Текст книги "Великая английская революция в портретах ее деятелей"

Автор книги: Михаил Барг

сообщить о нарушении

Текущая страница: 21 (всего у книги 30 страниц)

Четыре основных требования привлекают наше внимание вслед за этим:

1) демократическая избирательная система;

2) роспуск в течение года существующего парламента;

3) двухгодичный срок правомочий каждого вновь избранного парламента;

4) фиксация неотчуждаемого характера ряда свобод, в сферу которых парламент не вправе вмешиваться, т. е. законодательствовать; отсутствие упоминания о короле и палате лордов косвенно свидетельствовало, что речь идет о республиканском строе.

Остановимся, как уже было условлено, только на первом из перечисленных требований левеллеров. Вопрос заключается в следующем: что скрывалось за требованием всеобщего избирательного права для мужчин?

Итак, представляется, что в существующей литературе, посвященной позиции левеллеров в вопросе об избирательном праве, произошло смешение двух аспектов проблемы: 1) внутренней логики программы левеллеров, отталкивавшейся от принципа «естественного права», и 7) его политического истолкования в исторических условиях Англии середины XVII века. Суть первого из этих аспектов с предельной ясностью изложил в ходе дискуссии в Пэтни полковник Рейнсборо: «…в самом деле, я полагаю, что беднейший из англичан должен прожить свою жизнь, равно как и величайший из них». Поэтому представлялось очевидным, «что человек вовсе не обязан подчиняться власти того правительства, в образовании которого он не участвовал». Нет сомнения, что Рейнсборо, говоря о «беднейшем из англичан» как равноправном «избирателе правительства», власти которого он должен будет подчиняться, отталкивался от абстрактного принципа гражданского полноправия личности как ее «прирожденного», естественного права. Однако когда идеологи левеллеров оказывались перед необходимостью раскрыть содержание понятия «всеобщая гражданская свобода», которым они столь широко оперировали в своей публицистике, то оказывалось, что в реальной действительности личность может свое «гражданское полноправие» потерять, так как определенным конститутивным элементом его оказывалось такое положение человека, при котором его источники жизненных средств, а следовательно, и волеизъявление являлись независимыми от воли других и неподконтрольными другим. Иначе говоря, пределом «свободы», если можно так выразиться, «предельной моделью» выступало положение мелкого самостоятельного производителя как в ремесле, так и в земледелии.

Отсюда и понятие «свободнорожденный» в терминологии левеллеров указывало лишь на потенциальную гражданскую свободу (правоспособность) личности, которая могла не реализоваться, не состояться в случае, если человек оказывался на положении наемного «слуги» или нищего, живущего на милостыню. Очевидно, что левеллеры раскрывали содержание понятия «свобода» как идеологи (предвосхищая позднейшую терминологию) мелкобуржуазных слоев города и деревни. Их основное отличие в этом вопросе от так называемых шелковых индепендентов заключалось, во-первых, в пренебрежении качественной характеристикой владения (к примеру, им было безразлично, является ли основанием осуществления независимости сельского жителя держание на правах фригольда, копигольда или аренды) и, во-вторых, в игнорировании количественной характеристики имущества (т. е. размер годового дохода и т. п.), лишь бы оно ограждало обладателя от опасности оказаться в положении лица, потерявшего свое «прирожденное право» вместе с независимым источником средств существования.

Очевидно, что различия между этими двумя решениями данного вопроса были большими, и тем не менее от нас не должно ускользать фактическое сближение левеллеров с исходным принципом «шелковых индепендентов», рассматривавших избирательное право не как «прирожденное», а как производное от имущественного положения человека. Мелкий собственник, не зависящий от чужой воли в добывании жизненных средств, – таким виделся, в частности, Лильберну идеальный и отправной тип гражданина будущей республики. Но если это так, то расхождение его и его приверженцев с «шелковыми индепендентами» являлось уже вопросом меры, а не принципа.

Неудивительно, что Петти, один из наиболее радикально настроенных ораторов в Пэтни, успокаивал «грандов», опасавшихся, что принцип «всеобщего» избирательного права для мужчин приведет к уничтожению собственности: «Причина того, что люди соглашались создать какую-то форму правительства, заключалась в том, что благодаря ему они сохранят собственность» ^[121].

Мы остановились на этом вопросе столь подробно потому, что это поможет нам лучше понять как возможность политического сближения Лильберна с Кромвелем, так и недвусмысленное отмежевание его (и его единомышленников) от устремлений тех слоев общества, для которых сохранение принципа неприкосновенности частной собственности означало только новую форму их порабощения.

Во время конференции в Пэтни Лильберн почти ежедневно встречался с «агитаторами», направляя развернутую ими кампанию в армии в поддержку «Народного соглашения». Когда же Кромвелю удалось драконовским методом восстановить в ней дисциплину и послушание, левеллеры сосредоточили свои усилия на пропаганде «Народного соглашения» не только в Лондоне, но и в графствах. В парламент одна за другой подавались петиции с требованием рассмотреть этот документ. В противовес этому 9 ноября им было принято решение, что «Народное соглашение» не заслуживает обсуждения. Справедливо полагая, что неведение мешает людям понять «истинную природу их прав», левеллеры повсеместно создали своеобразные комитеты, в задачу которых входило разъяснение, прежде всего в народных низах, содержания «Народного соглашения». В Лондоне одним из 12 избранных членов такого комитета был Джон Лильберн. Оставаясь еще формально заключенным (хотя он какое-то время уже не являлся в Тауэр и ночью), Лильберн со свойственным ему пылом активно участвовал в организации массовой кампании в поддержку «Народного соглашения».

К этому времени Лильберн находился в центре разветвленной по всей стране организации, связь между отдельными ячейками которой осуществлялась посредством наезжавших из столицы в графства «агентов», а внутри графств – своими собственными уполномоченными, объезжавшими крупные селения. Наконец, в каждом приходе имелись местные представители: они разъясняли содержание общенациональных петиций и собирали под ними подписи. Лильберн вел оживленную корреспонденцию с местными уполномоченными, наставляя выезжавших в графства «агентов», выступал на митингах в различных районах Лондона и в пригородах. Петиция, которую левеллеры намеревались подать в парламент в конце января 1648 г., была в основном составлена Лильберном. Ее содержание существенно отличалось от «Народного соглашения». Во-первых, палата общин побуждалась объявить себя «верховной властью» и при этом решить, являются ли члены парламента слугами народа или самозваными тиранами. Далее, вместо изложения наиболее «одиозной» – в восприятии членов парламента – части программы левеллеров следовало требование провести судебную реформу. Юрисдикция отдельных судов должна была быть строго очерчена, а избыточные суды – уничтожены. Весь корпус права должен быть переведен на английский язык. Ни один судья не должен оставаться на своем посту долее пяти лет. Экономические требования петиции гласили: монополии должны быть уничтожены, они нарушают не только свободу, но и собственность; должны быть созданы публичные средства, приобретены дома, земли, улучшены пустоши с целью использования доходов для общественных нужд; следует развить национальное производство, с тем чтобы бедные получали большую плату за свой труд; в интересах моряков и всей нации должен быть улучшен сельдяной промысел. Ежемесячно должна публиковаться общенациональная и локальная (по графствам) отчетность о доходах и расходах общественных средств; акциз назван «бременем, лежащим на бедных» и «тормозом торговли». Вместо него левеллеры требовали введения пропорционального имущественному положению обложения. Наконец, петиция содержала требование «всеобщего права голоса» (что за этим скрывалось – мы уже знаем), более равномерного распределения избирательных округов.

Характерная деталь: требуя материального возмещения тем, кто подвергался преследованиям за приверженность делу парламента, петиция наряду с именем Лильберна упоминала и имена его врагов – Принна и Баствика. Это был жест примирения с целью противопоставить «единый фронт» армейским грандам. Уже в январе 1648 г. в парламент стали поступать донесения о попытке Лильберна «совратить народ», подбивая его на поддержку «Соглашения». Эти обвинения вскоре достигли обвиняемого, и, не дожидаясь ареста, он немедленно явился в парламент. Когда он 19 января прибыл туда, чтобы ответить на выдвинутые против него обвинения, его у входа ждала толпа сочувствовавших ему, жаждавших узнать, чем все завершится. Отвечая на выдвинутые против него обвинения (среди которых фигурировал призыв к убийству Кромвеля), Лильберн заявил: «Я могу только поразиться мерой бесстыдства, проявленной доносчиком, осмелившимся с такой уверенностью высказать столь много лжи». Признав, что он играл важную роль в сочинении так называемой «Серьезной петиции» и в привлечении к ней внимания в Лондоне и в графствах, он отверг все, что могло быть истолковано как заговорщическая деятельность. Тем не менее решение парламента было не в пользу Лильберна – он должен был впредь вновь находиться в Тауэре, и в строгой изоляции. Найдя предписание палаты общин юридически неправильным, Лильберн потребовал его исправления, дав слово прибыть в парламент завтра утром для его получения. На следующий день, вооружившись «Институциями» Эдуарда Кока – трудом, пользовавшимся в парламентских кругах авторитетом официально признанного толкования действующего права, Лильберн явился в парламент.

Поскольку палата общин еще не заседала, он стал излагать свое истолкование данного казуса солдатам, охранявшим вход в парламент, заявив им, между прочим, что «они были призваны сражаться за сохранение прав и свобод Англии, а не для уничтожения их», что они и совершат, если насильно отправят его в тюрьму на основании незаконного предписания палаты общин.

5 февраля некий Уолтер Фрост в памфлете «Декларация о некоторых происшествиях» ответил по поручению парламента на «Петицию», и среди «ответов» Фроста на жалобы петиционеров мы находим следующий: «Вы жалуетесь на то, что члены палаты общин избираются только фригольдерами, а не всеми свободнорожденными людьми королевства… но не является ли несправедливостью по отношению к тем, кто избран таким образом, получать от вас указания?» Перед нами на самом деле типичный пример ухода от ответа на вопрос по существу путем выдвижения обвинений против поставивших столь «неудобный» вопрос. В итоге автор вообще находит петиции заслуживающими сожжения, если они несправедливы, ложны, скандальны и возмутительны, а подателей таковых – наказания.

В конце февраля 1648 г. Лильберн ответил на «Декларацию» Фроста памфлетом «Кнут для сегодняшней палаты лордов». Однако в центре внимания Лильберна оказалась не только палата лордов, но и Кромвель. Начиная свою отповедь с защиты левеллеров от обвинений, раздававшихся со стороны их недругов, Лильберн повторяет то, что уже не раз звучало до этого, в частности в Пэтни: левеллеры – истинные защитники свободы и собственности и вовсе не «коммунисты» и «анархисты». «Те, кого вы называете левеллерами, являются… антиграндами, антимонополистами, антиотступниками, антипроизвольниками и антиимущественными уравнителями».

Обратим внимание на первое и последнее замечания. Лильберн неустанно отмежевывался не только от своих оппонентов справа, но и от идейного течения, вплоть до конца 1648 г. выступавшего под общим названием левеллеров, выдвигавшего, однако, не только требования установления в стране публичного равенства всех родившихся в этой стране, но и признания за каждым из них на том же основании права на долю в национальном богатстве родины, производить свой хлеб, обрабатывая свободную от чужой власти землю. Вскоре приверженцы этого течения в левеллерском движении назовут себя истинными уравнителями.

О себе Лильберн пишет, что вопреки 11-летним жестоким преследованиям он остается приверженцем демократических и патриотических принципов, «преданным англичанином в поддержании и защите… прав и свобод, строго придерживаясь права страны», тогда как его преследователи, в частности Кромвель и Айртон, – «узурпаторы-тираны и разрушители права и свободы».

В связи с замечанием Фроста, что существует широко известная молва о «заразе», скрытно распространяющейся (речь идет о доктрине равенства или уравнения, приведения владений всех людей к равенству), Лильберн в письме, адресованном Фросту, с возмущением отверг это обвинение и потребовал доказательств того, что кто-либо из ведущих левеллеров обнаружил малейшую тенденцию к разрушению свободы и собственности, т. е. к установлению равенства посредством «всеобщей общности» имущества. При этом он подчеркивал, что основание именовать их левеллерами состоит разве только в том, что тирания в лице Кромвеля и Айртона и их сообщников для них столь же невыносима, как и тирания короля и его «кавалеров», что единственная форма уравнения, которой они добивались, – это равенство всех перед законом.

Между тем новое заключение Лильберна в Тауэр не прервало его публицистическую деятельность. Между апрелем и июнем 1648 г. он опубликовал три памфлета ^[122], в которых снова-таки его личные злоключения были представлены как общенациональная драма «свободнорожденного» англичанина в условиях попрания его фундаментальных прав, признанных парламентом, в котором возросло в те дни влияние индепендентов (из чего следовало, что арест Лильберна продолжен с одобрения Кромвеля и его окружения).

Сдвиги в расстановке классовых сил в лагере парламента в связи с возросшей роялистской опасностью (после бегства короля на остров Уайт и в особенности после заключенного вскоре союза между Карлом I и шотландцами) побудили пресвитерианское большинство в парламенте предпринять шаги с целью привлечь на свою сторону левеллеров, метивших до тех пор свои самые острые стрелы в «шелковых индепендентов» во главе с Кромвелем как своих наиболее коварных врагов ^[123]. В результате этих усилий наступило некоторое облегчение положения Лильберна. 18 апреля 1648 г. палата общин распорядилась выплачивать ему еженедельно 40 шилл. Этому процессу не помешало решение суда королевской скамьи, расследовавшего по настоянию Лильберна основания его ареста и нашедшего их «достаточными», чтобы отправить его снова в Тауэр (в ответ на приговор Лильберн воскликнул: «Если объявленный мне приговор является законным, тогда мы действительно полные рабы!»).

1 мая началась вторая гражданская война. 27 июля в палате общин пресвитерианин мэр Джон Мейнард поднялся со своего места, чтобы «напомнить» присутствовавшим о судьбе Лильберна, о том, что этот «непобедимый дух совершил и выстрадал во имя парламента». Поводом для этого послужила левеллерская петиция, под которой стояло несколько тысяч подписей. На этот раз петиция была принята палатой благосклонно! 1 августа палата общин постановила снять с Лильберна обвинения. На следующий день было получено согласие палаты лордов. Таким образом, Лильберн снова оказался на свободе. В конце августа «ухаживание» парламента за Лильберном зашло столь далеко, что было решено в виде компенсации за нанесенный ущерб выплатить ему 2 тыс. ф. ст. из доходов владений, конфискованных у лорда Ковентри ^[124].

Однако Лильберн оказался «неблагодарным» и не оправдал надежд пресвитерианских политиков. Вместо поворота в их сторону он, учитывая возросшую роялистскую опасность (в разных графствах Англии вспыхивали роялистские мятежи, не говоря уже о прямом вторжении шотландцев), сделал трудный, после опыта предшествующих месяцев, шаг к примирению с Кромвелем. На следующий день после освобождения Лильберн направил ему письмо, в котором, между прочим, значилось: «С целью продемонстрировать Вам, что я не являюсь отступником от своих исходных принципов, в защиту которых я рисковал своей жизнью, равно как и от Вас, если Вы остались тем же, кем Вы должны быть… Хотя, если бы я стремился и желал мести за жестокое и почти умертвлявшее меня тюремное заключение, я в недавнем прошлом имел выбор между двадцатью возможностями, чтобы отплатить Вам должным образом. Однако я презрел их, особенно в момент, когда Вы находитесь в трудном положении. И это должно убедить Вас, что если когда-либо моя рука подымется на Вас, то это произойдет не иначе как тогда, когда Вы будете находиться в сиянии славы, – если Вы тогда отклонитесь от праведных путей истины и справедливости. Если же Вы неизменно и беспристрастно будете их преследовать, я буду Вашим до последней капли крови в моем сердце».

В ходе второй гражданской войны погиб младший брат Джона Лильберна Генрих Лильберн, перешедший на сторону короля. Его голова была выставлена на воротах замка, комендантом которого он являлся и который был взят штурмом силами парламента; его владения подверглись конфискации. Движение левеллеров понесло тяжелую потерю: у Донкастера погиб полковник Рейнсборо, наиболее последовательный защитник прав обездоленных. На его похоронах присутствовало несколько тысяч человек, носивших серо-зеленую эмблему левеллеров – ленты цвета морской волны. Лильберн не принял участия во второй гражданской войне: он был слишком истощен длительным пребыванием в тюрьмах и, кроме того, поглощен заботами о содержании семьи (в которой было уже трое детей), да к тому же он был совершенно разорен, так и не получив ни фартинга из «обещанных» компенсаций. С этой целью он отправился на север, где находились обещанные ему секвестрованные владения некоего Джибба. Встретившись по пути с находившимся там Кромвелем, Лильберн пережил глубокое разочарование, осознав, что тот гораздо больше печется о самовозвеличении, чем о благе государства ^[125]. Этим наблюдением Лильберн как бы предсказал всю будущую биографию полководца.

Однако на севере Лильберн долго не задержался; через пять дней он вернулся в Лондон, чтобы принять участие в составлении и пропаганде обширной петиции. 11 сентября 1648 г. так называемая «Смиренная петиция», под которой стояло 40 тыс. подписей, была подана в палату общин. Это происходило в то время, когда вторая гражданская война была уже победоносно завершена и на переднем плане политики снова оказался вопрос о государственном устройстве Англии.

В 27 пунктах этой петиции была, правда, несколько хаотически (вперемежку фундаментальное и частное) изложена вся программа левеллеров, как она сложилась к тому времени. Характерно уже ее начало. Палата общин, к которой была обращена петиция, названа «высшей властью Англии», поскольку лишь она может исторически рассматриваться как представительница народа. Управление страной двумя или тремя верховными властями (намек на претензии короля и палаты лордов) «несовместимо» ни с безопасностью, ни со свободой нации. В политическом разделе петиции отрицалось «вето» короля и лордов (это было равносильно отрицанию их реальной власти), содержалось требование роспуска существующего парламента и ежегодного переизбрания парламента в будущем. Будущим членам парламента запрещалось законодательствовать по вопросам свободы совести, объявлять принудительную мобилизацию в вооруженные силы. В статье 18-й будущим парламентам запрещалось «отменять право собственности, уравнивать имущество людей или вводить общность всех вещей». Среди экономических требований наряду с отменой монополий, акцизного обложения, десятины содержалось осуждение нищенства «в столь плодородной стране», требовалось удалить недавно возведенные изгороди на переувлажненных и других общинных землях или сохранять их только в тех случаях, когда огороженный участок приносит пользу (или главным образом пользу) бедным. Несколько статей были посвящены реформе права и судопроизводства с целью сделать его доступным и равным для всех. Наконец, в одной из заключительных статей содержалось требование привлечения Карла I к суду за «обильно пролитую невинную кровь». Уже только в силу того, что республиканский характер политических требований петиции находился в те дни в полном противоречии с предпринимавшимися парламентом усилиями как можно быстрее договориться с королем (об условиях его возвращения на престол), можно было ожидать, что она будет оставлена палатой общин без внимания. Так и случилось.

И тем не менее без малого двухлетние усилия левеллеров на ниве пропаганды демократических идей не остались бесследными: они подготовили общественную и в значительной мере юридическую почву для установления республиканского строя в стране во главе с однопалатным парламентом. И в этом их непреходящая историческая заслуга.

Так или иначе, но роль партии левеллеров в политической жизни страны в осенние месяцы 1648 г. по сути достигла вершины. В условиях, когда роялистски настроенное пресвитерианское большинство палаты общин в спешном порядке и за спиной армии готовило возвращение короля на престол, у грандов во главе с Кромвелем не было другого выхода, как пойти на сближение с левеллерами, чьи республиканские воззрения теперь оказались как нельзя более кстати ^[126]. В те дни Лильберн писал Кромвелю, что «по воле божьей ему дано было понять принципы справедливого правительства, при котором слава божья может воссиять, будучи равным образом распределена среди всех людей».

В ответ Кромвель предложил встретиться с ним с целью нахождения приемлемых для обеих сторон форм послевоенного устройства страны.

Это совещание состоялось в одной из лондонских таверн. Главными ораторами от левеллеров были Лильберн и Джон Уайльдмен. От индепендентов присутствовали полковники Тичберн, Джон Уайт, Паркер и др. Индепенденты настаивали на том, что королю следует отрубить голову ^[127], а парламент – если не разогнать, то подвергнуть «чистке». Лильберн возражал: хотя король по его делам «порочный человек», однако и армия «обманывала нас в течение последнего года, предала забвению все обещания и декларации и поэтому не заслуживает больше доверия с нашей стороны без надлежащих осмотрительности и гарантий».

В интересах народа, продолжал он, «сохранить одного тирана для уравновешения другого до тех пор, пока мы определенно не узнаем, какой из них лучше обеспечит наши вольности». Если король будет обезглавлен, парламент подвергнут «чистке», вся власть окажется в руках армии, которая ею воспользуется по законам меча. Иными словами, Лильберн пророчески предвидел, к чему клонит в сложившейся ситуации Кромвель. При таком исходе событий, предупреждал Лильберн, «наше рабство в будущем… вероятно, было бы большим, чем когда-либо под властью королей».

Пусть сначала будет узаконено «Народное соглашение», которое исключит возможность установления тирании. Хотя «джентльмены-индепенденты» были весьма возмущены выдвинутыми против них опасениями, однако сила и влияние левеллеров достигли в те дни зенита, и их поддержка замыслов Кромвеля была слишком необходима, чтобы идти на открытый разрыв с ними. Но помимо всего прочего существовала опасность, что пресвитериане могут перехватить инициативу в деле привлечения левеллеров на свою сторону. И индепенденты согласились скрепя сердце создать смешанную комиссию – по четыре представителя с каждой стороны – для составления согласованного текста «Народного соглашения». Лильберн на этот раз возглавил делегацию левеллеров. На заседании согласительной комиссии под давлением последних было решено, что новая редакция «Народного соглашения» будет передана на «одобрение всей страны». Тем временем Айртон – «альфа и омега» армии, как его назвал Лильберн, – опубликовал свой план политического устройства страны под названием «Ремонстрация». Основное отличие его от проекта левеллеров состояло в том, что сперва предлагалось провести судебный процесс над королем, а затем заняться новой конституцией. В предложениях левеллеров, как мы помним, этот порядок был противоположным.

Однако в то время, как левеллеры продолжали дискуссию в комиссии, армия была приведена в действие. 24 ноября она, двигаясь на Лондон, достигла Виндзора. Новая встреча левеллеров и индепендентов в Виндзоре ни на шаг не приблизила стороны к соглашению. На этот раз разногласия, по словам Лильберна, были вызваны стремлением Айртона ограничить свободу совести, оставляя за парламентом принудительную власть в этой области. Левеллеры же настаивали на запрете настоящему и будущим парламентам законодательствовать в этой области, «так как свобода совести – прирожденное право» свободного человека. Левеллеры прервали переговоры и вернулись в Лондон. Однако, поскольку армия готовилась к вступлению в столицу, они были очень нужны в качестве союзников ее, и Айртон, по-видимому, послал к Лильберну полковника Гаррисона, известного своей приверженностью к сектантству, дабы уговорить его вернуться за стол переговоров. В результате левеллеры предложили назначить новую комиссию для выработки окончательной редакции «Народного соглашения». В ней должны были быть представлены парламент, армия, индепенденты, левеллеры ^[128]. В то время как комиссия, вновь собравшаяся в Виндзоре, занималась словесными перепалками, армия вступила в Лондон, была проведена «Прайдова чистка» парламента.

Иными словами, армия обеспечила за собой реальную власть, прикрытую в дальнейшем фиговым листком парламента, от которого в палате общин оставалось только послушное армии «охвостье». Левеллеры же хитроумной политикой Айртона в этот критический момент были нейтрализованы. Заседавшая теперь в Уайтхолле Согласительная комиссия, не без умысла грандов, превратила обсуждение «Народного соглашения» в жалкий фарс. Представители офицеров по каждому пункту затевали бесконечные словопрения. В конечном счете Лильберн пошел на уступки во имя принятия согласованного текста.

Однако в конце столь многотрудного пути его ждало глубокое разочарование. Проект «Народного соглашения», составленный комиссией, не был передан в армейские полки и не разослан в графства, как было задумано, а поступил на рассмотрение Совета офицеров, который подверг его «переработке». Победу одержал не честный, но политически не искушенный Лильберн, а ловкий Айртон, в его глазах «коварнейший из всех макиавеллистов». Стало очевидным, что индепенденты-джентльмены затеяли с левеллерами политическую игру с целью по крайней мере их временной политической нейтрализации.

Когда суть этой тактики стала совершенно очевидной, Лильберн опубликовал адресованное всем «соотечественникам» письмо, присоединив к нему проект «Народного соглашения» под названием «Основы свободы, или Народное соглашение». Оказавшись в который раз обманутым в своих надеждах, Лильберн на время отошел от активной деятельности. Офицеры со своей стороны опубликовали свою версию «Агримента», передали ее в палату общин 20 января 1649 г.^[129] и на этом полностью успокоились, сочтя свою миссию законченной.

В чем заключалось различие между двумя подходами – левеллеров и грандов – к процедуре утверждения конституционного документа? Лильберн считал «справедливым и разумным», чтобы «все люди имели возможность судить о справедливости его и высказывать свои соображения по поводу всего в нем содержащегося». Эта процедура диктовалась не только недоверием к существующему парламенту, но и тем, что левеллеры, верные своим конституционным принципам, считали «Народное соглашение» проектом писаной конституции, связующая сила которой проистекает от народа, ее единодушно одобрившего. В условиях 40-х годов XVII века это, разумеется, была политическая утопия, пример превращения абстрактной политической теории в инструмент конкретной политики. Со своей стороны офицеры, представляя «Народное соглашение» в парламент, вместо того чтобы апеллировать к народу, не только проявляли неожиданное «уважение» к власти парламента (которую та же армия бесцеремонно уничтожала, когда гранды считали это для себя выгодным), но и совершали акт для отвода глаз, так как хорошо понимали, что без напоминаний с их стороны «охвостье» предаст его полному забвению. Реальная политика в эти дни, творившаяся Кромвелем и его окружением, была столь же далека от содержания этого документа, сколь далекими были интересы имущих классов от интересов народных низов, испытывавших в те дни самую жестокую нужду. Одним словом, своим «согласием» участвовать в «доработке» левеллерского проекта «Народного соглашения» гранды выиграли время, необходимое для организации суда над королем. Они сняли маски «союзников», представ открытыми и беспощадными врагами левеллеров.

Тем временем был судим и публично казнен король Карл I. Характерно, что Лильберн отказался от приглашения войти в состав членов специально созданной для этой цели высшей судебной палаты. Разумеется, его оппозиция этой акции грандов не имела ничего общего с монархическими настроениями, а была продиктована исключительно опасениями, что, будучи предпринятой в подобной спешке, она может привести лишь к смене форм тирании. До тех пор пока демократическое конституционное устройство страны не обеспечено общенациональным одобрением «Агримента», политически целесообразно, чтобы силы – король, парламент и армия, от каждой из которых в отдельности исходила угроза тирании, уравновешивали друг друга. Теперь же, после того как Кромвель «стал управлять парламентом, как учитель своими учениками» и организовал суд и казнь короля, угроза установления ничем не ограниченной тирании, исходившая в данном случае от грандов, становилась политической реальностью. Именно поэтому Лильберн отрицал законность самого суда над королем, поскольку больше в стране не существовало (после «Прайдовой чистки» парламента) независимой от армии конституционной власти. Более того, в стране больше не оставалось законной судебной власти, именем которой «могут судить кого-либо». А если это так, то судьи, выносящие смертные приговоры, оказываются «простыми убийцами», которых следует повесить, поскольку их приговоры в данных условиях лишены юридической силы. Это же относилось и к судьям, вынесшим смертный приговор Карлу I. Сколь бы ни провинился король, но до тех пор, пока в стране не установлена законная, т. е. одобренная народом, форма власти, судить его никто не правомочен. Но если это так, то те, кто обвинил его в убийствах, сами оказались в положении убийц.