Текст книги "Контрабанда. Я нашла оборотня! (СИ)"

Автор книги: Майя Нур

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 8 страниц)

Глава 20

Глава 20

Корнеев не разрешил ей позвонить – разумеется, не разрешил, и она не ожидала, что разрешит, – но само произнесение просьбы было не попыткой получить телефон, а прикрытием для действия, уже совершённого: пока она говорила, пальцы её правой руки, опущенной вдоль тела, нажали единственную кнопку на маленьком устройстве в кармане куртки – не телефоне, а отдельном передатчике, который Велга передала ей ещё в среду с коротким объяснением:

– Старая магическая конструкция. Что-то вроде аварийного маяка.

Ярина тогда спросила:

– Кого он вызывает?

– Не «кого».

Велга покачала головой.

– Одного конкретного.

– Студенца?

– Да.

Она вложила устройство ей в ладонь.

– Если всё пойдёт не по плану, нажмёшь кнопку.

– И что он сделает?

– То, что сможет. Не больше. Но иногда этого достаточно.

Адресатом был Студенец, и сигнал означал то, о чём они договорились заблаговременно: что она внутри, что план нарушен и что им нужна та помощь, которую дух мог оказать в рамках своей природы, – не прямая, не оставляющая следов в человеческом мире, но достаточная, чтобы изменить баланс в нужный момент.

Что именно сделает Студенец и когда, она не знала, и это незнание было единственным элементом ситуации, который она не могла взвесить и просчитать, и именно поэтому она убрала его в ту часть сознания, где держала вещи, не поддающиеся контролю, и сосредоточилась на том, что поддавалось.

Корнеев стоял у подиума и что-то говорил своему сопровождающему вполголоса, и несколько гостей аукциона переглядывались с тем выражением людей, пришедших за определённым опытом и обнаруживших, что вечер принял неожиданный оборот, который им не объясняют.

– Не спускайте с неё глаз.

– Понял.

– И перекройте запасной выход.

Ярина воспользовалась этим рассеянием и медленно сместилась на несколько шагов в сторону – не к выходу, который был перекрыт, и не к подиуму, что было бы слишком прямо, – а к той части цеха, где стояло старое промышленное оборудование, образующее нечто похожее на лабиринт из металла и тени, и делала это с такой методичной ненавязчивостью, что ни один из охранников не посчитал это движение достаточно значимым, чтобы его остановить.

Радим заметил её перемещение раньше, чем это сделал кто-либо из охраны, – она была уверена в этом, потому что видела, как изменилось его внимание, не лицо, а то, что стоит за лицом, то, что она за эти две недели научилась читать как второй слой его присутствия. Он не подал знака и не изменил позы, просто продолжал стоять между двумя охранниками с тем видом человека, смирившегося со своим положением, – и это смирение было настолько убедительным, что Ярина, которая знала его достаточно, чтобы понимать, насколько оно ненастоящее, всё равно на секунду почувствовала холодок, прежде чем напомнила себе, что именно это и нужно.

Корнеев снова повернулся к ней.

– Можете звонить кому угодно. – Он спокойно улыбнулся. – Это ничего не изменит. – Сделал ещё шаг. – В ближайший час любой звонок из этого здания будет перехвачен. – Он произнёс это без тени хвастовства. – Поэтому советую вам сделать единственную разумную вещь. – Он выдержал паузу. – Признать, что вы зашли значительно дальше своих полномочий, и позволить мне урегулировать ситуацию так, чтобы мы оба вышли из неё без лишних осложнений.

Ярина ответила – и в её голосе была та ровная интонация, которой она зачитывала нарушителям их права при досмотре:

– Документы, которые я нашла в архиве административного здания, три дня назад переданы в региональное управление финансового контроля. – Она спокойно смотрела на Корнеева. – Они зарегистрированы в системе входящей корреспонденции под конкретным номером. – Корнеев не перебивал. – А регистрацию в системе финансового контроля нельзя отменить одной подписью. Независимо от того, чьё ведомство выдало сопутствующее предписание.

Она произнесла это спокойно и подождала, пока смысл сказанного доберётся от слов до понимания, – и увидела, как что-то изменилось в лице Корнеева: не страх и не растерянность, а то первое, почти механическое движение расчёта, которое бывает у человека, привыкшего управлять ситуацией и обнаружившего в ней переменную, которую он не учёл.

В ту секунду, пока Корнеев обрабатывал новую информацию, произошло сразу несколько вещей. В полу цеха, там, где старые дренажные решётки давно проржавели и покрылись слоем осевшей пыли, что-то изменилось – тихо, почти неслышно, – и решётки приподнялись, как будто давление снизу стало больше давления сверху, и по полу цеха пошла вода: не потоком и не затоплением, а тонким, ровным слоем, покрывшим бетон за несколько секунд настолько равномерно, что это выглядело не как авария, а как намерение.

Охранники отреагировали на воду инстинктивно.

– Что за...

– Вода!

– Осторожно!

Они шагнули назад, переместили внимание вниз, и этих двух секунд рассеянного внимания Радиму хватило: он не пытался вырваться силой, что было бы неразумно в его нынешнем состоянии, а просто использовал то, что вода на полу изменила устойчивость обоих охранников ровно настолько, чтобы один из них потерял баланс при его резком движении влево, и этого падения оказалось достаточно, чтобы цепочка, связывавшая его руки, получила рычаг, которого ей не хватало.

Дальнейшее происходило быстро и без той очевидной логики, которая бывает в ситуациях, спланированных до конца: Ярина двигалась к подиуму, потому что реестр был там – она видела кейс у основания, и кейс был единственной вещью в этом цеху, которую охраняли двое, а не один, – и это было достаточным указанием.

Один из гостей аукциона шагнул ей навстречу.

– Стойте!

Она молча обошла его. Корнеев резко сказал:

– Остановить их!

К нему уже бежали охранники от ворот, но вода на полу замедляла их больше, чем должна была замедлять просто вода, и Ярина не стала думать об этом сейчас, потому что думать об этом сейчас было некогда.

Кейс она взяла в тот момент, когда Радим оказался рядом с ней – не понятно, как преодолев расстояние так быстро, но факт его присутствия был значительно важнее объяснения, – и они оба посмотрели на Корнеева, стоявшего посреди цеха в воде, покрывавшей пол на несколько сантиметров, с охраной вокруг него, но без возможности сделать немедленный шаг, потому что любой шаг в его ситуации стал бы шагом против документа, уже зарегистрированного в системе, которую он не контролировал.

Это была не победа и не поражение, это была ситуация, в которой обе стороны знали, что поле изменилось, и обе стороны ждали, кто произнесёт это первым.

Ярина произнесла ровно и без торжества:

– У меня есть предписание. – Она подняла кейс. – У меня есть реестр. – Посмотрела прямо на Корнеева. – И материалы уже зарегистрированы. – Короткая пауза. – Следующие мои действия будут исключительно в рамках служебных полномочий. – Она сделала ещё шаг к выходу. – Рекомендую вам не добавлять к имеющимся проблемам воспрепятствование проверке после передачи материалов.

Потом она взяла Радима за руку – не как жест, требующий интерпретации, а как простое и практическое решение не потерять его в темноте и воде, – и они пошли к выходу.

Глава 21

Глава 21

Никто их не остановил – не потому что Корнеев смирился, а потому что человек его калибра в ситуации, когда документы уже ушли наверх, не делает импульсивных шагов, способных ухудшить уже плохое положение. Это была логика, которую Ярина просчитала заранее и на которую рассчитывала: не на его великодушие, а на его рациональность, которая в данном случае работала в её пользу.

На улице был туман и холодный ветер с бухты, и Ярина подумала, что никогда ещё холодный морозовский ветер не казался ей таким уместным и правильным, как в эту минуту. Они отошли от завода на три квартала, прежде чем остановились под фонарём у набережной, и Ярина только сейчас позволила себе почувствовать, насколько у неё дрожат руки – не от страха, который в цеху был вытеснен необходимостью действовать, а от того отсроченного физического отклика на пережитое, который всегда приходит потом, когда уже можно. Она поставила кейс на парапет и опёрлась о него обеими руками, и Радим стоял рядом, и некоторое время они оба просто дышали морозовским ночным воздухом, не говоря ничего. Это молчание было другим, чем все предыдущие их молчания: не рабочим и не неловким, а тем редким видом тишины между двумя людьми, которые только что пережили что-то вместе и которым не нужно это обсуждать, чтобы оно стало общим.

Потом она открыла кейс и убедилась, что реестр там: несколько сотен страниц в аккуратных папках, с именами и суммами, маршрутами и датами, – всё, что нужно было для того, чтобы схема Корнеева перестала быть схемой и стала делом. Она закрыла кейс и посмотрела на Радима – на его руки, где следов от верёвок уже почти не было видно даже в свете фонаря, на его лицо, в котором в этот момент не было ни закрытости, ни осторожности, а только усталость человека, который долго был в напряжении и наконец отпустил его, – и сказала:

– Вещество Велги всё-таки подвело.

Радим покачал головой.

– Нет. Оно сделало именно то, что должно было.

Он посмотрел в сторону завода.

– Мне нужно было пройти входной контроль. Я прошёл.

Ненадолго замолчал.

– Дальше оно уже ничего не могло решить.

Она усмехнулась краем губ.

– Значит, дальше решил, что справишься сам?

– Пришлось.

Она внимательно посмотрела на него.

– Тяжело было изображать покорного пленника?

Он тихо выдохнул.

– Очень.

После короткой паузы добавил:

– Но потом я увидел тебя.

Она не сразу отвела взгляд.

– И?

– Тогда стало проще ждать.

В последующие двое суток Ярина не спала больше четырёх часов подряд: материалы из кейса нужно было систематизировать и передать с корректными сопроводительными документами, её собственные показания нужно было изложить письменно и подписать, а несколько телефонных разговоров с региональным управлением финансового контроля потребовали той выверенной точности формулировок, которая давалась ей легко в обычных обстоятельствах и значительно тяжелее, когда за формулировками стояло что-то личное.

– Старший инспектор Снегирёва?

– Да, слушаю.

– Региональное управление финансового контроля. Нам необходимо уточнить несколько позиций по реестру.

Она придвинула блокнот.

– Готова.

– Подтверждаете, что материалы были получены вами непосредственно на объекте?

– Подтверждаю.

– Цепочка хранения документов не нарушалась?

– Не нарушалась. После изъятия кейс находился под моим контролем до момента передачи.

Корнеев был отстранён от должности в первые же сутки – формально в рамках служебной проверки, без публичных объяснений, что само по себе было красноречивее любых официальных заявлений. Бусыгин исчез из порта в ту же ночь, что и аукцион, и его отсутствие было замечено на второй день, когда на его рабочем месте не оказалось никаких личных вещей, словно он знал заранее и готовился – что, возможно, было правдой, поскольку человек на его позиции, умеющий читать сигналы, должен был прочитать их достаточно рано.

Дёмин остался на месте и дал показания.

– Я хочу сотрудничать.

Он сидел, не поднимая глаз.

– Всё расскажу.

Следователь молча включил запись.

– Кто отдавал распоряжения?

– Бусыгин.

Дёмин тяжело сглотнул.

– Но он был не главным.

– Корнеев?

Долгая пауза.

– Да.

Запись «М.С.» в архивных папках Ярина исследовала отдельно и тщательно, и то, что она нашла, не было ни оправданием, ни обвинением – это была история человека, сделавшего выбор в ситуации, где оба варианта были плохими, и пытавшегося в последний год жизни найти выход, которого не существовало в той конфигурации, в которой он оказался. Михаил Снегирёв был в схеме коротко и по принуждению, вышел из неё как только нашёл возможность, и то, что он не успел сделать больше, было обстоятельством его болезни, а не его решением.

Она провела с этим знанием одну ночь, сидя на кухне дачного домика с кружкой чая, которая остыла и которую она так и не выпила, и к утру сложила это знание туда, куда складывают вещи, которые изменить нельзя, но с которыми можно научиться жить рядом, не давая им занимать больше места, чем они заслуживают.

Глава 22

Глава 22

Радим уходил через неделю после аукциона – не из Морозовска, а с дачи, туда, откуда, по его словам, ему предстояло начинать нечто, что он описал как «разбираться с тем, что осталось от стаи», и что подразумевало поездку в город, из которого его вывезли в контейнере, и разговор с человеком, которого он пока ещё не был готов называть по имени вслух. Ярина знала, что этот разговор необходим и что оттягивать его невозможно бесконечно, и именно поэтому не стала говорить того, что было бы неправдой: что хотела бы, чтобы он остался. Она хотела, и она не стала делать из этого вопрос или требование, потому что понимала разницу между тем, что человеку нужно, и тем, что ты хочешь для него в конкретный момент, – и эта разница была именно той, которую она давно умела держать внутри, не позволяя ей выходить наружу в виде упрёка или давления.

Утро его отъезда было серым и ветреным, как большинство морозовских утр, и они стояли у порога дачного домика с той неловкостью, которая бывает между людьми, имеющими что сказать и не решившими окончательно, в каком именно порядке это говорить.

Радим заговорил первым.

– Есть одна вещь, которую я должен закончить.

Он посмотрел в сторону дороги.

– Если не закончу сейчас, она будет висеть на мне всю оставшуюся жизнь.

Ярина кивнула.

– Стая?

– То, что от неё осталось.

Он невесело усмехнулся.

– И человек, который решил, что может продать своих.

Несколько секунд он молчал.

– То, что произошло за эти две недели... для меня это не законченная история.

Он перевёл взгляд на неё.

– Я вернусь.

Ярина улыбнулась едва заметно.

– Как обещание?

– Нет.

Он покачал головой.

– Как намерение. Обещания любят ломаться о жизнь. Намерения... живучее.

Она некоторое время молчала, а потом сказала:

– Понимаю.

Сделала вдох.

– И подожду.

Он приподнял бровь.

– Даже несмотря на то, что время для тебя идёт иначе?

Она тихо фыркнула.

– Вот именно. У меня такого преимущества нет.

Потом улыбнулась уже теплее.

– Но, кажется, за последние две недели я обнаружила в себе способности, о которых не подозревала.

– Какие?

– Ждать. Не паниковать. Доверять.

Она посмотрела ему прямо в глаза.

– Думаю, с этим тоже справлюсь.

Он ничего не ответил, только коротко кивнул.

Он уехал в начале десятого, и Ярина стояла у ворот участка, пока его машина не скрылась за поворотом, и ещё несколько секунд после того, как скрылась, – просто потому что имела на это право и никуда не торопилась. Потом вернулась в домик, сварила кофе – настоящий, в турке, которую нашла в шкафу среди отцовских вещей, – и открыла ноутбук, и начала писать служебную записку о систематических нарушениях при досмотре грузов через морозовский порт, которая была значительно длиннее и значительно более конкретной, чем та жалоба, с которой всё началось неделю назад. Это был её способ: делать следующее дело, потому что следующее дело всегда существует, и потому что именно в этом – в последовательности действий, каждое из которых точнее предыдущего, – она знала себя лучше всего.

Велга позвонила в тот же день около полудня – без предисловий, в своей обычной манере.

– Освободилась?

– Да. Что случилось?

– Вчера вечером была встреча.

– У кого?

– У тех, кто слишком долго молчал.

Велга ненадолго замолчала.

– О Корнееве говорили долго. О схеме тоже.

– И?

– Многие решили, что дальше жить по-старому не получится.

Ярина прислонилась к подоконнику.

– Это к чему ведёт?

– К тебе.

– Ко мне?

– Несколько кланов хотят сотрудничать.

После короткой паузы Велга добавила:

– С человеком, который умеет хранить чужие тайны и не превращает их в оружие.

Ярина подумала несколько секунд.

– Это официальное предложение?

На другом конце тихо хмыкнули.

– В нашем мире официальнее уже не бывает.

– Тогда... я согласна.

– Хорошо. В пятницу. «Солёный ветер». После закрытия.

– Буду.

Студенец появился сам – вечером того же дня, у водосброса под причальной стенкой, где они искали его две недели назад, как будто ждал там с тех самых пор. Он смотрел на неё с тем же внимательным, нечеловечески спокойным взглядом, что и при первой встрече.

– Я ждала, что ты появишься.

– Знал.

– Хочу спросить.

Он слегка наклонил голову.

– Спрашивай.

– Как ты оказался у завода так быстро?

– Для воды расстояний почти нет.

Она помолчала.

– А что произошло в цеху?

Студенец посмотрел на спокойную поверхность бухты.

– Не всё должно быть названо.

Ярина усмехнулась.

– Это значит "не отвечу"?

– Это значит "ты и так поняла достаточно".

Он уже собирался уходить, но остановился.

– Есть ещё одно.

Она подняла взгляд.

– Что?

– Твой отец пытался сделать почти то же самое.

Ярина замерла.

– Я знаю.

– Нет. Не всё.

Студенец говорил так же ровно, будто перечислял уровень воды.

– У него не получилось по одной причине.

– По какой?

– Рядом не оказалось нужного человека.

Она долго молчала.

– Это должно меня утешить?

– Нет.

Он посмотрел ей прямо в глаза.

– Это просто правда.

С этими словами он исчез, и Ярина осталась у причала одна с этой фразой, и долго смотрела на воду в бухте, которая в темноте была тёмной и спокойной и ничем не выдавала того, что в ней или под ней или через неё происходит что-то, недоступное обычному взгляду.

Через три недели пришло сообщение – короткое, без предисловий:

«Разобрался. Еду обратно. Дня через два».

Она прочитала его за рабочим столом в таможенном терминале, среди грузовых деклараций и журналов входящих судов, и ничего не ответила сразу, потому что ответ, который у неё был, не помещался в одно сообщение, а растягивать его на несколько не было смысла. Она убрала телефон, вернулась к декларациям, и в следующей проверяемой накладной нашла несостыковку в весе – небольшую, на первый взгляд легко объяснимую погрешностью измерений, – и отложила её в отдельную стопку, потому что именно такие несостыковки стоило проверять внимательнее, чем выглядели с первого взгляда. Морозовск за окном терминала жил своей обычной жизнью: краны двигались вдоль причалов, суда входили и выходили из порта, ветер с залива нёс запах холодного моря, – и всё это было тем же городом, которым было всегда, только теперь она знала о нём больше, и это знание лежало в ней не как груз, а как инструмент, освоенный основательно и навсегда. Она взяла отложенную накладную, открыла её на первой странице и начала читать.

Глава 23

Глава 23

Через несколько дней после аукциона Ярина поехала к матери – не потому что нужно было, а потому что внезапно захотела, что само по себе было нетипично: она звонила матери регулярно, заезжала по праздникам и по дням рождения, но ехать без повода и без договорённости было не в её привычке, и именно это отсутствие повода в данном случае казалось ей наиболее точным поводом из возможных. Мать жила в той же квартире, в которой Ярина выросла, – пятый этаж стандартной девятиэтажки в жилом квартале в двух автобусных остановках от порта, с видом из кухонного окна на крыши соседних домов и узкую полоску залива между ними, видную только в ясную погоду, которая в Морозовске случалась достаточно редко, чтобы этот вид воспринимался как подарок.

Мать открыла дверь и удивлённо всплеснула руками.

– Яра?

Потом сразу нахмурилась.

– Что случилось?

– Ничего.

– Не верю.

Ярина улыбнулась.

– Мам, правда ничего.

Мать прищурилась.

– Тогда почему без звонка?

– Просто захотелось приехать.

Несколько секунд мать внимательно смотрела на неё, а потом отступила в сторону.

– Ну раз захотелось, заходи. Только сначала скажи честно... ела сегодня?

– Уже начинаешь?

– Конечно. Я же мать.

Они сидели за кухонным столом с чаем и пирогом, который мать достала из морозилки и разогрела раньше, чем Ярина успела сказать, что не голодна, – и Ярина смотрела на кухню, которую знала наизусть до последней царапины на столешнице, и думала о том, что хотела бы спросить об отце и что не знает, как именно это сформулировать, чтобы вопрос содержал то, что она хочет знать, и не содержал того, о чём матери незачем знать, по крайней мере сейчас.

Мать подвинула к ней ещё один кусок пирога.

– Ешь.

– Мам, я не...

– Ешь.

Ярина рассмеялась.

– Спорить бесполезно?

– Абсолютно.

Она удовлетворённо кивнула.

– Вот теперь правильно.

Мать первая заговорила об отце – не прямо, а через боковую дверь, как говорят о людях, отсутствие которых стало привычным, но не перестало быть реальным.

– Представляешь, вчера нашла папин свитер.

Она задумчиво покрутила чашку.

– Была уверена, что давно его кому-то отдала.

– И?

– Достала...

Она невесело улыбнулась.

– Потом сложила обратно.

– Почему?

– Не смогла.

Она пожала плечами.

– Глупость, наверное.

Ярина покачала головой.

– Нет.

Мать внимательно посмотрела на дочь.

– Ты тоже что-то не можешь отпустить?

Ярина не ответила.

Она спросила в конце разговора – когда чай был допит и пирог съеден и разговор добрался до той естественной паузы, в которую вопросы входят легче, чем в середину:

– Мам...

– М-м?

– У папы... в последние годы были какие-то проблемы на работе?

Мать ответила не сразу.

– Были.

Ярина подняла взгляд.

– Какие?

– Не знаю.

Она покачала головой.

– Правда не знаю.

После паузы добавила:

– Но иногда он приходил домой... будто тащил что-то очень тяжёлое.

– Он рассказывал?

– Никогда.

Мать грустно усмехнулась.

– Ты же знаешь своего отца.

– Знаю.

– Если он не хотел говорить, то можно было хоть до утра спрашивать.

Она покачала головой.

– Он всё равно молчал.

Ярина тихо произнесла:

– Ты никогда не пыталась настоять?

– Один раз.

Мать улыбнулась уголком губ.

– Он посмотрел на меня так, будто хотел сказать: "Не заставляй меня выбирать между работой и домом".

Она опустила глаза.

– Больше не спрашивала.

Это было сказано без упрёка и без горечи, просто как точное описание человека, которого она знала сорок лет, и Ярина слушала и думала, что это описание совпадало с тем, что она знала о нём сама, и что, пожалуй, они с матерью знали одного и того же человека, только с разных сторон, и что обе стороны были настоящими.

Уходя, она обняла мать дольше, чем обычно. Мать тихо погладила её по спине.

– Всё будет хорошо.

Ярина улыбнулась.

– Откуда ты знаешь?

– Не знаю.

Она чуть сильнее прижала дочь к себе.

– Но очень хочу оказаться права.

– Спасибо, мам.

– Приезжай почаще.

Мать отступила на шаг и строго добавила:

– И звони не только тогда, когда вспоминаешь, что у тебя есть мать.

– Постараюсь.

– Нет.

Она улыбнулась.

– Пообещай.

Ярина рассмеялась.

– Обещаю.

Она вышла в подъезд с тем ощущением, с которым выходишь из места, где тебе было хорошо и которое от этого не стало менее настоящим, а стало чуть более объёмным, чем казалось раньше. На улице был морозовский ветер и запах залива, и она шла к автобусной остановке, и думала об отце, и о матери, и о свитере в шкафу, и о том, что некоторые вещи не требуют решения – только времени, чтобы найти для них правильное место.