Великая английская революция в портретах ее деятелей

Текст добавлен: 8 сентября 2026, 01:00

Текст книги "Великая английская революция в портретах ее деятелей"

Автор книги: Михаил Барг

Жанр:

История

сообщить о нарушении

Текущая страница: 28 (всего у книги 30 страниц)

Если верно, что подобного рода высказывания Уинстенли обнаруживают влияние наследия Бэкона, то это все же еще не вся истина. Идеолог плебса сделал дальнейшие выводы из естественнонаучного мировоззрения своего великого предшественника в данной области.

Если в основе познания лежит опыт, если критерием истины является практика, то правомерно было бы заключить, рассуждал он, что лишь производительный труд является основой полезных знаний. «Кто же лучше знает поведение сил природы, – рассуждал Уинстенли, – чем те, кто своим трудом на них воздействует». При этом, однако, речь идет о труде свободных членов справедливо устроенного общества: «Когда люди обеспечены пищей и одеждой, их разум (освободившись от тревог) созреет и станет способным погрузиться в тайны творения, ибо страх перед нуждой погубил много ценных открытий».

Наконец, в курс образования детей Уинстенли включил также языки и «истории предшествующих веков». После того как дети «укрепили свой разум» в школе под руководством учителей, они переходят на выучку в зависимости от склонностей в какую-либо мастерскую, где за их обучением следит не только мастер, но и «инспектор» данного ремесла. Обучаются не только мальчики, но и девочки, причем наряду с грамотой и музыкой последние усваивают портняжное искусство, а также прядение, вязание и др. Республика всячески поощряет молодых тружеников в поисках новых приемов труда, в изобретениях и научных открытиях, воздавая им почести. Почетные титулы украшают граждан либо по достижении определенного возраста, либо за открытия, невзирая на возраст.

Таковы основные черты «Закона свободы» Уинстенли – этой удивительной социальной утопии, созданной в ходе революции середины XVII века социальным опытом и силой воображения английского плебея. И если бы в этой утопии не было ничего другого, кроме одной-единственной мысли о том, что подлинная свобода и строй частной собственности – понятия взаимоисключающие, то и в этом случае – в условиях Англии середины XVII века – ее с полным основанием можно было бы причислить к величайшим творениям идеологов Английской революции. Переплетение в «Законе свободы» социального идеала плебса и критики с этих позиций реальной действительности, «проекта» конституции «Истинной Республики» и лозунгов, отражающих специфику и требования момента, позволяет усмотреть в утопии Уинстенли революционно-критический памфлет и программу углубления демократического содержания происходящей в стране революции, доведения ее до реализации устремлений плебейских масс.

Завершая краткое изложение «Закона свободы», следует заметить, что для Уинстенли речь в нем шла не об установлении в Англии нового, до тех пор не известного в этой стране общественного строя. Наоборот, как свидетельствует второй заголовок этого памфлета – «Истинное правительство восстановленное», Уинстенли рассматривал обрисованное им справедливое общественное устройство как восстановление строя, уже однажды, на заре истории, существовавшего в Англии, но затем уничтоженного в результате нормандского завоевания. Как мы уже знаем, это был широко распространенный в годы революции миф, к которому прибегали с различными целями идеологи и политики различных классов и общественных слоев в лагере парламента. Только один Уинстенли использовал его для обоснования коммунистической утопии плебса. И то обстоятельство, что аргументами в пользу реальности достижения этого идеала в Англии середины XVII века послужили не доводы абстрактного разума и морали, а «история», связывает ее со средневековыми мечтаниями угнетенных о «правде» и «справедливости», якобы царившими среди людей в прошлом и затем утерянными в результате «грехопадения», «порчи» или «злого рока». Так воедино переплелись историческая реальность и исторический миф, мистицизм и рационализм, плоды воображения и глубочайшего социального анализа.

В заключение нам осталось выяснить только один вопрос: как сложилась дальнейшая судьба этого удивительного человека, великого сына английского народа? К сожалению, сведения, которыми на этот счет располагает наука наших дней, более чем отрывочны и противоречивы. Хотя после публикации «Закона свободы» (1652 г.) Уинстенли прожил еще 24 года, он, по-видимому, полностью отошел от политической деятельности и прекратил писать памфлеты. «Закон свободы» оказался его духовным завещанием своим соотечественникам. Как он прожил эти годы? На этот вопрос исследование отвечает неоднозначно. То, с чем все согласны, заключается в следующем. Во-первых, охватившее его, по-видимому, глубокое разочарование в утверждении дела справедливости «самодеятельными» мирскими начинаниями снова обратило его к идее бога и сблизило на этой почве с квакерами, и, более того, по мере истечения XVII века Уинстенли неоднократно называли зачинателем их учения. Несмотря на то что в подобных суждениях отражалась лишь мера пренебрежения различиями между учением Уинстенли, с одной стороны, и учением ранних квакеров – с другой, сам по себе факт сближения Уинстенли с «Обществом друзей» подтверждается хотя бы тем, что он был похоронен как квакер, о чем имеется соответствующая приходская запись. И во-вторых, все исследовавшие интересующий нас вопрос согласны с тем, что материальные условия жизни Уинстенли в 60-х годах изменились к лучшему, что так или иначе означало житейское примирение с существующим порядком вещей. Настали времена реставрации с ее эйфорией роялизма и лоялизма, преданием анафеме «цареубийц» и республиканцев. Но здесь начинаются разногласия. В одном случае Джерарда Уинстенли отождествляют с лицом, носившим это имя и фамильное прозвище, которое оставалось в приходе Кобхем (Серри) на протяжении 60-х и в начале 70-х годов. Так, между 1659 и 1668 гг. этот Уинстенли занимал различные приходские должности в Кобхеме ^[173], а в 1671–1672 гг. являлся одним из двух главных констеблей в сотне Элмбридж, что должно было означать по крайней мере формальную принадлежность его в эти годы к официальной церкви.

Эта версия основана на завещании Уильяма Кинга, как полагают, отца первой жены Уинстенли, Сюзен (составленном в 1664 г.), и записи о тяжбе, начатой неким Джерардом Уинстенли в Канцлерском суде и так и не доведенной до конца из-за его кончины в 1676 г. По этой версии само пребывание Уинстенли в Кобхеме объяснялось тем, что там находилось, по-видимому, небольшое земельное владение уже упоминавшегося Уильяма Кинга. По крайней мере в 1657 году пользование этими землями было передано Джерарду Уинстенли и его жене, хотя доходы с них должны были передаваться Уильяму Кингу и его жене. Тем не менее имущественное положение Уинстенли настолько улучшилось, что в 1660 г. он удостоился приписки к фамилии «джентльмен». В 1664 г. упомянутые владения Кинга по завещанию последнего полностью перешли во владение Уинстенли. Здесь начинается вторая версия: к этому времени Уинстенли овдовел (запись о смерти его жены Сюзен не обнаружена), и он женился на некоей Элизабет Стенли, которая родила ему двух сыновей – Джерарда и Клемента. Характерно, что в записи о кончине этого Уинстенли он назван хлеботорговцем, проживавшим в Лондоне (приход Сент-Джайлс). Следовательно, около 1664 г. Уинстенли должен был оставить Кобхем и переехать в Лондон. Что в этой версии вызывает сомнения? Во-первых, возраст Уинстенли, указанный в похоронной записи квакеров, – 62 года, в то время как Уинстенли-диггеру в 1676 г. исполнилось уже 67 лет. Во-вторых, нет свидетельств о том, что Уинстенли когда-либо оставлял Кобхем и переселялся в Лондон. В-третьих, нет сведений о смерти первой жены Уинстенли и вторичной женитьбе его на Элизабет Стенли. В целом не исключено, что речь может идти о двух лицах, носивших одинаковые имя и фамилию.

Как бы то ни было, в обеих версиях Уинстенли предстает как материально преуспевший человек независимо от того, признаем ли мы его одним из старших констеблей сотни или торговцем зерном в Лондоне.

Наконец, заслуживает быть отмеченным, что сочинения Уинстенли, и прежде всего его «Закон свободы», не прошли бесследно для истории английской общественной мысли. С большой долей вероятности устанавливается влияние Уинстенли на так называемые кооперативные утопии Уильяма Ковелла «Декларация парламенту» (1659 г.) и Питера Корнелиуса Плокбоя «Путь, предложенный с целью сделать бедных этой нации счастливыми» (1659 г.). Имеются основания считать, что сочинения Уинстенли были известны и читались и в XVIII веке, в частности экземпляр «Закона свободы» был подарен Генри Филдингу.

Итак, среди деятелей и мыслителей Английской революции середины XVII века Уинстенли, несомненно, одна из наиболее примечательных и колоритных фигур. Вопреки зачастую вводящей в заблуждение религиозней фразеологии он изначально стремился выработать систему идеологии наиболее обездоленных народных низов своей страны и своего времени. Вершины на этом пути он достиг в «Законе свободы» – проекте социальной утопии, основанной на началах коллективизма и братского сотрудничества людей. В этом смысле Уинстенли – единственный среди радикалов эпохи революции – выступил достойным оппонентом Томасу Гоббсу. В противовес системе последнего, в которой выход из естественного состояния с его нескончаемыми войнами «всех против всех» и переход к цивилизации сопряжены с торжеством принципа неприкосновенности частной собственности, Уинстенли обосновал социальную систему, основанную на презумпции изначальной, прирожденной социетарности человека и создающую условия для ее сохранения (возрождения). Решающие из этих условий – свободный труд на свободной земле.

Заключение

Итак, перед нашим умственным взором предстали портреты трех выдающихся деятелей Английской революции середины XVII века – Оливера Кромвеля, Джона Лильберна и Джерарда Уинстенли. И хотя историческая память, отложившаяся в первоисточниках, не позволила с равной обстоятельностью высветить различные этапы их деятельности, однако во всех трех случаях годы революции оказались в центре внимания как современников, так и историков. Впрочем, эта объективная, обусловленная характером дошедшего до нас документального материала особенность повествования совпала с требованиями жанра исторического портрета. Последний в отличие от жизнеописания запечатлевает «живые черты» героя в моменты наибольшей его причастности к исторической драме своего народа, совпадения крутого излома национальной истории и звездного часа его личной судьбы. Собственно, именно в этот час и раскрывается с наибольшей полнотой характер подлинно исторической личности. Из этого следует, что портрет деятеля социальной революции определяется прежде всего его местом и ролью в ходе ее, видением ее причин и конечных целей, ставших смыслом его жизни.

Проиллюстрируем это положение на примере отобранных нами трех деятелей Английской революции с целью наглядно представить три основных типа революционности, характерные для ранних буржуазных революций XVI–XVII веков в целом. Известно, что в периоды социальных революций ход истории в громадной степени ускоряется, общественная жизнь в силу раскрытия ранее затаенных общественных противоречий становится необычайно богатой по содержанию и оригинальной событийно. Неудивительно, что в столь необычное время на сцене истории появляются лица, природные дарования которых по причине их большей или меньшей социальной приниженности в иное время ушли бы с ними в небытие, так и оставшись неведомыми не только миру, но, вероятно, и им самим.

Итак, необычному времени нужны необычные личности, и они, как будто этого только и дожидавшиеся, появляются на сцене истории. Что же касается социальных кругов, их поставляющих, то в данном случае повторилось библейское: «Но бог избрал немудрое мира, чтобы посрамить мудрых, и немощное мира избрал бог, чтобы посрамить сильное».

Специфика ранней буржуазной революции предопределила и характерные черты деятелей этой революции: их сословную силу и слабости, соотношение утопизма и реализма в их устремлениях, иначе говоря, меру понимания смысла происходящих событий и необходимых средств для поворота их в русло, с данной точки зрения единственно ведущее к достижению преследуемой цели.

Прежде чем попытаться взглянуть через эту призму на каждого из представленных здесь деятелей революции в отдельности, следует напомнить, что при всех особенностях характера, природных способностей и склонностей, наконец, при всем различии личных судеб каждый из них удивительно рельефно отразил в своих устремлениях социальный и политический опыт того общественного слоя, который он объективно персонифицировал, вплоть до языка, на котором этот опыт выражался, не говоря уже о формах проявления этого опыта в их революционной практике. В этом свете представляется, что изложенный выше материал позволяет сделать одно предварительное наблюдение общего характера, которое может оказаться полезным при переносе внимания на черты, индивидуализирующие каждого из привлекших наше внимание деятелей в отдельности.

Наибольшим реализмом в понимании смысла происходивших в Англии 40-х годов XVII века событий отличались характеры, исторически полярные: Оливер Кромвель и Джерард Уинстенли – сельский сквайр и плебей, в то же время в практических выводах, вытекавших из этого понимания сути вещей, Кромвель оставался сугубым реалистом, тогда как Уинстенли обнаружил сугубый утопизм. Что же касается Джона Лильберна, то его как далекого предтечу мелкобуржуазного революционаризма того времени отличало и плохое понимание политических реалий, и обусловленное этим более чем наивное представление о путях и средствах достижения преследуемых им целей.

Разумеется, в исторической перспективе политическая мысль левеллеров, так же как и социальная мысль истинных уравнителей, хотя и различным образом, высвечивала дорогу в будущее – и не только своего народа, – опережая движение колесницы реальной истории на целые столетия. Кромвель же своей политической практикой был весь в настоящем, формируя его из наличного материала по образу и подобию грубой, повседневной практики своего класса, используя при этом политическую незрелость тех, кто в героических, но столь же бесплодных усилиях стремился вырваться за пределы этого настоящего и не находил еще для этого практических средств.

Итак, сила Кромвеля заключалась в экономическом весе и политическом опыте его класса – нового дворянства, равно как и в степени политической незрелости революционной демократии, шедшей до победы над роялистами за ним как будто бы только для того, чтобы в решающий момент быть преданной и отвергнутой им. Находясь политически в период гражданской войны на левом фланге в лагере революции, Кромвель по завершении ее в период подъема самостоятельного демократического движения народных низов сумел сохранить политическое преобладание своего класса, заняв позицию «уравновешивающего крайности» центра – между пугающими воображение лендлорда уравнительными тенденциями слева – левеллеров – и реставрационными тенденциями справа – пресвитерианского большинства парламента. Наконец, вынужденный пойти под давлением снизу на организацию суда и казнь короля, он полностью взял реванш, основав Республику 1649 года на полностью сохраненном фундаменте свергнутой монархии. Иначе говоря, согласившись на роль Робеспьера Английской революции, Кромвель проявил столь же великое дарование политика, как и в сражении при Несби – дарование полководца: он спас Англию собственников от революции подлинно демократической, народной. Однако если до этого момента эти дарования его так или иначе еще служили делу революции, то начиная с него они уже были употреблены только во имя целей сугубо охранительных и консервативных внутри страны и завоевательных за ее пределами. В результате историческая роль Кромвеля начиная с весны 1649 г. круто изменилась – он превратился в Наполеона Английской революции, только в силу неблагоприятного стечения обстоятельств остановившегося перед тем, чтобы возложить на себя королевскую корону.

Итак, лишь громадным перевесом политического опыта и искушенности классов-союзников над политическим опытом народных низов можно объяснить односторонний характер свершений этой революции – исключительно в интересах этих классов. Однако то обстоятельство, что эти классы обязаны были Кромвелю подобным развитием событий, они уразумели далеко не сразу. Должно было миновать два столетия, прежде чем они осознали эту истину и, осознав ее, увековечили имя Кромвеля статуей, воздвигнутой перед святая святых национальной истории – парламентом.

Пронизана противоречиями и подлинно героическая, рыцарски благородная борьба Джона Лильберна, которую он вел под знаменем свободы и равенства всех сынов Англии независимо от их сословного и имущественного положения. Однако то обстоятельство, что он в конечном счете связывал демократический идеал с принципом собственности, что прозрение далекого политического будущего им обосновывалось ссылками на предания далекого прошлого или на столь же архаическую феодальную юридическую традицию, с достаточной полнотой обнаруживает меру политической незрелости социальных сил, в нем себя персонифицировавших. И разве не о том же свидетельствует и то печальное для судеб левеллерского движения в целом обстоятельство, что Лильберн и его сподвижники, находясь осенью 1648 г. на вершине своего политического влияния, передоверили Кромвелю и его окружению судьбу «Народного соглашения». Узник королевских казематов, Лильберн и в годы революции оставался по большей части в заточении как «опасный враг» новых хозяев жизни. Однако идеалы, отстаивавшиеся им ценой собственной жизни, не остались бесплодными. Они вошли в сокровищницу освободительной мысли человечества, из которой широко черпали народы, сражавшиеся за свою свободу в Европе и Америке.

О Джерарде Уинстенли как человеке мы знаем слишком мало, но как о мыслителе знаем почти все. И то, что нам известно, потрясает своей загадочностью из-за неожиданной глубины и прозорливости им созданного. Во всяком случае ничего более глубокого и проницательного о характере событий 40-х годов XVII века до него и столетиями после него не сказал ни один историк, ни один мыслитель, к этим событиям обращавшийся. Поистине нужно было спуститься так глубоко в самую гущу жизни наиболее обездоленных масс, чтобы подняться духовно так высоко над всей ученостью своего времени. Однако и то, чему учил Уинстенли, не было лишено глубокой противоречивости. В самом деле, несоединимыми политически и социально являлись по сути коммунистический идеал сельского плебса об уничтожении частной собственности и превращении всех материальных благ в общее достояние и требования мелких хозяев-крестьян об освобождении их собственности от феодальных пут и повинностей. Иными словами, то обстоятельство, что только плебс, лишенный собственности, был в Англии XVII века способен поднять знамя антифеодального аграрного переворота во имя торжества трудовой крестьянской собственности, являлось признаком не силы этого переворота, а его роковой слабости. Цели сельского плебса в революции могли только оттолкнуть массу крестьянства от активных выступлений под знаменем, поднятым диггерами. Иначе говоря, если союз с буржуазией – будь он исторически возможен – сулил бы в тех условиях крестьянству признание его собственности на обрабатываемые наделы, то союз с плебсом ставил с самого начала под угрозу само ее существование. В этом противоречии трагедия и плебса, и крестьянства как класса в этой стране. В этом глубокий трагизм начинания Уинстенли на холме Св. Георгия. Однако это противоречие являлось в такой степени отклонением от исторической нормы, что даже гениальному Уинстенли не дано было его разгадать.

Имени Уинстенли пока что не найти на мраморе национальных памятников Англии. Но в память человечества его имя вписано навечно наряду с именами величайших социальных мыслителей и борцов за свободу человечества.

notes

Примечания

Как известно, новое прочтение истории Тридцатилетней войны (1618–1648) в том и заключается, что в ней усматривают военный конфликт двух цивилизаций, находившихся не только в политическом, но и в идеологическом противостоянии. Суть его вкратце сводится к следующему. Согласно этой концепции, воплощением государственности – наследия ренессансной теории и практики, окрашенной протестантизмом, – являлись Соединенные провинции; им противостоял другой тип государственности, вдохновлявшейся идеологией контрреформации, воплощенной в политике Испании. Разумеется, было бы примером упрощенчества усмотреть в этой войне только конфликт между странами – поборницами капитализма, с одной стороны, и старого порядка – с другой. Коалиции воюющих государств формировались по линиям, весьма и весьма касательным к указанному водоразделу. Тем не менее в своей подоснове смутно прогреваемых общественно-экономических интересов, может быть даже как историческое предсказание, указанный водораздел несомненно уже присутствовал и давал о себе знать (см.: Polišensky J. V. The Thirty Years War. Berkley, 1971. P. 9).

Следует заметить, что пересмотр господствующих в историографии позиций осуществляется ныне более широким кругом историков в сравнении с той сравнительно узкой группой специалистов, которая положила начало этому движению и известна ныне под названием «ревизионисты».

Т. е. политически полноправной части нации, имущественное и правовое положение которой обеспечивало ей реальное представительство в парламенте.

Если не считать скоротечной второй гражданской войны 1648 г.

Основными центрами угледобычи были помимо Ньюкасла графства Ноттингем, Вустер, Стаффорд, а также Уэльс. Дешевый водный транспорт открывал возможность для сравнительно дешевых перевозок Угля на далекие расстояния, в частности из Ньюкасла не только в Лондон, но и во Францию.

Хотя это описание принято считать скорее обобщенным, нежели конкретным, т. е. изображением определенного случая, тем не менее сама возможность такого описания свидетельствует о распространенности данного явления.

Так, некий Уильям Стамп арендовал помещения бывшего монастыря в Малмсбери и Осни, в которых было занято около 2000 рабочих.

Впрочем, отнюдь не редкими были случаи, когда такой предприниматель снабжал работающих на дому рабочих не только сырьем, но и станками.

Знаменитый Елизаветинский статут об ученичестве 1563 г. продолжал регулировать объем и технологию производства: требование семилетнего ученичества от всех желающих заниматься ремеслом в городе, запрет держать под одной крышей более двух станков, запрет совмещать в одной мастерской работу ремесленников различных специальностей, ограничение числа подмастерьев, занятых у одного мастера, и т. д.

Существование в промышленности этого времени уклада мелкотоварного, в особенности на севере и северо-востоке страны, не подлежит сомнению. Однако в столкновении городских и сельских форм промышленного производства его носители чаще всего оказывались на стороне последних.

Квартер – мера сыпучих тел, равна 2,9 гектолитра; мера веса – 12,7 кг.

Рост неземледельческого населения, обусловивший значительное расширение хлебного рынка, – явление общеанглийское. Так, данные по Глостеру (начало XVII века) свидетельствуют: 46,2 % взрослого (от 20 до 60 лет) мужского населения было занято в земледелии, 53,8 % – в ремесле и промыслах.

Еще во второй половине XVII века Уильям Петти различал прибавочную стоимость только в двух формах: земельной ренты и процента, причем последний он выводил из первой.

Так, из 67 сданных в аренду ферм, изученных английским ученым Р. Тоуни для XVI века, 37 относились к разряду крупных (из них 33 имели пахотную площадь от 200 до 155 акров и 4 фермы – от 700 до 900 акров); 24 фермы относились к разряду средних (от 50 до 200 акров), и только 6 ферм – к разряду хозяйств крестьянского типа (менее 50 акров). Мы еще плохо осведомлены по вопросу об экономических условиях функционирования арендуемых хозяйств, чтобы грани между названными разрядами считать абсолютными.

Держатели земли в манорах на обычном праве, т. е. на условиях уплаты ежегодной ренты и так называемых вступных файнов, уровень которых регулировался обычаем (отсюда их название – «обычные» держатели), но в действительности бесправные и беззащитные перед волей лорда манора, надумавшего обычаем пренебречь и условия держания изменить в свою пользу. Королевские суды (так называемые суды общего права) в таких случаях жалоб от копигольдеров не принимали и исков не рассматривали.

Многие предприимчивые лендлорды предпочитали самостоятельно вести нацеленное на рынок хозяйство в своих доменах и – более того – снимать дополнительно крупные аренды в других манорах.

Слой вечнонаследственных копигольдеров, условия держания которых оставались неизменными, был крайне малочисленным и локализовался главным образом на востоке и юге страны.

Между 1530–1640 гг. корона продала в частные руки земельные владения на сумму 6,5 млн ф. ст. В результате столь интенсивной распродажи домен английской короны был в 1603 г. намного меньшим, чем в 1500 г.

В 1625 г. Сити Лондона – основному кредитору короны – было передано коронных земель на сумму 216 310 ф. ст.

Чтобы судить о роли копигольда в судьбе английского крестьянства к началу XVII века, приведем следующие данные:

В Восточной Англии рента в течение XVI века возросла в 6 раз; в манорах Уилтшира – в 10 раз в промежутке между 1510 и 1650 гг.; в Уорикшире – в 3 раза (между 1556 и 1613 гг.) и повторно в 3 раза между 1613–1648 гг.; в Ноттингемшире в течение XVI века рента возросла в 6 раз. Рентные доходы владений в Эссексе составляли: в 1572 г. – 1400 ф. ст., в 1596 г. – 2450 ф. ст., в 1640 г. – 4200 ф. ст. Доходы йоркширских маноров лордов возросли между 1613–1651 гг. на 400 % (Kerridge Е. The Movement of Rent 1540–1640. – Econ. Hist. Rev. (2-d Ser.). VI, 1.

Обычный размер такого платежа, взимавшегося по истечении срока копии с наследника двора, равнялся сумме годовой ренты.

Еще в трактате «Рассуждение об общем благе» (1549 г.) «рыцарь» доказывал, что огораживания могут быть и «благими», ибо, как свидетельствует опыт, такие графства, как Кент, Эссекс, Девоншир, в которых огорожено больше всего земли, являются богатыми. При этом он, конечно, обошел молчанием, какой ценой это «богатство» куплено и кому оно пошло на пользу.

Разумеется, для людей «четвертого сорта» «открытость» более высоких сословных статусов оставалась пустой и формальной.

Так, владения графа Мальборо приносили 340 ф. ст. в год.

В 1642 г. ставшие на сторону короля пэры задолжали финансистам Сити около 2 млн ф. ст.

Разумеется, джентри и в имущественном отношении, и формально юридически подразделялось на крупное – верхний слой (баронеты и рыцари), средний слой (эсквайры), низший слой («приходские» джентри – «просто джентльмены»). О количественном соотношении этих разрядов могут дать представление следующие данные (в канун гражданской войны 1641 г.): по Йоркширу насчитывалось 30 баронетов, 70 рыцарей, 256 сквайров, 323 «просто джентльмена»; по Ланкаширу – 7 баронетов, 6 рыцарей, 140 сквайров и 641 «просто джентльмен». Попытка выразить на владельческом языке эти градации привела – на материале Йоркшира – к следующему: низшие джентри владели 50–100 акрами земли, или имели годовой доход в 200 ф. ст.; средние джентри – 1–5 тыс. акров земли; высшие джентри – 5–20 тыс. акров земли. Если же попытаться перевести язык землевладения на язык годового дохода, то 679 представителей джентри Йоркшира в 1642 г. подразделялись следующим образом: 362 (или 53,3 %) получали годовой доход ниже 250 ф. ст.; 244 (или 35,9 %) имели доход 250–999 ф. ст. и 73 (или 10,8 %) – доход, превышавший 1000 ф. ст.

Так, в маноре Нассингтон (Норсемптон) насчитывалось 55 дворов владельцев, каждый из которых мог содержать на общинных пастбищах 3 коровы и 10 овец.

Для сравнения укажем, что имущество некоего Поллена Паркера из Сингглетона (Дерем) после его кончины было оценено в 74 ф. 8 шилл. помимо 60 ф. в монете.

Особенно много таких «незаконных» хижин (т. е. без земельных участков) вырастало на пустошах в тех районах, где преобладало пастбищное хозяйство, и в промышленных, особенно в сукнодельческих, зонах – в Динском лесу, Глостершире, Уилтшире, Сомерсетшире.

По другим данным, эта сумма равнялась только 9 ф. ст. в год.

Недаром, чтобы прокормить себя, должны были с детства трудиться по найму все члены семьи такого работника.

Так, в Девоншире эти расценки оставались неизменными в течение всей первой половины XVII века, в то время как цены на пшеницу возросли за этот срок втрое. В Уорикшире заработная плата наемных рабочих в 1685 г. была ниже той, которую здесь платили в 1594 г.; цены же на продукты питания за этот период выросли в 5 раз.

Опубликованная в Торонто в 1983 г. работа М. Финлейсона «Историки, пуританизм и Английская революция» привлекает внимание прежде всего острым неприятием ее автором таких общих, концептуального характера понятий, как «революция», «пуританизм» и т. п. И это под предлогом, давно, впрочем, выдвинутым неопозитивистскими методологами, опасности «неореализма» – реификации (т. е. их «овеществления»), превращения их в некую историческую реальность. Действительно, поскольку это касается понятия «пуританизм» (его научное употребление восходит к концу XIX века), то современники революции середины XVII века его не знали. Они «обходились» термином «пуританин», которым, кстати, именовали весьма различные оттенки неприятия существовавшего порядка вещей, причем не только в церкви. Однако историческая наука, если она, разумеется, не желает ограничивать свои функции регистрацией частностей, не может и не должна отказываться от пользования общими понятиями, в частности понятием «пуританизм». Обобщение явлений действительности в понятиях не ведет к ее схематизации, а является способом ее научного познания.

Ход истории вскоре подтвердил правильность этого заключения: монархический строй был уничтожен в ходе революции середины XVII века (1649 г.), всего лишь три года спустя после уничтожения епископального строя национальной церкви (1646 г.).

Помимо всего прочего, поскольку епископы по сану своему заседали в парламенте в качестве членов палаты лордов, они автоматически обеспечивали короне 26 голосов, не говоря уже о том, что через них корона осуществляла значительную часть чисто административных функций на местах.

Назад к карточке книги "Великая английская революция в портретах ее деятелей"