Текст книги "Великая английская революция в портретах ее деятелей"

Автор книги: Михаил Барг

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 30 страниц)

Однако переломный характер европейской истории в XVII веке этим не исчерпывается. Установление политической системы новой, буржуазной цивилизации в Голландии и Англии внесло совершенно новый элемент в расстановку военно-политических сил в Европе. Политическим режимам остальной Европы, в различных вариантах воплощавшим единовластие земельной знати, был брошен вызов. Если к этому присовокупить конфессиональный раскол континента на страны протестантские и страны римско-католические, Реформации и контрреформации, то станет очевидным, сколь сложным оказалось здесь переплетение противоречий, в особенности в первой половине XVII века, когда происходила смена циклов хозяйственной конъюнктуры. В свете изложенного нетрудно заключить, что в сложном клубке противоречий, характеризовавших внутриполитическую жизнь и международные отношения этого времени, ведущей нитью было противостояние Испании и Голландии. Идеологическим выражением этого континентального масштаба конфликта являлись на языке политики две концепции государственности: универсалистской (имперской) и национальной, а на языке религии – контрреформация и Реформация^[1].

Впрочем, в странах, в которых политические структуры в первой половине XVII века еще оставались традиционными, в условиях большей или меньшей размытости структур социальных (прежде всего в Англии и частично во Франции) те же по сути своей противоречия приобретали внутриполитический характер. Именно в этом тесном переплетении внутриполитических и внешнеполитических конфликтов и проявился с наибольшей выпуклостью «кризисный» характер XVII века. Если Тридцатилетняя война и может рассматриваться как определенная веха европейской истории, то она заключена прежде всего в двух результатах, обусловивших новую расстановку сил в европейской политике. Во-первых, Голландия – провозвестница наступления новой, капиталистической эры – получила международно-правовое признание в качестве суверенного государства, и, во-вторых, потерпела поражение политическая гегемония Габсбургов в европейской политике.

Поскольку второй из перечисленных исходов этой войны, ведшейся под знаком противостоящих друг другу религиозных идеологий, уже не вызывал сомнения в начале 40-х годов, постольку, прежде всего во владениях испанской короны, обострились социально-политические противоречия, выливавшиеся в серьезные внутриполитические кризисы. Таковы «шесть одновременных революций» – восстания в Каталонии и Португалии в 1640 г., в Неаполе и Палермо в 1647 г., Фронда во Франции между 1648–1653 гг. и восстание на Украине в 1648–1654 гг. К ним следовало бы прибавить бескровную революцию в Голландии, сместившую штатгальдерство в 1650 г., и социальный и конституционный кризис в Швеции в 1650 г. в правление королевы Христины.

Выше подчеркивалось, что при всем разнообразии локальных причин, форм и следствий этих внутриполитических кризисов сам факт их «одновременности» с буржуазной революцией в Англии открывает возможность для общего концептуального подхода к их анализу. Это вовсе не значит, что все другие и синхронные с нею социальные движения должны только по соображениям их одновременности рассматриваться как «варианты» «буржуазной» революции, т. е. как исторически однотипные с Английской революцией движения. Наоборот, сама по себе разнохарактерность этих движений как бы получает в английских событиях 40-х годов – каждое в отдельности – мерило его стадиальной отдаленности от последних.

Иначе говоря, если Английская революция являлась, по словам Маркса, выражением потребностей всего тогдашнего мира, т. е. наиболее обобщенным выражением его противоречий на всю их глубину, то все другие политические кризисы середины XVII века обнаруживали только весь спектр локально-исторических потребностей общественного развития в рамках заданной Английской революцией предельности последних и тем самым выявляли только меру приближения данных локальных общественных структур, эти кризисы породивших, к указанной предельности.

Следовательно, концепция «всеобщего кризиса» XVII века – инструмент, предназначенный не для «унификации» исторической сути «одновременных» кризисов середины XVII века, а для создания их стадиальной типологии. Важно только учитывать, на каком уровне социальной действительности будут абстрагированы критерии для различия типов. Так, например, в Каталонии в 1640 г. народное восстание было спровоцировано поведением «иноземных» (кастильских) гарнизонов, что дало возможность политической элите захватить инициативу и превратить давно созревшее движение социального протеста в восстание против «внешнего угнетателя», т. е. направить его в русло, для местной элиты наиболее безопасное и желанное. Но значит ли это, что квалификация этого движения как «национально-освободительного», «патриотического» исчерпывает суть развернувшихся здесь событий? Подобный же вопрос правомерен в отношении типологии восстания в Лиссабоне в 1640 г., вспыхнувшего также по аналогичному поводу – иноземного владычества, в данном случае Испании.

Равным образом мало что дает для «стадиальной типологии» национальных политических кризисов середины XVII века такая отличительная черта восстания в Неаполе в 1647 г., как предательство дела «родины» со стороны знати и благородного сословия в целом, оставшегося верным вице-королю, сумевшему заблаговременно его «привязать» к короне Испании щедротами, привилегиями и фавором.

Единственное обобщение на этом уровне анализа, возможно, заключается в том, что обострившееся социальное недовольство низов на фоне экономического спада, тяжелых поборов, военных бедствий, равно как и недовольство верхов расширением прерогатив короны, сфокусировалось повсеместно на чужеземной власти и ее агентах. В условиях происшедшего отчуждения ренессансного двора от интересов «политической нации», т. е. прежде всего низшего дворянства, не говоря уже о третьем сословии, усилившийся режим абсолютизма не находил больше «морального оправдания» ни в «интересах государства», ни в «защите веры».

Поскольку успех восстаний народных низов зависел от позиции именно верхов – слоев, составлявших «политическую нацию», то характер движений, даже в тех случаях, когда эти слои возглавили их, в конечном счете определялся тем, в какой мере программа требуемых «улучшений» затрагивала основания «старого порядка».

Как известно, все народные восстания XVI–XVII веков протекали под знаменем «восстановления исконных свобод и привилегий» (renovatio), а вовсе не во имя установления нового (innovatio), что само по себе только отражало меру расхождения между тем, к чему восставшие в действительности стремились, и тем, как они выражали свои стремления. Социальная революция той эпохи отличалась от подобного рода движений только тем, что восстания низов возглавлялись не кликами, не отдельными личностями, а общественным классом – буржуазией и по этой причине лишь революция способна была открыть новую историческую эпоху.

Наши представления о панораме истории Европы в XVII веке были бы неполными, если не коснуться хотя бы в самой сжатой форме характерных для европейского общества того времени политических и духовных процессов. Хорошо известно, что в истории политических институтов XVII век предстает как период расцвета абсолютизма в его классических формах. Однако то, что в этом плане менее известно и что значительно углубляет понимание предпосылок торжества этих форм, заключается в следующем. Во-первых, этот расцвет наступил после периода более или менее затяжного кризиса системы абсолютизма «доклассической» поры, кризиса, сопровождавшегося революционными взрывами в ряде стран, которые завершились крушением ее в одних странах и установлением насквозь консервативных, застойных форм абсолютизма в других. Во-вторых, абсолютизм «классический», еще способный на восходящее развитие, устанавливался только в тех случаях, когда он, сохраняя феодальные социальные основания публичной власти, получал в раннекапиталистическом укладе хозяйства дополнительный источник материальных ресурсов, необходимых для содержания постоянной армии, централизованного административного аппарата и дорогостоящего королевского двора, одаривания окружавшей его придворной знати (Франция). Поскольку история крушения абсолютизма в Англии составляет содержание первой части данной книги, обратимся к политическому опыту Франции.

Итак, прежде чем Людовик XIV смог заявить: «Государство – это я», а придворные апологеты увидят в нем «бога на земле», правивший от его имени кардинал Мазарини должен был спешно бежать с ним из восставшей столицы. С 1648 по 1653 год Франция была охвачена столь мощными общественными движениями, что это позволило некоторым исследователям усмотреть в них «неудавшуюся буржуазную революцию». Между тем эти движения, известные под названием Фронда, были крайне разнохарактерными. В них переплетались и недовольство высшей феодальной знати («принцев королевской крови») произволом временщиков, верхушки так называемого дворянства мантии в лице членов парижского парламента, претендовавшей на контроль за деятельностью правительства, и протест народных низов Парижа, поднявшихся против роста налогов и произвола королевских властей и поддержанных частью буржуазии, требовавшей введения налогов только с согласия парламента и упразднения должности интендантов, представлявших интересы двора в провинциях.

Подобная разнородность устремлений отдельных общественных слоев, участвовавших в движении, свидетельствовала о том, что во Франции в середине XVII века среди восставших еще отсутствовал класс, способный сформулировать цель восстания в терминах «общенародных», «общенациональных» и тем самым придать ему характер буржуазной революции. Переход парижского парламента, испугавшегося низов, на сторону двора позволил Мазарини поочередно подавить различные очаги мятежа. Когда же после смерти Мазарини достигший совершеннолетия Людовик XIV стал самостоятельно править страной (1661 г.), силы, противостоявшие системе абсолютизма, были уже достаточно разрознены, в то же время буржуазия, еще нуждавшаяся для своего укрепления в покровительстве двора, соглашалась щедро его оплачивать. В результате система абсолютизма приобрела классические формы.

Принципиально иная модель абсолютизма установилась к середине XVII века в границах так называемой Священной Римской империи германской нации. Наметившееся уже к концу XVI века экономическое отставание Германии от Англии и Франции и связанные с этим процессы рефеодализации деревни, принявшие различные формы в различных регионах страны, и консервации цехового строя ремесла в городах в еще большей мере обозначились после завершения Тридцатилетней войны. В ходе ее были опустошены значительные территории, население которых либо погибло, либо бежало. Многие города были разграблены шведскими и имперскими наемными войсками. Большая часть побережья Балтийского моря, включавшая устья судоходных рек, отошла к Швеции. В упадок пришли не столь давно еще богатые имперские города. Оскудевшее купечество было низведено до роли торговых и финансовых агентов княжеских дворов.

В этих условиях при сохранении беспримерной феодальной раздробленности страны (в ней насчитывалось около 300 светских и духовных княжеств, 51 вольный город и около полутора тысяч самостоятельных рыцарских владений) императорская власть (за исключением доменов – родовых владений дома Габсбургов) носила чисто номинальный характер. Неудивительно, что здесь восторжествовал не имперский, а княжеский абсолютизм, закрепивший на столетия политическую раздробленность страны и затормозивший процесс складывания немецкой нации.

Наконец, в той части империи, которая составляла собственно владения дома австрийских Габсбургов (помимо Австрии, Штирии и Тироля в них входили Чехия, Моравия, Словакия, Хорватия и северо-западная часть Венгрии), политическая система абсолютизма надстроилась над многонациональным государством, в котором славянские народы и венгры испытывали не только феодальный, но и национальный гнет. Монархия австрийских Габсбургов была одной из наиболее могущественных в Европе XVII века. Специфика управления ею заключалась в сочетании на местах элементов административной централизации с элементами старых сословных собраний (представителей местной знати, духовенства и городов), прикрывавших диктат венского двора видимостью местной автономии. Монархия австрийских Габсбургов в противовес монархии испанских Габсбургов успешно осуществляла политику меркантилизма – покровительства «национальной» мануфактуре внутри страны и за рубежом, поощряла основание торговых компаний и мануфактур, производивших оружие и военное снаряжение, а также предметы роскоши для нужд двора и придворной знати. В немалой степени успешная внутренняя политика австрийских Габсбургов и их подкрепленные военным могуществом претензии на гегемонию в Европе объяснялись их ролью «щита» христианского мира в противостоянии турецкой опасности. Эта роль в значительной степени сплачивала лоскутную монархию внутри и придавала ей международный вес. В 1683 г. турки осадили Вену, но были разбиты и отброшены с помощью подоспевшей польской армии. С этого момента начался упадок Оттоманской империи, чьи владения на территории Европы теперь уже в свою очередь испытывали возрастающее давление со стороны соседних европейских государств и изнутри – со стороны порабощенных народов.

Монархия же испанских Габсбургов постепенно, но неуклонно переживала упадок. Истощив казну в цепи войн, не принесших славы ее оружию, но зато стоивших значительных территориальных потерь, она подорвала в значительной степени свое былое военно-политическое могущество в Европе. Внутри же страны диктат феодальной знати и церкви при дворе столь абсолютно направлял политику монарха, что в Европе не найти другого примера политики, которая как будто специально преследовала цель систематического подавления экономических и социальных предпосылок, требовавшихся для возвышения королевской власти. В результате система абсолютизма здесь выродилась в прикрытие всевластия светской и церковной знати при дворе и в провинциях.

В заключение этого очерка политических структур, господствовавших в Европе XVII века, следует хотя бы упомянуть, что политическое устройство двух европейских монархий – Швеции и Польши – представляло собой сочетание черт, удивительным образом напоминавших черты, уже описанные нами, и черт неповторимых. Так, абсолютизм в Швеции, подобно английскому, не исключал существования сословно-представительного собрания – риксдага, вместе с тем в отличие от указанного прототипа здесь существовали постоянная, оплачивавшаяся казной армия и административный аппарат. Однако возвышение Швеции, в особенности после Тридцатилетней войны, оказалось эфемерным, поскольку основывалось не столько на фундаменте высокого уровня ее экономического развития, сколько на ограблении захваченных в этой войне территорий на севере Германии и части польского Поморья, беспощадной эксплуатации территорий Восточной Прибалтики – Эстляндии и Лифляндии, крестьянство которых в отличие от крестьянства самой Швеции подвергалось закрепощению по образцу остэльбского.

Иными словами, перед нами образец политического и военного возвышения монархии, умело воспользовавшейся выгодной для нее политической конъюнктурой в соседних с ней территориях. Изменение этой конъюнктуры тотчас же обнаружило несоразмерность внешнеполитических амбиций внутренним возможностям этой монархии. Что же касается Польши – Речи Посполитой, то в ней королевская власть была в такой степени ограничена волей шляхты при крайне слабом развитии бюргерства, что достаточно было в сословно-представительном собрании – сейме – выступить одному ее представителю против намерений монарха, чтобы наложить на них вето. Если же учесть, что королевская власть в этой стране была не наследственной, а выборной (сеймом), что она не располагала ни постоянной армией, ни централизованным административным аппаратом, то не будет ничего удивительного в том, что полновластие магнатов было здесь бесспорным, что не только закрепощенное крестьянство, но и города фактически находились в подданстве не короля, а шляхты. Таким образом, мы вправе заключить, что, являясь номинально монархией, Польша на самом деле представляла собой образец дворянской республики.

Обратим наконец внимание на крупные сдвиги в интеллектуальной жизни Европы XVII века. О направлении и существе их уже говорилось выше. Здесь же осталось заметить, что с первого взгляда новые явления в различных сферах духовной культуры могут казаться не только противоречивыми, но и нередко взаимоисключающими. Однако таково универсальное свойство культурно-исторических эпох действительно переломных, обновляющих видение человеком окружающего его мира и самого себя.

Вторая половина XVI и первые десятилетия XVII века – это период так называемого позднего Возрождения, его заката. Хотя признаки исчерпания его духовной энергии стали очевидными уже во второй половине XVI века, смена культурно-исторических эпох произошла только в XVII веке, когда полностью раскрылся утопизм его социально-этического идеала и анахронизм его самосознания. Некогда столь обнадеживающе прозвучавший призыв «назад, к классикам» вылился в конечном счете в бездумный формализм и маньеризм. Господствовавшая в университетах препарированная схоластами логика Аристотеля превратилась к этому времени в основную помеху на пути к осмыслению нового человеческого опыта. Не столь еще давно распространенная вера в безграничные познавательные способности человека сменилась глубоким скепсисом в отношении самой этой способности. Отражение этой нараставшей волны скептицизма мы находим в «Опытах» Монтеня, посвятившего специальную главу обоснованию «ненадежности наших суждений», отличающихся «смутностью» и «неуверенностью».

Однако, серьезно подорвав авторитет чисто рассудочных умозаключений, скептицизм подготовил появление Бэкона, противопоставившего логике Аристотеля логику опытной науки. «Логика, которой теперь пользуются (т. е. логика Аристотеля. – М. Б.), – писал он в „Афоризмах“, – скорее служит укреплению и сохранению заблуждений… чем отысканию истины. Поэтому она более вредна, чем полезна». Развернувшаяся в начале XVII века научная революция заложила основы опытного знания. Открытия Галилея (1564–1642) и Кеплера (1571–1630), обобщившего в математических формулах накопившиеся со времени Коперника (1473–1543) астрономические наблюдения, создали новую механику и новую астрономию. Опытное подтверждение с помощью телескопа идеи о безграничности Вселенной и, следовательно, вывод о том, что Солнечная система – лишь один из бесчисленных звездных миров, в дополнение к смене геоцентризма гелиоцентризмом потрясли до основания традиционное мировидение. Вызванное этими открытиями смятение умов хорошо передал английский поэт Джон Донн:

Все в новой философии – смятенье,

Огонь былое потерял значенье.

Нет Солнца, нет Земли – нельзя понять,

Где нам теперь их следует искать?

Все говорят, что смерть грозит природе,

Раз и в планетах, и на небосводе

Так много нового, мир обречен.

На атомы он снова раздроблен,

Все рушится, и связь времен пропала,

Все относительным отныне стало.

Выдающуюся роль в утверждении нового естествознания и мировидения в целом сыграл французский мыслитель Рене Декарт (1596–1650), стремившийся привести учение о методе в соответствие с достижениями нового математического естествознания. В согласии с Бэконом Декарт усматривал высшую цель науки в завоевании человеком господства над силами природы, поставив их на службу его благу. Однако такая наука требует достоверных знаний, а не умозрительных спекуляций. Путь к ней лежит через сомнение, которое есть акт мышления, подтверждающий его достоверность.

Завершение научной революции XVII века связано с именем Исаака Ньютона (1642–1727). Новая, коперниканская астрономия не давала ответа на ряд вопросов, и прежде всего на вопрос: благодаря чему упорядоченно движутся небесные тела, если их не удерживают земное притяжение и вращающиеся вокруг Земли сферы? Сведение предшествующих ему открытий в механике и астрономии в единую стройную систему, в основе которой лежали математические доказательства, было достигнуто в открытии Ньютоном закона всемирного тяготения.

Математически обоснованная новая картина мироздания окончательно сменила систему Аристотеля и Птолемея. Философский ее смысл заключался в том, что вместо телеологического объяснения мироздания, т. е. объяснения, для чего что-либо «служит», «предназначено», новую науку интересовало, каким образом данное устроено, как оно функционирует. Результатом научной революции XVII века явилось фундаментальное обновление самого метода научного познания. Средневековая концепция знания не требовала эмпирического подтверждения, т. е. фактической проверки. Пришедшая на смену спекулятивному знанию опытная наука основывалась на методах точного исследования, прежде всего количественного, измерения, взвешивания, измельчения, растворения, нагревания, кипячения, плавления и тому подобных процедурах, результаты которых фиксировались методами математики.

В результате картина природы отныне стала господствующей в плане мировоззренческом. Природой теперь именовали все сущее, включая и человека. Постулат о материальной однородности мира, объясняемой единством лежащей в его основе субстанции, – постулат, приводивший к распространению во многих отношениях законов природы и на человека, и на общество в целом. Так, анализируя социальную систему по законам механики, надлежало прежде всего вычленить «элементы» ее и «силы». В качестве элементов принимались обособленные индивиды, а в качестве сил – вся совокупность форм волеизъявлений, именующихся «страстями». Как и в механике, эти силы действуют лишь в двух направлениях – притяжения и отталкивания. Гоббс, как известно, связал начало истории цивилизации с господством силы отталкивания («война всех против всех»), из которого должно было родиться последующее притяжение.

В результате вместе с так называемой социальной физикой восторжествовал натуралистический историзм, в свете которого событийная канва истории объяснялась так называемой природой человека, сводившейся к «игре страстей», следованию законам природы или отклонению от них, исторически («естественно») сложившимся связям или «слепой склонности» к «противоестественным» новациям. Начало секуляризации социально-исторической мысли проявлялось в форме сосредоточения внимания опытной науки на ближайших, «человеческих» причинах функционирования и движения общества, оставляя конечные («божественные») причины вере.

Наконец, отмечающийся с наступлением XVII века кризис в сфере эмоциональной, чувственной имел в пределах континента многообразные и в высшей степени противоречивые проявления. Наиболее наглядным свидетельством смены художественных вкусов явилось распространение, прежде всего в странах, захваченных контрреформацией (Италия, Испания, Франция, Фландрия, Южная Германия, Австрия, Польша), стиля барокко (однако он давал о себе знать и в странах протестантских). Как господствующая черта чувственности в нем проявлялся всплеск импульсов из мира подсознательного – иррациональных, насквозь противоречивых, бурных и несовместимых с какими-либо правилами и мерой. Стремление к единению с глубинными силами природы и преклонение перед ними, стиль, полный движения, беспорядочный, вычурный, напыщенный, и в то же время бьющий через край натурализм, выраженный через космизм форм и порывов. Новая чувственность, олицетворением которой являлся стиль барокко, нашла свое выражение в живописи и в архитектуре, в литературе и в театре. Лицезрение мощи человеческих сил и страстей – таковой оказалась психологическая потребность человека, жившего в условиях цепи бедствий – войн, голода, эпидемий, поджидавших его на каждом шагу сил разрушений, грозивших ему страданиями и гибелью.

Часть I

ПОРТРЕТ ВРЕМЕНИ

Глава I

О чем спорят историки…

Европейцев XVII века было трудно поразить сообщением, что в такой-то стране подданные подняли мятеж против «своего» законного государя. Как известно, на протяжении всего этого столетия мятежи сотрясали троны во многих европейских государствах. Столь же привычными для воображения современников являлись известия о гибели королей от рук явных или тайных убийц – участников заговора, одиночек-фанатиков или наемных, подосланных. Так, в памяти того же поколения, к которому принадлежали герои нашего повествования, еще было свежо известие об убийстве в 1610 г. на улице среди бела дня французского короля Генриха IV. Более того, начиная с середины XVI века все громче звучала проповедь так называемых монархомахов (цареборцев), поучавших своих читателей и слушателей в праве подданных не только восставать и низлагать государя, превратившегося в тирана, но и, если потребуется, «пролить его кровь».

Пример подобной проповеди мы находим в сочинении Джона Понета «Краткий трактат о политической власти», опубликованном в 1556 г., в котором автор, в прошлом епископ Уинчестерский, бежавший в правление королевы-католички Марии Тюдор (прозванной Кровавой) на континент, ссылками на Библию и античных авторов обосновывал законность тираноубийства как акта борьбы против недостойного, нарушившего «договор с народом» монарха.

И все же облетевшая Европу в начале 1649 г. весть о том, что по приговору созданного «мятежниками» суда английскому королю Карлу I Стюарту палач публично, при огромном стечении народа отрубил голову, была потрясающей, неслыханной. Коронованные особы содрогнулись и в странах, далеких от мятежного острова, в том числе и царь московский Алексей Михайлович, выразивший свое негодование по поводу того, что англичане своего короля «до смерти убили».

И хотя в адрес цареубийц «христианнейшие монархи» посылали проклятия и угрозы возмездия, английские события тех лет воспринимались в большинстве европейских дворов как «далекие» и в общем для политических судеб континента большого значения не имеющие. При этом следует учесть, что, поскольку «Великий мятеж» в Англии совпал по времени с последним периодом Тридцатилетней войны, от которой английский двор остался по существу в стороне, постольку и события, развертывавшиеся в этой стране, отступали на задний план по сравнению с треволнениями народов, вовлеченных в военные действия.

Удивительно, однако, другое: вплоть до середины XIX века происшедший в Англии 40-х годов XVII века общественный переворот оставался и в истолковании историков событием почти исключительно национальной, британской истории. На подлинно общеевропейский – практически всемирно-исторический – масштаб этой революции как революции, означавшей «победу буржуазной собственности над феодальной, нации над провинциализмом, конкуренции над патриархальным строем… просвещения над суеверием… буржуазного права над средневековыми привилегиями», впервые обратил внимание К. Маркс.

То обстоятельство, что подобной глубины переворот произошел впервые в Англии, было обусловлено прежде всего особенностями процесса генезиса капитализма в этой стране. В свою очередь победа этой революции объясняет, почему Англия как «образцовая капиталистическая страна» XVIII века была более чем на столетие поставлена во главе капиталистического преобразования тогдашнего мира в целом, причем не только как родина промышленного переворота, но и как колыбель буржуазного Просвещения. Все это превращает Английскую революцию XVII века в одну из узловых проблем всемирной истории Нового времени.

Однако с течением времени центр научной полемики в данной области сместился в иную плоскость – проблема всемирности этой революции уступила место проблемам сугубо национальной истории Англии в XVII веке. В новом центре ее оказался – и по сей день по сути остается – вопрос о причинах, характере, социальной природе событий, развернувшихся в Англии в 40-х годах XVII века. На первый взгляд может показаться странным, что дискуссия в общем идет по вопросам, которые поддаются исследованию отнюдь не только умозрительному, но и сугубо эмпирическому. Казалось бы, что трехсотлетняя история историографии этих событий – срок предостаточный для того, чтобы историки достигли согласия хотя бы по основным вопросам такого исследования. Тем не менее историографические битвы в этой области продолжаются и по сей день, причем с такой страстностью, будто речь идет о событиях, совершающихся на глазах их участников или по крайней мере происходивших в недавнем прошлом.

В чем же причина этой многовековой дискуссии, почему события далекого XVII века не отошли в прошлое, а продолжают будоражить умы историков? Думается, что причин тому по меньшей мере две. Во-первых, ранний характер этой революции, благодаря которому социальные противоречия, ее обусловившие, вуалировались в значительной степени тем, что новые общественные классы еще выступали в одеяниях старых сословий. И, во-вторых, XX век – время революционного преобразования мира, и его современники буквально дышат атмосферой этих преобразований. Неудивительно, что проблематика истории любой революции Нового времени актуализируется в такой степени, что возводится в ранг вопросов острополитических.

Не имея возможности в рамках данной работы предпринять сколько-нибудь подробный экскурс не только в историю историографии данной проблемы, но и в ход современных, связанных с нею дискуссий в последние годы, укажем лишь на основные направления споров и на характер предлагаемых их участниками решений.

Обозревая спектр самоновейших истолкований в новейшей англоязычной историографии событий, развернувшихся в Англии в 40-х годах XVII века, – их исторических предпосылок, характера движущих сил, сдвигов в их расстановке от одного этапа революции к другому, наконец, ее исторических последствий, нетрудно заключить, что в центре современных дискуссий находятся не столько относительно недавно весьма популярные в этой историографии вигские стереотипы, сколько классовая в своей основе концепция этой революции. В самом деле, известно, что именно в этой концепции последняя предстает как буржуазная по социальной сути основного узла противоречий и тем самым по решавшейся в ней объективно-исторической задаче и демократическая – по той роли, которая выпала на долю народных низов города и деревни в завоевании победы этой революции.

Известно, что в англоязычной историографии разработка этой концепции обязана прежде всего исследованиям профессора Кристофера Хилла. Его громадный по объему и растянувшийся без малого на полстолетия труд историографа английского XVII века способствовал тому, что марксистское видение сути событий в Англии этого столетия превратилось из своего рода научной гипотезы в основанное на тщательной проработке исторических источников построение такого масштаба, что даже его оппоненты признали его ценным вкладом в национальную и мировую историографию. Недаром же английский XVII век назван в историографии веком Хилла.