Текст книги "Том 8. Театральный роман (с иллюстрациями)"

Автор книги: Михаил Булгаков

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 39 страниц)

Булгаков подошел к столу, взял белый лист бумаги, даже набросал первые фразы, но вскоре яростно разорвал написанное… Нет! Больше он не будет писать Правительству, оно и без его писем все отлично знает… Но и роман, тем более театральный, он писать не будет, уж очень узнаваемы персонажи… И он вспомнил, как совсем недавно он читал главу из романа. Были в гостях Качалов, Литовцева, Виленкин, Сахновский с женой, Ермолинский, Вильямсы, Шебалин, Мелик-Пашаев с женой. Слушали и смеялись, а потом загрустили: уж очень все узнаваемо… И как только он начал читать о том, что Комаров смеется странным смешком, тут же вошел опоздавший Павел Марков; увидев его, все засмеялись, засмеялся и Марков своим кудахтающим смехом. Получилось забавно, как сказала Елена Сергеевна, когда они остались одни, но он-то понял, почему так скучно прошел ужин. Елена Сергеевна объясняет это тем, что Качалову и Сахновскому не давали пить. Конечно, это стесняло других, но причина разлившейся скуки в том, что мхатчики как-то были ошарашены тем, что их Театр стал местом действия художественного произведения, а они сами его персонажами. И что еще Булгаков про них напишет с его острым ироническим пером…

Рассказывали, что Станиславский взбешен успехом «Анны Карениной», а Немирович празднует свою победу, подчеркивая новаторство своей новой постановки. Станиславский будто бы сказал: «Театр надо закрыть года на два, чтобы актеров выучить его системе». Михаил Афанасьевич тогда в шутку сказал: «– Эх, не знаете вы, что вам делать дальше. Я бы мог такую инсценировочку указать, что вы будете наградами засыпаны!» Конечно, никакой инсценировки у него не было, просто хотелось поддразнить Ольгу и Федю Калужского, ведь зная заранее, что об этой «инсценировочке» тут же будет доложено Владимиру Ивановичу Немировичу-Данченко. И что же? Через несколько дней позвонила Ольга и рассказала: «– Владимир Иванович, ломает голову над юбилейной постановкой. Помнит ли Мака, что МХАТу в следующем году – 40 лет? Ведь Мака делал инсценировку „Войны и мира“? Владимир Иванович ее не читал, хочет прочесть… Я сказала, что Булгаков не придет в Театр с предложением своей пьесы, а Вы не пойдете к нему… А Немирович ответил: нет, отчего же, я пойду… Так вот официально от имени Владимира Ивановича спрашиваю – согласен ли Мака работать?»

Елена Сергеевна в точности передала этот разговор, а Булгаков попросил передать тоже вполне официально, что после разгрома «Бега», «Мольера», «Пушкина» он больше для драматического театра писать не будет, инсценировка же «Войны и мира» неудачная, сделана для одного вечера, а «Войну и мир» в спектакль одного вечера уместить невозможно…

В эти дни возникла маленькая надежда на улучшение своего положения, когда узнал, что в Большой театр звонил Керженцев, разыскивал Булгакова. Потом дважды звонил Леонтьеву с просьбой разыскать Михаила Афанасьевича. Леонтьев, разыскав Булгакова, пообещал.

«– Разговор будет хороший».

А 9 мая Елена Сергеевна записала в дневник: «Ну, что ж, разговор хороший, а толку никакого. Весь разговор свелся к тому, что Керженцев самым задушевным образом расспрашивал: „– Как вы живете? Как здоровье, над чем работаете?“ – и все в таком роде.

М. А. говорил, что после всего разрушения, произведенного над его пьесами, вообще сейчас работать не может, чувствует себя подавленно и скверно. Мучительно думает над вопросом о своем будущем. Хочет выяснить свое положение.

На все это Керженцев еще более ласково уверял, что все это ничего, что вот те пьесы не подошли, а вот теперь надо написать новую пьесу, и все будет хорошо.

Про „Минина“ сказал, что он его не читал еще, что пусть Большой даст ему. А „Минин“ написан чуть ли не год назад, и уже музыка давно написана!

Словом – чепуха.

Вечером у нас Вильямсы и Шебалин. М. А. читал первые главы своего романа о Христе и дьяволе. Понравилось им бесконечно, они просят, чтобы 11-го придти к ним и читать дальше.

Петя сказал, что М. А. предложат писать либретто на музыку Глинки („Жизнь за царя“). Это – после того, – как М. А. написал „Минина“»!

Это была тревожная весть. И Булгаков, собравшись с силами, на следующий же день продиктовал Елене Сергеевне письмо Асафьеву: «На горизонте возник новый фактор, это – „Иван Сусанин“, о котором упорно заговаривают в театре. Если его двинут, – надо смотреть правде в глаза, – тогда „Минин“ не пойдет. „Минин“ сейчас в реперткоме, Керженцев вчера говорил со мной по телефону, и выяснилось, что он не читал окончательного варианта либретто.

Вчера ему послали из Большого экземпляр… Приезжайте для разговора с Керженцевым и Самосудом…»

Скорее всего «Жизнь за царя» «двинули», действительно прекрасная патриотическая опера, как раз то, что нужно было времени. И снова Булгаков, не найдя понимания у Керженцева, начал работать над письмом Сталину.

14 мая попросил разрешения придти журналист Добраницкий. Пришел в 10 часов вечера. Михаилу Афанасьевичу нездоровилось, извинился, что не может подняться и остался в постели. Настроение было отвратительное, письмо Сталину не получалось, никак не находились нужные слова, а главное – тон.

Добраницкий словно подслушал о разговорах в этой квартире.

– Михаил Афанасьевич, у меня есть поручение от одного очень ответственного товарища переговорить с вами по поводу вашей работы, узнать ваше настроение и заверить вас, что вы всегда можете рассчитывать на поддержку… Теперь точно выяснилось, что вся эта сволочь в лице Киршона, Афиногенова, Авербаха и других специально дискредитировала вас, чтобы уничтожить, иначе они не могли бы существовать как драматурги и писатели… Вы – лучший драматург, вы очень ценны для республики…

«Сейчас заговорит, чтобы я написал если не агитационную, то хоть оборонную пьесу, или чуть потопчется вокруг моего имени, раскуривая начатый фимиам?» – горько размышлял Булгаков, всматриваясь в этого толкового журналиста.

– Киршона, Литовского, Афиногенова мы выкорчевываем, это не так просто… Но надо исправить дело, вернувши вас на драматургический фронт…

– «Вот-вот началось, уже мы оказались на общем драматургическом фронте», – мелькнуло у Булгакова.

– Ведь у нас с вами оказались общие враги и, кроме того, есть общая тема – Родина. Вот увидите, в самое ближайшее время на культурном фронте произойдут большие перемены.

Добраницкий пообещал помогать в работе, он может достать любые книги, необходимые Булгакову для будущей работы.

На следующий день пришел Дмитриев. Елена Сергеевна всегда радовались приезду этого талантливого гостя. И любила слушать их разговоры. «Оба острые, ядовитые, остроумные», – думала она в эти минуты.

И на этот раз Дмитриев ошеломил:

– Пишите агитационную пьесу!

– Скажите, кто вас подослал? – спросил Булгаков, улыбаясь.

– Довольно! – заговорил Владимир Владимирович серьезно. – Вы ведь государство в государстве! Сколько это может продолжаться? Надо сдаваться, все сдались. Один Вы остались. Это глупо!

И долго еще крутилась все одна и та же тема. Да, решил Булгаков, надо обращаться наверх.

5

Потрясающие, новости следовали одна за другой. Самоубийство начальника политуправления Красной Армии Гамарника. Арестованы Тухачевский, Уборевич, Корк, Эйдеман, Фельдман, Примаков, Путна, Якир. Состоявшийся скорый суд всех приговорил к расстрелу.

Приговор приведен в исполнение на следующий день после приговора. Последовали аресты среди высшего командного состава… Во многих учреждениях, в том числе и театрах, происходили митинги, на которых принимали резолюции, требовали высшей меры наказания для изменников.

Неожиданно для всех рухнул всесильный директор МХАТа Аркадьев. Еще вчера он уверенно давал интервью «Правде» о поездке в Париж, а на следующий день в той же «Правде» дано потрясающее сообщение – Аркадьев уволен из Театра «за повторную ложную информацию о гастролях в Париже и репертуаре» и «за прямое нарушение решений правительства».

И радостное событие – Литовский уволен с поста председателя Главреперткома. Карающий меч Немезиды вновь ударил по врагам Булгакова. Может, что-то изменится и в его судьбе?

Озадачила статья в «Правде» «Профессор – насильник-садист». Рассказывалась какая-то чудовищная история о профессоре Плетневе: будто бы года два тому назад профессор, принимая пациентку, укусил ее за грудь, развилась какая-то неизлечимая болезнь. Пациентка начала судебное преследование профессора. «Бред какой-то», – так оценила это сообщение Елена Сергеевна, записывая об этом в дневник.

Порадовались за Мелик-Пашаева, награжденного орденом Трудового Знамени, и за Якова Леонтьева, которому дали Знак Почета.

Много сил и времени отнимала работа в Большом театре. Булгакову приходилось читать, редактировать, а порой и просто переписывать оперные либретто. И чаще возникало недоумение… Вот, например, прочитал он либретто «Арсен»… Дал отрицательный отзыв. Звонит Самосуд, приглашает поговорить об «Арсене». В ходе разговора оказалось, что уже подписан договор на либретто. «Так зачем давать на отзыв? – недоумевал Булгаков. Или все тот же Самосуд прислал к нему Соловьева-Седого с началом оперы. Булгаков провозился с ним не один час, а вечером рассказывал Елене Сергеевне:

– Соловьев – бесспорно талантлив, мелодичен, быстро схватывает то, что я мог ему подсказать. Но я был бессилен, чем-либо ему помочь. Нет либретто, какие-то обрывки, конечно, из колхозной жизни и жизни пограничников. Самосуд предлагает мне написать либретто, а у Соловьева-Седого уже есть либреттист в Ленинграде. Соловьев просит: „– Вы пишите, Михаил Афанасьевич!“ А я ему отвечаю: „Что писать, Василий Павлович? Откуда я знаю, что дальше произошло? А главное, куда девать вашего соавтора, живущего в Ленинграде и уже представившего вот эти наброски либретто. Ведь вы уже с ним обвенчаны!“ Конечно, Василий Павлович расстроен, видно же, что со мной работать ему больше по душе. Пришлось его упокоить. „– Вы пишите с Воиновым, как вы начали, – говорю ему. – А когда у вас будет сценарий, я вам помогу, посоветую, не входя в вашу работу в качестве соавтора“. Вроде бы удалось его успокоить.

– А ты читал, – спросила Елена Сергеевна, – что Киршон, Лернер, Санникова, Городецкий привлечены к уголовной ответственности за их деятельность в Управлении авторских прав?

– Да, читал, но знаешь, даже это вроде бы приятное сообщение не обрадовало меня. Ужасное настроение. Что-то происходит со мной, те же ощущения, как будто мне снова отказали в заграничной поездке. Помнишь? Тогда я стал бояться ходить по улицам один, и ты провожала меня в Театр, а потом отводила обратно домой… Что-то страшно мне…

– Не паникуй… Время вроде бы поворачивает в твою сторону. С кем ни встретишься – все об одном: „Теперь со всеми событиями в литературной среде положение Булгакова должно измениться к лучшему!“

– И не жди! Не будет этого… Помнишь встречу в арбатском переулке с журналистом Перельманом? Он тоже заговорил о том, что мое положение сейчас изменится к лучшему, потому что я не продал себя и не участвовал во всей этой кутерьме. И тут же задал вопрос: „Сколько вы получаете от „Турбиных“ и „Мертвых душ“… Ну можно ли с такими людьми ждать чего-нибудь хорошего. Если б ты знала, как убивают меня встречи с такими людьми.

– А я все-таки жду хорошего! – твердо сказала Елена Сергеевна. – Недавно я разговаривала с Яковом Леонтьевичем. У него был разговор с Керженцевым о тебе и, между прочим, о „Турбиных“. О том, что их можно бы теперь разрешить по Союзу. Керженцев может это разрешить. Но все-таки Яков посоветовал сходить к нему и поговорить с ним о всех своих литературных делах, о запрещениях пьес, спросить – почему „Турбины“ могут идти только во МХАТе?

– Никуда я не пойду. Ни о чем просить не буду. Никакие разговоры не помогут разрешишь то невыносимо тягостное положение, в котором мы оказались. Представляешь, сегодня раздался телефонный звонок. Адриан Пиотровский заказывает из Ленинграда сценарий. Сначала я отказался, но потом из любопытства спросил: „– На какую тему?“ – „Антирелигиозную!“ А ты говоришь, что что-то изменилось.

– В газетах сообщение – Афиногенова исключили из партии…

Заметив, что Михаил Афанасьевич слабо отреагировал на ее сообщение, Елена Сергеевна продолжала:

– Звонила Оля и сказала буквально следующее: „Думаю, что вам будет интересно услышать: сейчас на активе МХАТ Рафалович в своем выступлении говорил о том, что вот какая вредная организация была РАПП, какие типы в ней орудовали…вот что они сделали, например: затравили, задушили Булгакова, так что он вместо того, чтобы быть сейчас во МХАТе, писать пьесы, – находится в Большом театре и пишет оперные либретто… Булгаков и Смидович написали хорошую пьесу о Пушкине, а эта компания потопила пьесу и позволила себе в прессе называть Булгакова и Смидовича драмоделами“. Так что думаю, продолжает Ольга, сейчас будет сильный поворот в пользу Маки. Советую ему – пусть поскорей пишет пьесу о Фрунзе!

– Нет! Либретто не буду переделывать в пьесу! – словно отрезал Булгаков.

Лето 1937 года стояло жаркое. В самые жаркие дни отправлялись на пароходе в Кунцево, купались, загорали. Хотя вода была еще холодной и грязной, но домой возвращались довольные. Бывали и на Москве-реке, в Серебряном Бору, в Филях. А по вечерам Михаил Афанасьевич работал. Прежде всего занимала плановая работа – либретто оперы „Петр Великий“. Редко с кем делился этим замыслом, наученный горьким опытом.

„Как бы уберечь эту тему?“ – думал Булгаков в эти минуты, читая книги об эпохе Петра, делая выписки. – Чтобы не вышло, как с Пугачевым“. Михаила Афанасьевича давно привлекала эта сложная, противоречивая, трагическая фигура. Рассказал Самосуду, который тут же отверг эту тему. И что же? Вскоре после этого доверительного, как казалось Михаилу Афанасьевичу, разговора, он узнал, что оперу о Пугачеве будет писать Дзержинский со своим братом-либреттистом. Понять Самосуда можно… Иван Дзержинский – молод, популярен, стал восходящей звездой после постановки оперы „Тихий Дон“ по роману Шолохова. А сейчас постановкой „Поднятой целины“, кажется, весь Большой театр занят, говорят, за этим наблюдают самые высокие правители Советского Союза. Не раз уже приходили и к Булгакову с либретто „Поднятой целины“. Что-то приходилось поправлять, братьям Дзержинским не удалось передать сложнейший творческий замысел романа, многое выходило примитивно, прямолинейно, упрощенно. Агитационная опера получалась, но, видно, как раз то, что нужно было времени. Булгаков бывал и на репетиции „Поднятой целины“, все шло к успешному завершению. Как вдруг к Булгакову подошел Мордвинов, постановщик оперы, и заявил: „В „Поднятой целине“ нет финала, помогите.“ Пришлось еще раз ехать в театр и помогать с финалом.

Как всегда в это время года, много разговоров возникало о летнем отдыхе. Но замучило хроническое безденежье Вахтанговцы предложили делать инсценировку „Милого друга“ или по „Нана“. „А может, Михаил Афанасьевич возьмет что-нибудь из Бальзака?“ – спрашивали вахтанговцы. Не хотелось бы заниматься этими „мелочами“… А что делать? Придется взяться за инсценировку из-за денег. Может, удастся уехать куда-нибудь летом отдохнуть? Но перечитав все эти произведения, Булгаков понял, что Мопассан и Золя не для советской сцены, а Бальзак скучен. Но вахтанговцы не отставали и предложили Михаилу Афанасьевичу делать инсценировку по „Дон Кихоту“. Дирекция в курсе, немедленно готова заключить договор, но и от инсценировки романа „Нана“ они не отступятся. Елена Сергеевна тут же записала в свой дневник: „Взбесились они, что ли?“ Пусть тешат себя надеждами… Перечитал „Дон Кихот“, еще раз убедился в ее гениальности… Но как только согласился заключить договор на „Дон Кихота“, так сразу началась обычная волынка. Е. Н. Ванеева согласна заключить договор, но сначала посоветуется с Комитетом искусств. Как всегда, Булгаковы поверили в лучший исход, начали размышлять, куда поехать, если получат деньги, в Крым или Одессу…

Через несколько дней началось отрезвление… Ванеева говорила в Комитете искусств с Боярским: тема для Комитета оказалась неожиданной, так быстро этот вопрос они решить не могут, надо посоветоваться. И поэтому подписание договора придется отложить до осени, дескать, она не может подписать договор без коллектива.

– Собачья чепуха какая-то, – сказал Булгаков, выслушав невнятные оправдания Ванеевой. – Ничего нельзя понять. Ее крыли на активе за что-то, понятно, самостоятельность ее сломана, она перепугана. Ясно одно – она трясется за себя и не смеет сделать ни одного решительного шага. Так что о летнем отдыхе нечего и думать. Денег нет и не предвидится.

Михаил Афанасьевич никак не мог привыкнуть к этим ударам судьбы, хотя столько уж раз испытал их силу.

И снова вернулся к начатой работе над „Петром Великим“. Очень надеялся, что Владимир Дмитриев привезет из Питера обещанный им дневник Берхгольца, самый интересный материал для „Петра“, но забыл на столе. Пришлось искать по всей Москве…

С летним отдыхом неожиданно все решилось. Не имей, как говорится, сто рублей, а имей сто друзей. Как и раньше, в доме Булгаковых бывало много друзей, знакомых, бывали журналисты, писатели, актеры, художники, композиторы, дирижеры…

Несмотря на безденежье, жили широко, хлебосольно. По дневнику Елены Сергеевны можно узнать, что в доме Булгаковых часто бывали Топленинов, Добраницкий, Владимир Дмитриев, Мелик-Пашаев, Яков Леонтьев, Вильямсы, Ольга и Федор Калужские, Анна Ахматова, Куза, Соловьев-Седой, Анна Толстая и Патя Попов, Николай Эрдман…

Однажды ужинали у Булгаковых Вильямсы и Григорий Конский, артист МХАТа. Много разговаривали, шутили, смеялись. Зашел разговор и о печальной судьбе Булгакова, как драматурга, столько написано, а ничего, кроме „Турбиных“, не идет.

– Скоро могут и „Турбиных“ снять, – сказал Булгаков.

Собравшиеся с удивлением посмотрели на него.

– Как-то вышли в город и тут же встретили в Гагаринском переулке Эммануила Жуховицкого, – заговорила Елена Сергеевна. – Обрадовался, говорил, что очень обижен нами, что мы его изъяли, спрашивал, когда он может придти. Договорились, но пришел, конечно, с большим опозданием и почему-то злой и расстроенный, потрепали его здорово в его учреждении, но мы-то здесь причем… Естественно, тут же возник вопрос о положении Михаила Афанасьевича в сегодняшнем мире. Тут же посыпались угрозы, что снимут и „Турбиных“, если Мака не напишет агитационной пьесы. Михаил Афанасьевич тут же его успокоил: „– Ну, я люстру продам“. Потом стал расспрашивать о „Пушкине“: почему, как и кем была снята пьеса? Потом о „Зойкиной“ в Париже: что и как? Сказали, что уже давно не имеем известий

– Мне этот господин внушает подозрение: тот ли он, за кого себя выдает, – словно вскользь обронил Булгаков. – Расспросы, вранье, провокационные вопросы. Уж очень все это похоже на то, что он мог быть кем-то подослан. Правда, мне становилось все это скучно выслушивать, я уходил к себе в комнату, брал бинокль и наблюдал луну, как раз стояло полнолуние.

– Это для романа, – уточнила Елена Сергеевна.

– Гриша! – неожиданно воскликнул Булгаков. – Как вы думаете, сколько времени может играть радио, если его включить и не выключить?

– Не знаю, Михаил Афанасьевич.

– Это зависит от того, какой приемник. Может, и месяц, может два, а может быть, и дольше. А что? – спросил Петр Владимирович Вильямс. – Купить хотите приемник?

– Да нет, не покупаю… Дело в том, что соседи, которые живут у меня за стеной, в соседней квартире, уехали на зимовку, дома никого не осталось, квартиру опечатали, а они забыли выключить радио. Вот оно и бушует целые сутки, утром и вечером.

– И вы что? На все лето остаетесь в Москве? – сочувственно спросил Григорий Конский.

– Хотели в Крым или Одессу, но денег не достали, – сказала Елена Сергеевна.

– Едем в Житомир, к Степунам. У них там маленькая усадебка. Можно задешево получить полный пансион, есть купанье.

Тут же позвонили Степунам.

– Степун обрадовался, – сообщил Конский. – Говорит, что постарается все наладить так, чтобы Михаил Афанасьевич мог хорошо отдохнуть и поработать.

– Столько книг нужно везти для работы, – сказал Михаил Афанасьевич. – А каждая из них – пуд… Не знаю, не знаю, как быть…

Невозможно везти все материалы, а без них ничего не получится.

– Через несколько дней дадим Степунам окончательный ответ.

– Денег-то все равно нет, – не сдавался Булгаков.

– Денег займем у Екатерины Ивановны. Возьмем у нее 1200 рублей – как раз за двоих, – успокоила Елена Сергеевна.

Все эти дни до отъезда в Житомир Булгаков работал над „Петром“. Действительно заняли деньги у Екатерины Ивановны, гувернантки Сережи Шиловского, дали телеграмму Степунам, Гриша Конский прислал обстоятельное письмо: в Житомире очень хорошо и Булгаковых все ждут.

Заказали билеты. Перед отъездом узнали поразившую их новость: арестован некогда всесильный М. П. Аркадьев.

14 августа 1937 года Елена Сергеевна записала в дневнике: „Сегодня вернулись из Житомира. Прасковья оглушила сообщением, что у Сережки аппендицит. Была страшная суматоха, возили врача на дачу. Спасибо Якову Леонтьевичу – дал машину, достал доктора. Исключительные люди Леонтьевы!

На столе – счета. И как всегда – какая-нибудь ерунда при приезде. Лежит безграмотная открытка о том, что будто бы не уплачены взносы по соцстраху – угроза прокурором. М. А-чу – письмо из Бюро драмсекции с вопросом, как подвигается его работа над пьесой к 20-летию. Вопроса – пишет ли он вообще эту пьесу – даже не поставлено.

Разбиты вдребезги – не спали две ночи в поезде.

Прасковья сообщила, что писатель Клычков, – который живет в нашем доме, арестован. Не знаю Клычкова.

Позвонил Сергей Ермолинский, очень обрадовался приезду нашему.

Какой чудесный Киев – яркий, радостный. По дороге к Степунам мы были там несколько часов, поднимались на Владимирскую горку, мою любимую, А на обратном пути прожили больше недели.

Вечером пошли к Леонтьевым на часок – поблагодарить за их участие к Сережке.

Жизнь в Богунье поначалу была прелестна. Места там очень красивые, купались. Поначалу – кормили. Хотя Гриша Конский, который сидел около меня за столом, всегда говорил громко: вкусно, но мало (окая), или „мало, но вкусно“.

Но потом, так как приехала масса родственников – бесплатных, а платных было очень мало людей – перешли на голодный паек. М. А. не вытерпел, и пища при этом пресная, а он привык к острой (да и вообще, про наш стол М. А. всегда говорит, что у нас лучший трактир во всей Москве) – мы начали с ним через день ходить пешком в Житомир за закусками, приносили сыр, колбасы, икру, ветчину, ну, конечно, масло – хлеб, водку тоже. И таким образом – М. А. по большей части не ходил ужинать, есть эти все лапшевники, а питался дома. Но потом надоело нам, и мы через три недели уехали.“

15 августа Елена Сергеевна записала: „…В городе слухи о писательских арестах Какой-то Зарудин, Зарубин, потом Бруно Ясенский, Иван Катаев, еще кто-то“.

А весть об аресте Бухова Елена Сергеевна встретила сдержанно: „Он на меня всегда производил мерзкое впечатление“.

16 августа Михаил Афанасьевич продиктовал Елене Сергеевне письма в драмсекцию с просьбой похлопотать о квартире в Лаврушинском переулке и авансе во Всероскомдраме: в доме действительно нет ни копейки.

Арестован Ашаров, сыгравший очень вредную роль в судьбе „Ивана Васильевича“ и „Минина“.

„Добраницкий очень упорно предсказывает, что судьба М. А. изменится сейчас к лучшему, а М. А. так же упорно в это не верит. Добраницкий:

– А вы не жалеете, что в вашем разговоре 1930-го года со Сталиным вы не сказали, что хотите уехать?

– Это я вас могу спросить, жалеть ли мне или нет. Если вы говорите, что писатели немеют на чужбине, то мне не все ли равно, где быть немым – на родине или на чужбине“, – записывала Елена Сергеевна 20 августа 1937 года.

В последующих записях Елена Сергеевна дала точные характеристики Самосуду, Добраницкому, отметила появление у них в доме Гриши Конского, вспоминали смешные истории из летней жизни в предместье Житомира. В Большом театре – тревога: что-то не выходило с „Поднятой целиной“.

29 августа последовала запись: „Вечером Мордвинов вызвал М. А. па совещание по поводу „Поднятой целины““.

Поразительно – совещание назначено на одиннадцать часов вечера в гостинице „Москва“. Самосуда вызвали из номера. А братья Дзержинские появились: Иван в половине первого ночи, а брат его либреттист еще позже. Этот самый либреттист очень испугался, увидев М. А. Зачем? Самосуд шепотом ему объяснил, что Булгаков – консультант ГАБТ. Услышав фамилию – Булгаков – поэт Чуркин, который тоже был при этом, подошел к М. А. и спросил:

– Скажите, вот был когда-то писатель Булгаков, так Вы его…

– А что он написал? Вы про которого Булгакова говорите? ― спросил М. А.

– Да я его книжку читал… его пресса очень ругала.

– А пьес у него не было?

– Да, была пьеса, „Дни Турбиных“.

– Это я, – говорит М. А.

Чуркин выпучил, глаза.

– Позвольте!! Вы даже не были в попутчиках! Вы были еще хуже!..

– Ну, что может быть хуже попутчиков, – ответил М. А.

По Москве пошел слух, что арестован бывший председатель ВОКСа Аросев. Про арест Абрама Эфроса сначала не поверили, уж очень много было вранья. Аресту Литовского тоже не поверили: „Ну, уж это было бы слишком хорошо“. И действительно радость была преждевременной: приехавший через несколько дней после этого слуха Дмитриев сообщил, что видел в Ленинграде Литовского живого и невредимого.

В театральной среде много было разговоров о гастрольной поездке мхатчиков в Париж. МХАТ не произвел такого впечатления, на который рассчитывали… Даже про Аллу Тарасову парижские газеты писали, что она похожа на „дебелую марсельянку“. Ливанов скандалил, Хмелев пытался говорить по-французски, но ни один француз его так и не понял. Федор Калужский до полусмерти напивался, некоторые актрисы нарядились в ночные рубашки, считая, что это – вечерние платья. У Добраницкого – перелом ноги. Ездили навещать… Но все эти встречи, пересуды, разговоры отошли на десятый план, как только Булгаков получил письмо Керженцева о либретто „Петр Великий“. Десять пунктов Керженцева перечеркивали всю многодневную работу Булгакова.

23 сентября 1937 года Елена Сергеевна записала: „Мучительные поиски выхода: письмо ли наверх? Бросить ли театр? Откорректировать роман и представить?

Ничего нельзя сделать. Безвыходное положение.

Поехали днем на речном трамвае – успокаивает нервы. Погода прекрасная.

Вечером М. А. на репетиции „Поднятой целины“. До часу ночи помогал выправлять текст. Из театра привезли его на машине. С головной болью“.

6

Тревожно было в мире. Гитлер не скрывал своих агрессивных планов. Франция и СССР заключили договор, который мог бы сыграть большую роль в организации коллективной безопасности. Заключен был договор и с Чехословакией. Это были определенные шаги по укреплению всеобщего мира. Но обострилось положение на Востоке: Япония напала на Китай. СССР предложил всем заинтересованным странам заключить региональный тихоокеанский пакт при участии США, СССР, Китая и Японии. Но тут же возник вопрос о привлечении к этому пакту Англии, Франции и Голландии. Но вскоре выяснилось, что Англия заинтересована в усилении Японии против США. США приняли вызов Японии – и на каждый японский корабль строили три. А Китай отделывался общими фразами. Рузвельт сказал советскому послу Трояновскому в конце июня 1937 года, что „пактам веры нет“, только сильный военно-морской флот может быть сдерживающей гарантией против японской агрессии. Таким образом, ведущие страны мира не смогли договориться о коллективной безопасности как на Западе, так и на Востоке. Гитлер объявил всеобщую воинскую повинность. Чрезвычайная сессия Лиги наций оказалась бессильной что-либо противопоставить агрессору. Вопрос о переделе мира остро встал в повестку дня.

Булгаков внимательно следил за развитием международных событий…

Тревога и неуверенность в завтрашнем дне прочно вошли в жизнь Булгакова, все чаще беспокоили его душу. Он не оставлял надежду на положительное вмешательство верховных властителей, не раз вспоминал свой разговор со Сталиным, не раз брался за перо и набрасывал первые слова обращения к Генеральному секретарю, но тут же руки опускались, лишь мысли лихорадочно бежали одна за другой, так и не получая своего словесного оформления… Но что же предпринять?

Арестованы Киршон, Борис Пильняк, Добраницкий, снят с должности Бубнов, нарком просвещения РСФСР… Кто следующий?..

По Москве по-прежнему ползли зловещие слухи… Снят наркомвнешторг Розенгольц… С каждым днем увеличивалось число предателей, врагов народа, их обнаружили в Грузии, Армении, Узбекистане, Ленинграде, Смоленске… Вспоминались события Великой Французской революции и Парижской Коммуны: и в те времена вожди тоже были разоблачены как враги народа и уничтожены… Борьба за власть возрождала испытанные и проверенные временем принципы и методы установления личной диктатуры или имперской формы правления государством.

То, что арестован Киршон, Булгакова не опечалило, столько зла и различных гадостей привнес этот человек со своими единомышленниками в его жизнь. Но Борис Пильняк… Очень часто в конце 20-х годов их имена подвергались разносу в одних и тех же статьях и выступлениях. Особенно после того, как Пильняк опубликовал „Красное дерево“ в Берлине и „Повесть непогашенной луны“.

Потом судьба разделила их, пути их разошлись, хотя Булгаков продолжал внимательно следить за событиями, связанными с судьбой Бориса Пильняка. Совсем недавно какое-то странное предчувствие кольнуло в сердце Булгакова: в „Правде“ В. Кирпотин, не раз ругавший и Булгакова, вспомнил, что тему „Повести непогашенной луны“ Пильняку подсказал Александр Воронский, а ведь всем к тому времени было известно, что знаменитый критик и редактор уже арестован как троцкист, и эта критическая статья многими воспринималась как донос. И после этого как по команде и другие критики словно проснулись, возобновив свою планомерную травлю. А ведь Пильняк – певец Великого Октября, социалистической ломки в России. Он хорошо начинал. Честно, прямо, правдиво писал, что он признает революцию, но он против тех, кто пишет о революции и ее достижениях „в тоне неприятного бахвальства и самохвальства“; он открыто говорил, что он не коммунист, не будет писать по коммунистически, но вместе с тем признавал, что коммунистическая власть в России определена ее историческими судьбами, что он с коммунистами, потому что коммунисты с Россией… Признавался, что он должен быть абсолютно объективен, „не лить ни на чью мельницу, никого не морочить“. И действительно „Повесть непогашенной луны“ и „Красное дерево“ – честные и правдивые вещи, но беда в том, что потом, когда поднялся критический визг на страницах чуть ли не всех советских газет, он перепугался, начал оправдываться, много каялся, признавался в своих ошибках, клялся исправиться и написать нужную народу вещь.