самый дешевый сорт табака. Самый плебейский! И демонстрировать его перед работниками газеты я сейчас не хотел. И был прав, по-своему. Для приезжего москвича, столичного поэта, такая деталь была бы весьма странной.

Я страдал и томился. Но и попросить у нее папироску я тоже не решался; безотчетно стеснялся чего-то. Ах, как портит нас нищета, как она нас приземляет! Что бы мы ни делали и ни говорили, мы не можем о ней забыть ни на миг. Невольно впадаем в фальшь, переполняемся комплексами, перестаем воспринимать вещи просто…

Дверь кабинета растворилась: заглянул, поблескивая очками, Лева. Он был теперь подтянут, деловит – и ничем не напоминал того, вчерашнего, выпивоху и ерника.

Он тоже – курил! Какую-то сладкую сигарету. И небрежно посасывая ее, улыбнулся, стоя в дверях:

– Ирина, вы чего тут застряли? Перерыв! Я в буфет бегу… Занимать для вас очередь?

Меня Лева словно бы и не узнал. Кивнул мне вежливо и суховато и больше уже не смотрел в мою сторону.

– Займите, – сказала Ирина. – Это очень мило, что вы так заботливы.

И потом – поворачиваясь ко мне:

– Пойдемте с нами, а? Вы ведь никуда не торопитесь?

– Вот как раз – тороплюсь, – возразил я. – Занят, понимаете ли. – И поднялся поспешно. – Благодарю. Как-нибудь потом.

В коридоре я простился с ними и пошагал к выходу. – Но вдруг Ирина окликнула меня. И подойдя вплотную, проговорила, понижая голос:

– Ну, а вечером – вы тоже заняты?

– Да вроде бы нет…

– Тогда приходите ко мне ужинать.

– Не знаю, – забормотал я, – стоит ли? Как-то неловко… При чем здесь ужин?

– Как, то есть, при чем? – сказала она, внимательно разглядывая меня. – Ужин – дело хорошее… Посидим, поболтаем, проведем вечер… Договорились?

– Н – ну что ж, – сказал я, – ладно.

Она сейчас же извлекла из сумочки блокнот – что-то чиркнула там. И протянула мне вырванную страницу:

– Вот адрес. Значит, к девяти… Буду ждать!

* * *

Дом, в котором жила Ирина, был велик и напоминал муравейник; тут были длинные, путаные коридоры, множество дверей и беспрерывно снующие повсюду люди.

– Шумное у вас, Ирочка, жилище, – сказал я ей. – За одной дверью поют, за другой плачут. А где-то, слышно, целый оркестр грохочет.

– Так ведь это же – актерское общежитие, – пояснила она с улыбкой. – У меня муж – артист. Работает в городском драмтеатре. Ну и вот… Публика, конечно, здесь своеобразная.

Я сразу уловил, отметил слово «муж». И оно меня задело вдруг – ужалило болезненно… Почему?

И тут же я сказал себе мысленно: осторожно! Без глупостей! Не начинай новой истории, хватит с тебя старых… Думай об ужине – и забудь обо всем другом.

Ирина ввела меня в столовую. И я действительно отвлекся, забыл обо всем; увидел накрытый стол. Он был хорошо накрыт, обильно, – сплошь уставлен бутылками и блюдами…

– Сейчас, между прочим, я одна, – продолжала Ирина. – Муж в отъезде, на гастролях. И детей тоже нет – они в деревне. Так что вся семья в разгоне!

– Так у вас еще – и дети?

– А как же. Двое!

– Поздравляю, – пробормотал я кисло.

– Мерси. Но с чем же тут поздравлять? С хлопотами? Я порою так устаю, не знаю, куда деваться… А впрочем, что – об этом! Давайте-ка ужинать.

Мы уселись. И поднимая стопку, Ирина сказала:

– Ну, за вас! За ваши успехи! За то, чтобы вы все-таки нашли то, что ищете…

Ужин затянулся надолго. Потом – уже поздней ночью – мы сидели на низкой тахте, слушали музыку. Из патефонной коробки сочился тягучий хриповатый блюз. И от тихих ритмов его, и от выпитого, и от близости женщины – у меня медленно начала кружиться голова.

Осторожно, без глупостей, – предупреждал я себя заранее, еще с вечера… Но какое уж тут – осторожно! Был я молод и глуп, и сильно захмелел на этот раз. Ирина сидела рядом, почти касаясь меня плечом. Я, помедлив, положил руку на ее плечо. Еще подождал. И резким движением привлек ее к себе.

– Не надо, – проговорила она слабым голосом. – Зачем? Это все ведь для меня – не просто… Я не девочка; у меня семья. Тут через многое нужно переступить… Ах, я, наверное, кажусь тебе типичной провинциалкой!

Ирина загасила папиросу. И тотчас же, прикурила вторую. Затянулась порывисто – окуталась в дым.

– Лучше останемся пока друзьями. Ну, а дальше – будет видно… Ты ведь уезжать еще не собираешься?

– Да вроде – нет… Все, в общем-то, зависит от обстоятельств.

Она затихла, прислонясь ко мне. Возникла пауза. И в тишину проникло дуновение блюза; музыка была томительна, чуть надрывна…

Ирина вздохнула легонько. И потом – неожиданно – спросила шепотком?

– Кто ты, а? Откуда ты?

– Как, то есть, откуда, – усмехнулся я, – как – откуда? Из Москвы.

– Я не об этом…

– А о чем же?

– Я – вообще… Что-то в тебе есть такое, чего я не пойму. Какая-то тайна, что ли, какая-то скрытая печаль… Не знаю, не знаю. Словно бы ты – из другого мира.

Ну, начинается, – с досадой подумал я. – Как эти бабы все-таки чуют все, угадывают – удивительно! И тут же пришло искушение: "А может, хватит кривляться? Может, сказать ей правду?" Но какой-то новый, возникший из глубины голос остановил меня: "Нет, погоди. Была бы она твоя, была бы ручная – другое дело… Но пока не суетись. Самое главное сейчас: не наломать дров!"

Хмельная слабость моя прошла. Я убрал с ее плеча руку, и тоже потянулся за папиросами.

– Ты в Москве чем, конкретно, занимался? – допытывалась Ирина.

– Писал – как обычно. Еще рисовал немного. Я вообще-то, по специальности – график.

– А газету ты хорошо знаешь?

– В принципе – да…

– Так. – Она сдвинула брови – задумалась о чем-то. – Ну, а почему бы тебе не поработать, к примеру, у нас в редакции, а? Ты бы согласился?

"Конечно!" – хотел я крикнуть. Но – сдержался. И проговорил с ленцой:

– Пожалуй. Если найдется такая возможность…

– Я думаю – найдется. Но сначала надо подождать, пока пройдут стихи.

– А ты уверена, что они все-таки – пройдут?

– Еще бы! Раз уж я подписала…

– Но ты же сама говорила – о сюрпризах!

– Ах, это все пустяки… Да чего гадать? Воскресенье уже – сегодня. Ночь прошла.

Ночь прошла. И актерский шумный дом спал, был тих, когда я уходил от Ирины. Только у крыльца, в лиловой предутренней мгле, бубнили чьи-то голоса… Там, судя по всему, шел диалог двух педерастов. Один был чем-то обижен – визгливо сыпал упреками, а другой оправдывался и басовито ворковал.

* * *

Я ушел окрыленный… Впереди открывались кое-какие перспективы – и оставалось только ждать появления стихов.

Я ждал их с нетерпением, с жадностью. Но и с некоторой тревогой – тоже! Я ведь знал уже себя, свою участь, и все время пребывал в сомнениях. Что-то непременно произойдет в последний момент, – думал я с горькой иронией, – что-то обязательно случится! Или сгорит типография, или – помрет редактор…

Утром я поспешил к киоску. Схватил свежий, пахнущий типографской краской номер газеты – развернул его с треском. И не увидел своих стихов. Не нашел их.

Нет, в редакции ничего не изменилось; типография была цела, и редактор – жив по-прежнему. Имя его, набранное жирным шрифтом, стояло на привычном месте… И только моего имени не было нигде!

ЕСТЬ У ТЕБЯ ВРАГИ, НО ТЫ ИХ НЕ БОЙСЯ…

В тот же день мне позвонила Ирина.

– Обидно, конечно, – сказала она, – но вообще – так бывает… Газета есть газета! Наверное, не хватило места, поступили какие-нибудь срочные материалы… В понедельник я выясню. И все равно стихи твои на следующей неделе появятся, пойдут. Так что – потерпи!

И наступила, и прошла новая неделя. И терпение мое начало иссякать… И хотя я, при встречах с Ириной, старался выглядеть спокойным, – мне это, день ото дня, давалось все с большим трудом. Деньги таяли, уплывали с катастрофической быстротой! Режим экономии дошел до предела, и теперь я буквально сидел на хлебе и воде… А в гостинице на меня уже стали посматривать косо. И раза два спрашивали: когда же я, наконец, расплачусь за номер – погашу должок? И я стесненно и путано лопотал что-то в ответ; объяснял, что ищу работу и сейчас денег нет, конечно, но скоро они обязательно будут!

Будут ли? – в этом я, признаться, вовсе не был уверен. С газетой дело безнадежно затягивалось (там мне постоянно что-нибудь мешало), а перехватить у кого-нибудь деньжат, занять их – было практически невозможно. Шарора я больше не встречал; он обитал где-то на своей стройке. А редакционные ребята – те, с кем я пьянствовал по приезде, – ко мне заметно охладели, даже как-то стали сторониться меня…

Ну, а с Ириной говорить на эту тему мне пока не хотелось; мы с ней все-таки еще не были настоящими друзьями. Отношения наши, по сути, только начинались. Это все было так, словно бы где-то, далеко и неясно, дрогнула и запела тонкая струна. И хорошо расслышать ее, понять – было нелегко поначалу! Мешало расстояние – его следовало сократить… А для этого требовалось время.

Да и вообще все у нас складывалось не просто… После того, первого ужина, она уже не приглашала меня к себе домой; испугалась пересудов и сплетен (и в этом был, конечно, свой резон!) и, по той же причине, – избегала посещений гостиницы.

Теперь мы изредка встречались в заречном районе, у старого моста. Бродили там, в потемках, стояли на мосту, над кипящею, дымной, клокочущей Ангарою.

Было бабье лето – предосенняя, томительная пора. И над речными откосами реял тополиный пух, а небо перечеркивали, полосовали падающие звезды. Косые эти млечные огни густо сыпались из бездны и отражались в бешено мчащейся воде.

* * *

В один из таких вечеров Ирина протянула мне газетный, сложенный вдвое, лист.

– Посмотри-ка, – сказала она, морща губы в улыбке.

Я посмотрел – и вздрогнул от радости.

Наконец-то я увидел свои стихи напечатанными, набранными черным по белому. Увидел – в первый раз в своей жизни!

В газете помещен был цикл из трех стихотворений… Я тут же – в голубоватом лунном свете перечел их заново. И медленно, со смаком, повторил вслух заключительные строчки:

 
… Пусть я в детстве грезил Амазонкой
Я помру влюбленный в Ангару.
 

И потом – поворотясь к Ирине:

– Вроде бы, ничего, – сказал с замиранием, звучит… Как тебе кажется?

– Звучит, – отозвалась она. – В редакции, во всяком случае, понравилось всем. И самое главное – редактору! На утренней летучке он уже говорил о твоих стихах… Спрашивал меня: кто гаков автор? Откуда? Ну, я объяснила: приехал, дескать, за романтикой.

– И что же – он?

– Сказал: романтики нам нужны.

– Ага. Значит – нужны… Хорошо!

– Насчет работы я, правда, еще не толковала с ним, – помолчав, сказала Ирина. – Тут нужна спокойная обстановка. А сейчас он занят; участвует в областном совещании пропагандистов и в редакцию заглядывает мельком, второпях…

– Когда же он, черт возьми, освободится? – нахмурился я. – Новое дело!

– Послезавтра… Вот ты тогда и приходи. Заодно и деньги получишь – будет как раз гонорарный день.

– Это тоже кстати, – пробормотал я с трудно сдерживаемым вздохом.

– А как ты вообще себя чувствуешь? – спросила Ирина. И легонько – ладонью – провела по моей щеке. – У тебя что-то вид нездоровый.

– Да ничего, пустяки, – отмахнулся я, – просто устал… Переутомился…

– Может, тебе деньги нужны? – вдруг предложила она. – У меня с собой немного, рублей пятьдесят всего… Но ты – если что – не стесняйся!

Впервые за все время нашего знакомства она заговорила об этом, заговорила сама. И случись такое чуть раньше – я бы, пожалуй, не удержался… Но теперь – что ж. Теперь – то я мог и обождать! Мог продолжить старую игру, сохранить свою прежнюю позу. Ведь что было в ней, в этой позе? Прежде всего – желание преобразиться, скрыть свое прошлое и предстать в ином освещении. И, кроме того – чисто мужское, тщеславное стремление – выглядеть не хуже других!

Мне оставалось теперь перетерпеть всего лишь сутки – это было уже не страшно. И потому я сказал, усмехаясь:

– Нет, моя милая, мерси. Деньги – сама знаешь – зачастую портят дружбу. Не будем об этом!

* * *

Весело посвистывая, вошел я в гостиницу. Облокотился о конторку администратора. Протянул руку… И рука моя повисла в пустоте.

Администратор не поздоровался со мной – как всегда. И не подал ключа. Я спросил, настораживаясь:

– В чем дело?

– Не велено, – сказал он, сурово качнув головой.

– Что – не велено? – удивился я, – где мой ключ?

– Ключ здесь, – сказал он сухо, – но давать – не велено. У вас задолжность. И пока вы не рассчитаетесь…

– Послушайте, – сказал я, раздражаясь, начиная закипать. – Что за чертовщина? Я же ведь объяснил директору…

– Вот он-то как раз и распорядился!

– Я объяснил: все скоро наладится… И вообще, стоит ли спорить из-за пустяков?!

– Счет – это не пустяк, – возразил старичок – администратор, шурша за конторкой бумагами.

– Да что там – на этом счету? Сколько?

– А вот полюбуйтесь! – Он протянул мне мелко исписанный листок. – С вас причитается – за две недели. По четыре рубля в сутки…

Я взял листок – и резко скомкал его в пальцах. Сумма, указанная в счете, почти полностью совпадала с той, что недавно только предлагала мне Ирина. И я даже застонал от досады, мысленно проклиная себя, свою незадачливость, свое дурацкое позерство.

– Но… Как же быть? – протянул я затем. – В номере ведь мои вещи.

– Вещи пока останутся здесь – в залог.

– Так. – Я затянулся, закашлялся – захлебнулся дымом. – И где же мне теперь ночевать?

– Где хотите. Это уже не наша забота.

– Но верните хотя бы документы!

– Не могу. Директор их тоже приказал задержать.

Когда я покидал гостиницу, уже светало. Тянуло холодком. Над шаткими верхушками тополей, над дальними крышами крутился ветер – гнал с востока перистые, окрашенные в желтое облака.

Этот день я провел, бесцельно слоняясь по городу. Потолкался по базару. Затем – как-то невольно, невзначай, – прибрел к Ангаре. Ноги сами завели меня в знакомые маета… И там я и встретил следующую ночь. И улегся спать под старым мостом, на пологом откосе, поросшем пыльными, пряно пахнущими зарослями багульника.

Я спал на подостланной газете – той самой, где были опубликованы мои стихи! И эти первые черным по белому напечатанные строчки утешали меня и грели в ночи и навевали беспечальные сны.

* * *

Разбудили меня чьи-то визгливые вопли, яростная возня… Я раскрыл глаза, и увидел край ободранной длинной юбки. И рядом с ней – еще одну.

Две пары грязных босых женских ног топтались у моего лица. Я поспешно поднялся. Сел, позевывая. Полез в карман за махоркой.

Дрались две цыганки: пожилая, грузная – и молодая, вертлявая, шустрая, как мышь. Они кружились, вцепившись друг другу в волосы, и бранились гортанно, – сыпали птичьими словами.

Поодаль сидел бородатый мужик – смуглый, горбоносый, в пестрой жилетке. Он переобувался, вытряхивал мусор из сапога. И на бабью эту склоку не обращал ни малейшего внимания.

Цыганки дрались. Летели клочья волос. Клубилась сухая, едкая пыль. Подол рваной юбки мазнул меня по глазам – и я отодвинулся с неудовольствием и спросил, поворотясь к мужику:

– Это – твои?

Он молча кивнул, изучая сапог, пробуя ногтем крепость подошвы.

– Чего это они – спозаранку?

– А хрен их знает. – Цыган лениво повел плечом. – Бабы, одно слово!

– Но ты хотя бы выясни…

– А зачем?

– Все-таки – дерутся!

– И пущай.

– Но так они, пожалуй, долго еще не остановятся…

Цыган, сопя, натянул сапог. Похлопал по голенищу. И только теперь посмотрел на меня, мигнул черным, круглым, галочьим глазом.

– Ты еще, видать, зеленый, молодой; эту породу не знаешь. Начни их удерживать, они вовсе не утихнут. Никогда! А так – побесятся, устанут, и самим надоест. Главное, чтоб – устали!

Цыганки и действительно скоро устали и успокоились. И уселись возле нас, отпыхиваясь, приводя себя в порядок.

Та, что была помоложе (узколицая, с высокими скулами, со свежей царапиной на шее), покосилась на меня. И потом – придвигаясь – спросила:

– А ты, кучерявый, чего здесь ночуешь? Или податься некуда? Или прячешься от кого?

– От кого мне прятаться? – возразил я, поморщившись. – Так случилось… По пьянке… Бывает!

– Бывает, – согласилась она. И улыбнулась – длинно, лукаво, поигрывая бровью. – А вот я тебе, драгоценный, погадаю! Все тебе открою, алмазный, – всю правду. Что будет, что тебя ждет… Позолоти мне, касатик, руку!

Все эти цыганские трюки мне давно были знакомы, я когда-то жил в таборе и насмотрелся там всякого… И отлично знал, что большинству гадалок верить глупо, смешно. Знал это – а вот, поди же, не устоял, поддался уговорам. Все-таки будущее меня сильно интересовало!

Я нащупал в кармане последнюю, заветную, аккуратно сложенную трешку. И колеблясь, протянул ее цыганке… Та сейчас же затрещала картами – раскинула их на траве.

И зачастила привычной, бойкой, наглой скороговорочкой:

– А будет тебе, яхонтовый, полная удача во всем! Нечаянная радость и нежданная любовь…

Она запнулась, помедлила, нахмурясь. И вдруг добавила – непонятно:

– Есть у тебя враги, но ты их не бойся! А бойся ты, касатик, своих друзей.

ПРИВЕТ, ШАРАМЫГА!

В кабинете заведующего отделом литературы толпилось много народа. Я встретил здесь Леву и бородатого фельетониста, и писателя с папкой, и еще каких – то незнакомых мне людей. Однако самой Ирины не было. И когда я поинтересовался – где она? – Лева сказал, протирая очки:

– У главного… Подожди.

И как-то странно посмотрел на меня – остро, пристально, изучающе…

Фельетонист спросил, попыхивая трубкой:

– Ну, видел уже свои стихи?

– Видел, – сказал я, улыбаясь.

– Рад?

– В общем, да. Я смущенно пожал плечами. – Натурально…

– Что ж, подборочка получилась интересная, – медленно сказал Лева. И уже дала резонанс… Пришли первые отклики.

– Какие отклики?

– Да вот, прочти-ка сам!

Лева взял со стола письмо и протянул его мне. На конверте значилось: "Иркутск, газета "Восточно-Сибирская правда", поэту Михаилу Демину". Ого! обрадовался я, – вон оно как – сразу!… Кто же бы это?

Конверт был вскрыт и слегка помят; в него, видимо, уже заглядывали… Нетерпеливо извлек я оттуда письмо. И тотчас же в комнате наступила тишина.

Теперь все, притихнув, смотрели на меня. (Лева прищурился выжидательно. Фельетонист вынул трубку изо рта – задрал торчком бороду. Писатель с папкой застыл, не мигая.) И под обстрелами многих этих глаз я развернул послание и – холодея – прочел:

"Привет, шарамыга! Вся наша кодла в восторге. Мы прочли твои куплеты в газете и рады, что ты, наконец, раскрутился, победил и сумел доказать этим блядям, фрайерским этим мордам, что настоящие урки тоже не лыком шиты, и талантов у нас навалом, и культуры то же самое, хватает, – хоть отбавляй. И вот это мы разъяснили начальнику режима, и он, гад ползучий, с ходу завял, стушевался, аж позеленел. Он ведь тебя знает, помнит еще по штрафняку на Курейке. И он сказал: не может того быть! А мы ему, ублюдку, сказали: вот, гляди! И потом смеху было на весь барак… А куплеты у тебя складные. Не хуже Пушкина. Так что, давай, держись, и шуруй в том же духе!"

Подписи под текстом не было. (Да она и не требовалась – я сразу узнал старых своих друзей!) Но откуда письмо могло прийти так быстро? Я посмотрел на оборотную сторону конверта и увидел корявую надпись: "г. Ангарск, арматурный завод, 17, О.Л.П."

– Где он находится, Ангарск? – спросил я, вертя в пальцах злополучное это послание.

Было общее минутное молчание. Затем фельетонист пробасил:

– Тут, недалеко, под самым Иркутском… Это новый город – только еще строится. Там пока что одни лагеря.

– Так. – Я постоял, не поднимая глаз. И круто повернувшись, шагнул к дверям. – Ну, ладно… Пока!

Вот и все, – думал я, идя по коридору, – вот все и кончилось… Письмо, конечно, эти подонки прочли. И теперь уже ничего не поправишь. Весь мой маскарад – насмарку… Удружила мне кодла, поднесла подарочек, лучшего не придумаешь!

На повороте, за углом коридора, я лицом к лицу столкнулся с Ириной. Вид у нее был растерянный.

– Послушай, что все это значит? – торопливо, задыхаясь, начала она. – Откуда у тебя такие друзья? Это странное письмо…

– А ты его тоже читала?

– Ну, да! Я его первая и открыла. Сама открыла… Прости.

– Но – зачем, зачем ты это сделала?

– Ах, не знаю. По глупости… Из любопытства… Увидела на обороте буквы – О.Л.П. – и почему-то подумала, что это женские инициалы. Какая – нибудь Ольга Леонидовна Петрова… А это – мне Лева потом объяснил – оказывается, просто лагерь.

– Отдельный Лагерный Пункт, – уточнил я. – Старая аббревиатура…

– Так ты, что же, – оттуда? Из этих? – Она вздохнула, озабоченно поджала губы. – Я вообще-то догадывалась, подозревала… Стало быть, все – правда?

– А хотя бы, – сказал я жестко, почти с вызовом. – Что это теперь меняет? Все равно, дела кончены.

– Ну, не совсем, – проговорила она, запинаясь, не совсем, я думаю. Но скандал действительно случится. Я вот только что разговаривала с главным редактором. Он меня упрекал в отсутствии бдительности. Газета – орган партии, а мы открываем доступ в нее непроверенным людям…

– Уже и до главного дошло, – усмехнулся я.

– Да. Сразу. Это Лева постарался! Как только увидел письмо…

– А когда оно, кстати, пришло?

– Сегодня, с утренней почтой. Часа за полтора до твоего прихода.

Значит, в то самое время, – отметил я про себя, когда я сидел с цыганами под мостом – трепался с ними, гадал. Не задержись я там, пожалуй, я еще успел бы придти и перехватить его… Все получилось – одно к одному! Ах, обманула меня гадалка, налгала, напутала. Наобещала черт – те что… И только в одном она все же оказалась права: если мне и следовало кого-нибудь бояться, то – не врагов, а своих друзей! Только их. Именно их.

Я свернул (теперь уже не стесняясь) толстую цыгарку из махры. Закурил, затянулся со всхлипом. И сказал, глядя в дышащие, скользящие ее зрачки:

– В общем, так, Ирина. Сейчас для меня самое важное – деньги. Укажи-ка, где тут касса.

– Вот тут тоже – сложность, – сказала она тихо. – Редактор приказал не выдавать тебе гонорар, пока ты не зайдешь к нему.

– Но чего он хочет?

– Побеседовать… И здесь я вижу некоторый шанс.

– Какой же?

– Ну, вы поговорите… Может быть, найдете общий язык… Все-таки стихи ему твои нравятся. Главное, повести себя правильно! И я думаю, сегодня идти не стоит. Лучше – завтра. Но предварительно, нам надо увидеться; ты мне расскажешь все, и мы вместе выработаем дальнейшую программу… Идет?

Я сказал, разбивая, рукой едкий махорочный дым:

– Устал я, Ирина. Надоело притворяться, что-то вырабатывать… Все просто. Да, я – такой! Да, я сидел! И недавно только освободился, и хочу теперь нормально жить, начать печататься. Но, как видно, ничего не выходит. И хватит. Не будем об этом!

– Нет, будем, – возразила Ирина. – И нам обязательно надо сегодня увидеться, все обсудить! Только вот, не знаю, – когда? И как?.. – Она задумалась, – прикусила нижнюю губу. – Дело в том, что сегодня приезжает с гастролей театр. Так что вечером, к одиннадцати, я должна быть на вокзале. Ну, а потом…

В этот момент кто-то окликнул ее из глубины коридора, и она заспешила. И махнула мне, уходя:

– Я позвоню. Может быть – с вокзала… Не знаю, откуда.

– Но – куда? – поднял я плечи.

– Как куда – в гостиницу!

– Но я там уже не живу, – пробормотал я, глядя ей в спину. И так и не понял: расслышала она или нет.

* * *

Вечером я снова заглянул в гостиницу; попытался еще раз объяснить, потолковать – проникнуть в свой номер.

– Мне могут позвонить сюда! – сказал я директору. – И звонок это важный. Неужели же нельзя – хотя бы на этот вечер?..

– Нет, нельзя, – заявил директор. – Закон есть закон. Здесь, учтите, не частная лавочка, а государственное учреждение. Вот расплатитесь по счету – и живите себе на здоровье; пользуйтесь телефоном и всеми удобствами. Только так! И не иначе!

И добавил – с угрожающими нотками в голосе:

– А иначе – если вы затянете с оплатой – мы будем вынуждены передать ваши вещи и документы в милицию. Уж там они взыщут с вас, найдут способ! Они умеют.

– Я думал, все можно устроить по-доброму, – проговорил я устало.

– Так я – добрый! – хохотнул он, – я-то, как раз, добрый! Другой на моем месте не стал бы ждать ни одного часа. А я, все-таки, иду на уступки, даю вам фору.

– Но если уж давать фору, – сказал я, – то по-настоящему…

– Это вы о чем же? – прищурился он, – это вы все – насчет своего номера? Там уж, милок, живут.

– Он махнул пухлой, белой, лоснящейся своей ладошкой. – Там уж все занято… И не будем тревожить клиентов!

– Хорошо, – сказал я, – не будем… Но тогда разрешите, я сам позвоню – отсюда.

– Это можно, – кивнул он, – только быстро!

Я набрал иринин номер – и долго, тоскливо, вслушивался в гудки, звучащие из черной мембраны.

Ирина была сейчас единственным в городе человеком, который – как мне думалось – мог хоть в чем-то мне помочь, дать совет, сказать что-то доброе… Мне нужен был ее голос! Я жаждал его услышать.

Но голос этот молчал.

* * *

На улице я встал, поеживаясь. Поднял воротник пиджака. И хмуро глянул в ночное небо.

Погода портилась. Дул порывистый, зябкий ветер и в вышине – затмевая и слизывая звезды – расползалась густая, косматая мгла. Она пахла влагой; судя по всему, дело шло к дождю.

Все повторяется, – думал я. – Проклятая жизнь! – С тех пор, как я освободился, я только и делаю, что брожу по ночным, по пустынным, по чужим городам… Вот так же точно, минувшей зимою, я потерпел крушение в Красноярске и не знал, куда податься, и мыкался – один, без друзей и без денег. И была зябкая, ветреная тьма, и маячили огни вокзала… Вокзал! – я вдруг ожил, встрепенулся, вспомнив о нем. – Вокзал всегда выручал меня. И выручит на сей раз. В такую погоду ночевать у реки, под мостом, как-то очень скучно… Лучше уж я проведу эту ночь в тепле и на людях. И, кстати, там же – может быть – встречу Ирину!