Текст книги "Великая английская революция в портретах ее деятелей"

Автор книги: Михаил Барг

сообщить о нарушении

Текущая страница: 19 (всего у книги 30 страниц)

Следует заметить, что эта угроза имела реальную подоплеку: в руках парламента находилось немало пленных-роялистов. С этим документом в руках Элизабет, опрокинув все военные заслоны и преграды, достигла Оксфорда и этим спасла жизнь не только Джона, но и других пленных «круглоголовых». В результате обмена пленными Джон получил свободу, Сити Лондона приветствовал его как героя. Ему была предложена гражданская должность, которая обеспечивала солидный доход и спокойную жизнь, однако Лильберн не колеблясь отверг ее: пока идет гражданская война, его место – в сражении. И на этот раз судьба снова свела Лильберна с Кромвелем, но уже лично. Индепендентские воззрения Лильберна, помешавшие ему присягнуть на верность так называемому Ковенанту (т. е. обязательству, принятому на себя Долгим парламентом под давлением шотландцев, ввести в стране пресвитерианское церковное устройство, связанное с принудительным единообразием), находили у Кромвеля полное понимание и поддержку.

Как мы помним, желание сражаться за «дело парламента» Кромвель ставил выше всех других соображений при комплектовании своих частей. По его ходатайству Лильберн получил должность подполковника в армии Манчестера. Бок о бок с Кромвелем Лильберн сражался в 1644 г. при Марстон-Муре. Когда же Лильберну вскоре после этого представился случай «самовольно» принудить гарнизон роялистского замка Тикхилл к сдаче, не потеряв при этом ни единого человека, Манчестер обрушился на него с грубой бранью, угрожая «повесить» за самоуправство. Впоследствии, когда Кромвель выступил в парламенте с обвинениями против Манчестера, Лильберн оказался для него как нельзя более ценным свидетелем. На этом военная карьера Лильберна закончилась. Несмотря на то что во вновь создававшейся армии «нового образца» ему была предложена высокая командная должность, он отказался вступить в нее, так как и на этот раз предварительным условием являлась присяга Ковенанту. В конце апреля 1645 г., в канун битвы при Несби, Лильберн сдал своих драгун полковнику Окею, заявив при этом, что «скорее будет сажать морковь и капусту, нежели сражаться за власть, которая поработит его». В данном случае Лильберн проявил гораздо большую принципиальность, чем Кромвель, формально согласившийся с этим требованием.

Однако возврат Лильберна к «гражданскому состоянию» не означал для него возврата к мирной жизни. На самом деле речь шла лишь о смене форм и оружия борьбы. На этот раз слово сменило меч. Это во-первых. Во-вторых, в новом обличье предстал теперь перед ним противник, мешавший торжеству справедливости, как ее все более отчетливо понимал и Лильберн. После победоносного завершения первой гражданской войны, как мы уже знаем, линия водораздела между сформировавшейся к тому времени партией левеллеров и теми, кто занял место их гонителей за стремление обеспечить в новом политическом устройстве страны положение, при котором произвол властей предержащих не был бы возможен и по отношению к самому скромному по достатку жителю Англии, проходила теперь внутри самого лагеря индепендентов. Нечего говорить, что Долгий парламент, в котором большинство составляли пресвитериане и который фактически осуществлял высшую законодательную и исполнительную власть в стране, оказался выразителем интересов тех социальных слоев, для которых революция практически закончилась. Лендлорды, чьи владения были освобождены от бремени так называемого рыцарского держания, кредиторы парламента, разбогатевшие на займах, поставщики парламентских армий, нажившиеся на войне, спекулянты, участвовавшие в грабеже конфискованных у роялистов имуществ, – все они сгруппировались вокруг Долгого парламента в его сопротивлении, исходившем от левеллеров, требованиям политических, юридических и церковных реформ.

Защитник прав и привилегий «свободнорожденных» ^[112] англичан

Как уже отмечалось, в дни единоличного правления Карла I Лильберн считал своими главными врагами прелатов английской церкви. Что касается светских властей, то в полном соответствии с учением Кальвина он призывал к повиновению им. Так, в уже упоминавшемся памфлете «Изыди из нее, народ мой» Лильберн писал: «Если ничтожнейший слуга в королевстве задержал бы меня… именем власти короля, я подчинился бы ему… ибо я знаю, что власть короля от бога… я считаю незаконным со стороны кого бы то ни было из народа божьего, даже в состоянии его величайшего угнетения магистратами, восставать или поднимать против них какое-либо светское оружие».

В ходе гражданской войны ему пришлось в основном переучиваться. На пути к свободе теперь стояло пресвитерианское большинство в парламенте, враждебно относившееся ко всякому проявлению инакомыслия столь же в вопросах веры, сколь и в вопросах политического устройства страны. В этих условиях мужественная борьба Лильберна против политического консерватизма и своекорыстия пресвитерианского большинства парламента была борьбой за углубление демократического содержания революции. Переход его с позиции повиновения светской власти на позицию открытого сопротивления ей объяснялся, разумеется, прежде всего опытом гражданской войны, но не только. На этот раз олицетворением верховной светской власти являлся не помазанник божий – король, а лишенный ореола «святости» парламент – установление не божественное, а человеческое. То же, что людьми учреждено, подлежит суду людей! К тому же нерасчлененность светской и церковной властей приводила к тому, что не только политические, но и религиозные оппоненты пресвитериан неизбежно сталкивались с карающей десницей парламента.

Парадокс в данном случае – арест Лильберна по прямому доносу теологов-пресвитериан – заключался только в том, что доносчики Принн и Баствик в правление Карла I сами являлись жертвами осуществлявшейся Лодом политики церковного единообразия любой ценой – и тот и другой в 1637 г. лишились ушей, отрубленных во время публичной экзекуции над ними. Ныне же они сами проповедовали аналогичную по жестокости политику единообразия, но только уже на почве пресвитерианства. В итоге вчерашние покровители и наставники Лильберна в теологии и практике пуританизма ныне стали его беспощадными хулителями и гонителями.

Так, в своем памфлете «Индепендентство, рассмотренное, разоблаченное и опровергнутое» (1644 г.) Принн, явно запугивая парламентское большинство, предупреждал: религиозное индепендентство – первый шаг к «узаконенной анархии».

Дело в том, что среди пресвитериан Лильберн был известен острым неприятием какого-либо принуждения в делах веры и широкой популярностью на этой почве среди лондонских низов – приверженцев различного рода радикальных сект. Недаром в небезызвестном памфлете «Гангрена», принадлежавшем перу пресвитерианина Томаса Эдвардса, значилось: «Имеется некий Джон Лильберн – архисектант, большой любимец сектантов, всячески превозносимый и возвеличиваемый во многих памфлетах». Естественно, что стрелы, пущенные Принном против индепендентов, задели Лильберна, и он не смолчал. Еще будучи в армии, в январе 1645 г. он опубликовал документ под названием «Письмо мистеру Принну». Обращаясь к нему, Лильберн писал: «Я желаю поспорить с Вами, хотя один из Ваших друзей не так давно сказал мне, сколь велико различие между нами… как между стройным кедром и мелким кустарником… я ответил: пойди и скажи стройному кедру, что ему предстоит схватка с мелким кустарником». В этом небольшом, но удивительном по ясности мысли памфлете все слилось воедино: и личная ссора Лильберна с пресвитерианами – с графом Манчестером и полковником Кингом, и реминисценции его мученичества под властью Карла I, и, наконец, необеспеченность его материального положения.

Занятие, которому он был обучен, – торговля сукном – оказалось для него недоступным из-за монополии компании купцов-авантюристов, полученной на этот раз от парламента в благодарность за денежные займы и подношения. Хотя еще в 1641 г. палата общин приняла постановление о выплате Лильберну возмещения за нанесенный ему ущерб, оно так и осталось пустым обещанием. Даже обращение Кромвеля к парламенту с просьбой выплатить Лильберну задолженное ему армейское жалованье в сумме 880 ф. ст. не имело последствий ^[113]. Тем не менее «Письмо Принну» все еще не содержало прямых нападок на парламент; главной его мишенью была пресвитерианская нетерпимость к инакомыслию, принуждение в вопросах совести.

«Ни парламент, ни совет, ни синод, ни император, ни король или магистрат не обладает властью или юрисдикцией» над духовным царством Христа или гражданами его, «ибо, сэр, позвольте Вам заявить, что неотчуждаемой прерогативой одного только Иисуса Христа является быть царем его святых и законодателем своей церкви и народа и править в душах совести его избранных». Из этого вытекало, что преследовать за несогласие в вопросах совести – безразлично, исходит ли оно от архиепископа Лода или Принна, – является делом антихриста.

Как и полагал Лильберн, Принн немедленно обратился в парламент с жалобой на него, требуя «мести» за нападки на Ковенант. Однако, поскольку дважды вызванный в Комитет дознаний для допроса, но неустрашимый Лильберн все еще оставался на свободе, соратники Принна донесли на него спикеру палаты общин Ленталю, будто Лильберн распространяет слухи о том, что спикер и его брат передали королю в Оксфорд 60 тыс. ф. ст. (впоследствии даже осторожный в своих заключениях историк С. Гардинер не считал такую возможность «невероятной»). На этот раз все ведущие пресвитериане парламента, включая его личных врагов – Кинга и Манчестера, а также бывшего покровителя, наставника Лильберна в теологии доктора Баствика, решили воспользоваться этим наветом, чтобы расправиться с ним. Лильберн тут же был арестован, и, хотя он требовал, чтобы ему были предъявлены обвинения и сообразно действующему праву рассмотрены в судебном порядке, его без следствия и суда заключили в Ньюгейтскую тюрьму.

Итак, победа «круглоголовых» в гражданской войне – начало нового этапа не только в истории революции, но и в жизни Лильберна. Она потребовала ответа на важнейший вопрос: как должна быть устроена страна, избавившаяся от произвольной власти абсолютной монархии? И здесь впервые отчетливо проявилась не только разнородность общественных элементов в лагере революции, но и проистекавшая из нее – и только теперь полностью раскрывшаяся – несовместимость целей и интересов, во имя которых они сражались на войне. Так, возобладание пресвитериан в парламенте означало стремление верхних слоев имущих классов города и деревни свести дело революции к одной лишь замене королевского всевластия своим собственным диктатом под прикрытием все той же короны. В то же время распространение индепендентских настроений в ходе войны в армии – процесс, ее цементировавший, в новых условиях свидетельствовал о размежевании внутри ее – между рядовым и младшим офицерским составом, который в отличие от так называемых шелковых индепендентов волновала не только гарантия веротерпимости, но и нечто более фундаментальное: каким образом и насколько победа парламента в гражданской войне изменит положение народных низов?

Ответ на эти вопросы, как мы уже знаем, волновал и так называемых гражданских левеллеров, представлявших радикальное крыло религиозно-политического индепендентства за пределами армии, отколовшееся от него и оформившееся в самостоятельную политическую партию. Наиболее популярным и влиятельным поборником ее принципов стал Джон Лильберн. И хотя в искусстве слова он явно уступал таким ее деятелям, как Уильям Уолвин или Ричард Овертон, однако по смелости атак на власти предержащие, полному пренебрежению к грозящим ему карам и в целом к собственной судьбе, по умению публицистически использовать злоключения, выпадавшие на его долю, для иллюстрации сути восторжествовавших в стране порядков и положения, на которое ими был обречен простой люд, он не знал среди левеллеров равных. К тому же живая память о его мужестве во время публичной экзекуции, совершенной над ним королевской властью в дни его юности, – все это вызвало к нему горячие симпатии среди лондонских низов, в особенности в среде учеников и подмастерьев.

Итак, Лильберн оказался первым, кто осмелился публично разоблачить суть политики властей.

По крайней мере с лета 1645 года он все свое искусство публициста – трибуна, стража «народной свободы» – обратил против политики парламента. 25 июля появился его нелегально опубликованный памфлет под названием «Копия письма подполковника Джона Лильберна другу». Члены парламента выступают в нем не только как преследователи религиозных убеждений, отличающихся от их собственных; они, побудившие народ сражаться во имя свободы, которая оказалась только новой тиранией, сами живут в роскоши, в то время как тысячи и тысячи, потратив на службе парламента все, чем располагали, остались нищими, без куска хлеба. Многие бедные вдовы и осиротевшие дети, потерявшие на войне кормильцев, кричат: «Хлеба, хлеба», но их крики не слышат новые повелители. Сильные мира сего поедают малых сих. Впервые в своей «памфлетной войне» против душителей свободы Лильберн открывал глаза своих читателей не только на существующее социальное и имущественное неравенство, но и на олигархическую суть политики парламента.

В августе 1645 г., пока Лильберн находился в Ньюгейтской тюрьме, в палату общин поступила петиция, подписанная 2 или 3 тыс. горожан, требовавших освобождения Лильберна и выплаты ему компенсации и армейской задолженности. В то же время, продолжая травлю Лильберна, Принн следующим образом рисовал проистекающую от него опасность: «Невежественные простолюдины боготворят его как единственного вещателя истины»; его писания «разжигают в публике опасный огонь, настраивают на враждебный лад многих его (парламента) сторонников и обращают их речи, более того – сердца, против парламента». Лильберн – завсегдатай таверны у ветряной мельницы ^[114], где происходят «частные собрания» его мятежной клики. Другой гонитель Лильберна, уже знакомый нам Баствик, под предлогом заботы о благочестии также доносил властям: «Толпы, сопровождающие его, смотрят на него как на своего защитника, восторгаясь всеми его действиями», так как «бедный люд вводится в заблуждение его лживыми словами».

Подобные «разоблачения» ученых-богословов – блюстителей порядка вряд ли доходили до лондонских низов, а если и доходили, то с презрением отвергались. Толпа по-прежнему сопровождала своего любимца на всем пути от тюрьмы до дверей парламента, когда его вели на очередной допрос, и на обратном пути; она осаждала палату общин, требуя его освобождения.

Одно из наиболее значительных творений Лильберна-публициста – созданный им в Ньюгейтской тюрьме памфлет «Прирожденное право Англии оправданное, против всех произвольных узурпаций, будь то королевских или парламента». Однако, прежде чем мы обратимся к его содержанию, следует указать на важные обстоятельства. По мере того как борьба против навязываемого пресвитерианами принудительного единообразия в вопросах совести перерастала в борьбу против «новой тирании» – политики пресвитерианского парламента в целом, менялись авторитеты, у которых Лильберн заимствовал аргументы в поддержку своих инвектив против этой политики. Так, наряду с Библией – чаще опуская ее – его памфлеты пестрели ссылками на Великую хартию вольностей (кстати, более чем вольно интерпретируемую), на так называемую Книгу деклараций (содержавшую своего рода «лозунги парламента» периода его борьбы с королем), на «Институции» – труд наиболее авторитетного юриста первой половины XVII века Эдуарда Кока – и, наконец, на «Зерцало судей» – средневековую юридическую компиляцию, содержавшую изложение столь же далекой от реальности, сколь и идеализированной картины общественно-политического устройства Англии в донормандский период. Из нее вероятнее всего Лильберн почерпнул аргумент в пользу уже известной нам доктрины «нормандского ига», из которого проистекали все последующие формы угнетения «свободнорожденных» англичан.

Характерно уже само начало памфлета, в котором, обращаясь ко всем «свободнорожденным», Лильберн во всеуслышание заявил: те, кто воевал за дело парламента, находятся ныне в худшем положении, чем до этого. Их жизнь, имущество и драгоценное время потрачены напрасно. Петиции в парламенте с трудом принимаются, правосудие должным образом не отправляется, печать скована, к крикам бедных остаются глухими, жалобы угнетенных не рассматриваются. Поскольку же парламент от всего этого отвернулся, единственной защитой «свободнорожденных» остается право. Поэтому каждый должен знать законы, защищающие его от произвола и притеснений. С этой целью Лильберн заключает: все связывающие законы Англии должны быть доступны всем, т. е. должны быть написаны на английском языке, с тем чтобы каждый свободный человек мог знать их столь же хорошо, как и профессиональные законники, сопровождавшие их для собственной выгоды ложными глоссами ^[115].

Настаивая на исключительно правовом регулировании положения человека в обществе, Лильберн, однако, еще не ставил в этом памфлете под сомнение справедливость самого существующего права. О том, что Лильберн в соблюдении буквы этого права усматривал самую надежную защиту свободнорожденного англичанина, свидетельствовала уже на заре формирования партии левеллеров намеченная им, хотя и незримо, связь между двумя, казалось бы, разнохарактерными категориями: свободой и собственностью. «Более того, – писал Лильберн, – отмените провозглашенное и неотъемлемое право, и тогда что станется с „моим“ и „твоим“, свободой и собственностью?» И хотя нет сомнения, что Лильберн обращался и вел за собой прежде всего «простой люд» Лондона, нижняя граница отстаивавшейся им свободы отсекала и исключала из разряда «свободнорожденных» всех лишенных того минимума собственности, который обеспечивал ее владельцу свободу волеизъявления ^[116]. Только в одном пункте требования Лильберна оказались в противоречии с этой доктриной: существование церковной десятины он рассматривал как основную опору папизма в стране, между тем ордонанс парламента (1645 г.) требовал строгого ее соблюдения и уплаты, что находилось, по Лильберну, в противоречии с обещанием ее искоренения. И хотя десятина в значительной ее части уже давно (со времени Реформации XVI века) стала статьей дохода светских владельцев (так называемых импроприаторов), т. е. родом их собственности, Лильберн требовал ее отмены, так как она «несправедлива… в гражданском смысле». Священники, едва составляющие тысячную долю населения, получают десятую часть плодов народного труда. Парламент не только проповедь слова божия превратил в монополию тех, кто носит черные одежды, но и торговлю сукном, отдав ее в руки купцов-авантюристов, что противоречит закону природы и законам страны.

Подобным же нестерпимым притеснением «свободнорожденных» является лишение их свободы печати, отданной в монополию компании книготорговцев. Наконец, Лильберн требовал: 1) замены системы обложения продуктов первой необходимости пошлиной (акцизом), которая основной тяжестью ложилась на бедных, традиционными «субсидиями», т. е. налогом, раскладывавшимся сообразно имущественному состоянию плательщиков, и 2) ежегодно избираемых парламентов, с тем чтобы «свободнорожденные» имели возможность один раз в году контролировать поведение тех, кого они избирают. «О англичане! Где ваша свобода и что стало с вашими правами и привилегиями, за которые вы сражались ценой вашей крови и имущества и которые, как вы надеялись, должны были обеспечить ваши права и свободу? Однако по воле некоторых сильных [мира сего] вы оказались еще пуще прежнего в крепости и рабстве. Поэтому оглянитесь вокруг, пока не стало слишком поздно, и не давайте повода своим детям, еще не родившимся, проклинать вас за то, что сделали их рабами из-за своей… трусливой низости и робости… Поднимитесь же как один человек и справедливым и законным путем потребуйте к ответу тех, кто предал ваши права и свободы». Обратим внимание на специфику революционности левеллеров, на утопизм их политического мышления: «справедливый и законный путь» борьбы означал призыв добиваться коренных изменений в рамках существующего права! Таков был диапазон выдвинутых Лильберном решений политических, юридических и социально-экономических вопросов, ставших отныне и до конца революции водоразделом между революционной демократией, их отстаивавшей, и консервативным большинством в Долгом парламенте, всеми силами им сопротивлявшимся.

14 ноября 1645 г. Лильберн был освобожден из Ньюгейта. Однако на свободе он оставался недолго. Впрочем, где бы он ни был – на свободе или в тюрьме, он отдавал всего себя без остатка борьбе устным и печатным словом против установившейся власти олигархии, полного безразличия Долгого парламента к положению девяти десятых английского народа. Уже весной 1646 г. Лильберн оказался вовлеченным в новый конфликт с парламентом – на этот раз с палатой лордов. Будучи вызван 10 мая к барьеру этой палаты по поводу нападок на ее члена лорда Манчестера, содержавшихся в памфлете «Оправдание справедливого человека», Лильберн, ссылаясь на Великую хартию вольностей, отрицал право этой палаты заседать в качестве суда по уголовным делам простолюдинов. В результате 11 июня он был снова отправлен в Ньюгейт под строгий надзор. Однако, как мы уже не раз убеждались, Лильберну в тюремных условиях удавалось оповещать мир о происходящем с ним с целью раскрывать всем глаза на положение в стране вообще и положение «свободнорожденных» в целом – ведь он же один из них. И данный случай не был исключением.

Уже 16 июня был опубликован памфлет Лильберна «Защита свободы свободного человека». В нем не только содержался пересказ того, что с ним произошло в предшествующие дни, но и излагалась своего рода политическая философия левеллеров: «Бог… наделил человека… разумной душой или пониманием и тем самым сотворил его по своему собственному образу… Каждый индивидуум – отдельный мужчина и отдельная женщина, которые когда-либо (со времени Адама и Евы) жили и живут на земле, по своей природе являются подобными и равными по своей власти, достоинству, величию и авторитету. Никто из них по природе не обладает какой-либо властью, господством или властью магистратов над другим». Равным образом никто не обладает и не может осуществлять какую-либо власть иначе как только «по взаимному согласию, и соглашению, и договору… для блага… и удовольствия каждого».

И далее следовало положение, которое стало с тех пор отправным в учении о правах человека: «Было бы противоестественным, неразумным, греховным, порочным и несправедливым со стороны кого-либо… расстаться с такой толикой своей (прирожденной) власти, чтобы дать возможность кому-либо из их представителей в парламенте, являющихся только их доверенными лицами… разорить их и превратить их в ничто. Противоестественно, иррационально, дьявольски и тиранически со стороны кого-либо, будь то лиц духовных или светских, церковных или мирских… присваивать себе власть… управлять, властвовать или править над кем-либо в мире без его свободного согласия».

Перед нами левеллерский вариант доктрины естественного права и общественного договора, имевшей широкое обращение, в частности, в индепендентских кругах. Однако специфика левеллерской ее интерпретации заключена в том, что она применялась для истолкования не только истоков государства, но и границ компетенции и призвания существующих государственных институтов. В центре такого анализа находился вопрос: на каких условиях члены парламента – номинальные представители «народа Англии» – получили право управлять теми, кто их уполномочил?

Это был поразительный по своей революционной сути вопрос. Во-первых, за ним скрывалось признание не только изначального, естественного равенства людей, равенства по рождению, но и равенства по гражданскому состоянию. Во-вторых, в нем содержалось признание добровольного согласия суверенных индивидов на управление ими (уполномоченными на то избранными), утверждение не только вторичного, производного от воли народа характера суверенитета государства, всех его магистратур, но и подконтрольности его народу. И в-третьих, в нем признавалось наличие у индивида совокупности прирожденных и неотчуждаемых прав, т. е. сферы привилегий, в которую никакая внешняя власть вторгаться неправомочна. В целом это и означало утверждение равного достоинства индивида безотносительно к его сословному или имущественному положению перед лицом властей.

Новый памфлет вновь привел Лильберна к барьеру палаты лордов, куда его на этот раз доставили силой. Здесь он отказался, как того требовал ритуал, преклонить колени. На соответствующий приказ Лильберн ответил: «Я воспитан в лучшей религии и манерах, чтобы преклонять колени перед какой-либо человеческой или смертной властью». Как и следовало ожидать, он был отослан в Ньюгейт с приказом держать его в строгой изоляции.

11 июля 1646 г. Лильберн предстал перед судом палаты лордов по обвинению в «ложных, скандальных и злонамеренных» наветах на нее с целью возбудить разногласия между палатами парламента. На этот раз Лильберн не только отказался преклонить колени, но и закрыл руками уши, чтобы не слышать предъявляемых ему обвинений и не отвечать на обращенные к нему вопросы; единственное, что услышали лорды из его уст, – требование, чтобы он был предан суду палаты общин. На этот раз Лильберн был по решению палаты лордов оштрафован на 2 тыс. ф. ст., отправлен в Тауэр на срок, пока угодно будет палате, и лишен прав впредь занимать какие-либо должности – светские или церковные. Его памфлеты «Оправдание справедливого человека» и «Защита свободы свободного человека» подлежали публичному сожжению.

Итак, летом 1646 г. левеллеры в лице Лильберна встали на путь политической борьбы, в центре которой находился вопрос о конституционном устройстве страны. В самом деле, в факте апелляции Лильберна к нижней палате на действия палаты лордов, в том, что он палату общин рассматривал как единственно «избранную» и тем самым «единственно облеченную доверием всех общин Англии», т. е. в качестве «единственной формальной и легальной верховной власти страны», уже заключалось прямое отрицание не только судебной власти палаты лордов, но и ее конституционных правомочий в целом. Поставив в центр политической агитации левеллеров вопрос: каковы истоки власти в обществе, во имя каких целей эта власть существует и кому эта власть подотчетна, Лильберн вскрыл центральный узел общественных противоречий тех дней.

Набатным колоколом для лондонской улицы прозвучали слова, произнесенные Лильберном у барьера палаты лордов: «Сэр, я свободный человек Англии, и поэтому со мной нельзя обращаться как с рабом или вассалом лордов… Я не могу, не изменив своим свободам, являться к барьеру их превосходительств, будучи обязанным властью, долгом перед господом и перед самим собой и моей страной воспротивляться их злоупотреблениям ценой моей жизни, на что с божьей помощью я готов. Сэр, вы можете пытаться применить ко мне силу или совершить надо мной насилие с целью удалить меня из моей камеры, поэтому дружески советую вам быть мудрым и „осмотрительным“, прежде чем совершить то, что уже никогда не сможете переделать».

Однако «дружеское» предупреждение Лильберна не подействовало: он насильно был доставлен в палату лордов, отказался, уже не в первый раз, встать на колени и отвечать на вопросы и вскоре был снова отправлен в тюрьму с предписанием: «…держать в строгой изоляции, лишив его бумаги, пера, чернил, свидания с женой, детьми или кем-либо другим».

На этот раз в защиту Лильберна выступили его друзья Уолвин и Овертон. Перу первого принадлежит памфлет «Жемчужина в навозной куче», в котором говорилось: «Народ (Англии) стал знающим и рассудительным народом: страдания сделали его мудрым. Теперь угнетение сводит мудрых людей с ума. Мудрых людей невозможно ввести в заблуждение. Им безразлично, кто их угнетает. Если парламент действительно их облегчит, они будут любить парламент… в противном случае они его возненавидят. Ибо для народа быть низведенным в рабство во время правления парламента или посредством его, подобно тому как для человека быть преданным или убитым его родным отцом».

В аналогичных, но еще более решительных тонах был выдержан памфлет Р. Овертона «Ремонстрация многих тысяч граждан и других свободнорожденных людей Англии… их собственной палате общин… призывавшей своих уполномоченных в парламенте к отчету, как они с начала его заседаний до сегодняшнего дня выполняли свои обязанности по отношению ко всему народу – их суверенному господину, от которого ими получена власть и сила».

По заглавию этого памфлета легко заключить, что автор вознамерился выразить в нем не только свое возмущение по поводу жестоких преследований парламентом Лильберна. В нем содержалась теоретическая платформа левеллерского движения в целом, так как были сформулированы конституционные принципы, которые только под давлением неотвратимых исторических событий стали в начале 1649 г. основанием, хотя, правда, фиктивным, лишь словесным, нового государственного устройства страны. Очевидно, что идеи Лильберна были Овертоном не только повторены, но и в значительной мере развиты и углублены.

Во-первых, «Ремонстрация» указывала на «нестерпимые неудобства», проистекающие из королевского правления, и требовала «избавить нас навсегда от этого очень большого бремени и беспокойства». Во-вторых, подчеркивалось, что только палата общин обладает властью, обязательной для всей нации, «поскольку она ее избрала и уполномочила на это». Что касается лордов, то они всего лишь «захватчики», навязанные королями. И как вывод – требование отменить их право вето на акты палаты общин, что было равносильно признанию палаты лордов ненужной. Перед нами по сути первый в истории революции призыв к установлению в стране республики с однопалатным парламентом.

Свой памфлет Овертон завершил призывом, обращенным к палате общин как «единственной носительнице власти, связывающей всю нацию»: «Не скрывайте от нас свои помыслы и придайте нам мужество быть чистосердечными с вами, объявляйте нам впредь, каковы ваши намерения, предпринимая что-либо, что должно пребывать, и выслушайте все, что может быть сказано „за“ или „против“ по поводу одного и того же. И с этой целью освободите находящуюся в заключении печать».

В другом памфлете – «Стрела в палату лордов», опубликованном в конце июня 1646 г., также в защиту Лильберна, Овертон формулировал вопрос, вскрывавший суть перемен в политике Долгого парламента, последовавших за завершением гражданской войны: является ли мятежным со стороны свободного человека, несправедливо заключенного в тюрьму, объявить об этом всему миру? «Подобное деяние совершенно по-иному расценивалось в начале заседания данного парламента, ибо тогда было начало свободы, и ныне кажется, что мы находимся в ее конце и в начале нового рабства». Естественно, что различие между тем, что парламент декларировал в начале гражданской войны как цель, во имя которой она ведется, и положением этих низов после ее завершения не могло не порождать острое недовольство в среде обманутых в своих надеждах низов и отверженных. Об этом Лильберн заявил недвусмысленно: «Если меня назовут государственным преступником, я отвечу, что меня таковым сделали декларации самого парламента. И если я был введен в заблуждение и обманут, то это сделали они (т. е. члены парламента сами)»^[117].