Текст книги "Контрабанда. Я нашла оборотня! (СИ)"

Автор книги: Майя Нур

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 8 страниц)

Глава 7

Глава 7

Слово «знает» на экране телефона Радим увидел раньше, чем Ярина успела добраться до склада, и когда она вошла, он уже стоял у дальней стены, сложив руки на груди, с тем выражением человека, принимающего решение, которое ему не нравится, но которое он уже принял.

– На складе больше оставаться нельзя, – сказал он без предисловий. – Не потому, что место плохое. Потому что Бусыгин уже сделал первый ход. Если он полез в твой карман, значит, проверял, есть ли у тебя секреты. А если проверял, следующим делом выяснит, куда ты исчезаешь после смены.

Ярина не стала спорить, хотя у неё не было немедленной альтернативы, и именно это отсутствие альтернативы на несколько секунд повисло между ними как молчаливый вопрос о том, насколько далеко простирается её готовность к тому, во что она ввязалась.

– У меня есть ключ от дачного домика на краю города, – сказала она потом. – Он остался от отца. После его смерти я так и не смогла его продать... сама не знаю почему. Поехали туда. Пока это временное решение. Потом найдём что-нибудь получше. Если ты не против.

Домик находился на берегу небольшой бухты в получасе езды от порта, в старом дачном посёлке, чьи участки в большинстве своём зимой пустовали: хозяева появлялись летом, иногда в сентябре по грибы, и между октябрём и маем жизнь там замирала так основательно, что единственными свидетелями присутствия двух людей на участке Снегирёвых были сосны, ветер и бухта, которая в темноте переставала быть заливом и становилась просто чёрной водой с белыми гребнями волн, видимыми из окна кухни. Ярина давно не приезжала сюда одна – после смерти отца дача существовала в её жизни как факт, требующий периодического обслуживания, но не как место, куда хочется возвращаться, потому что возвращаться туда в одиночестве означало возвращаться туда, где его не было, а это было совсем другим ощущением, чем просто его отсутствие в городской квартире, где он никогда особенно и не присутствовал. Теперь она остановила машину у ворот участка, и в темноте фары высветили знакомый деревянный забор, покосившийся у левой секции, и старую яблоню у дорожки, и всё это было именно таким, каким и должно было быть, и при этом совершенно другим, потому что она была здесь не одна.

Пока Ярина возилась с замком, заедавшим с прошлого приезда, Радим стоял у воды и смотрел на залив с таким выражением, которое она заметила, только обернувшись, – не задумчивым и не тоскливым, а сосредоточенным, как у человека, прислушивающегося к чему-то за пределами слышимого, и она не стала окликать его, пока замок не поддался и дверь не открылась со скрипом, потребовавшим немедленного вмешательства масла, которого в домике, разумеется, не оказалось.

– Радим.

Она позвала его тихо, без особой интонации, и он обернулся сразу, как будто краем внимания держал её в поле зрения всё то время, пока смотрел на воду, – и это наблюдение она тоже отметила и убрала в ту же стопку, что и нечеловеческую температуру его кожи и способность замирать в тени до полной незаметности: детали природы, к которым она привыкала постепенно и которые переставали пугать именно тогда, когда она позволяла себе смотреть на них прямо, а не мимо.

Внутри было холодно и пахло залежавшимся деревом и забытым летом – тем особым запахом нежилого пространства, который не является неприятным, но напоминает о чьём-то отсутствии острее, чем любая фотография на стене. Ярина растопила печь – отец настоял на печном отоплении ещё при постройке, считая газовые баллоны ненадёжными, и впервые за много лет она была ему за это благодарна, – и пока дрова разгорались и комната начинала медленно согреваться, расставила на столе то, что привезла с собой: еду, блокнот, папку с копиями грузовых деклараций за последние полгода, которую она незаметно изъяла из рабочего архива ещё позавчера, сказав себе, что это просто дополнительная копия для внутренней проверки, и почти убедив себя в этом.

Радим сел напротив и посмотрел на папку с декларациями с таким вниманием, словно видел её впервые, хотя она рассказывала ему о ней раньше.

– Знаешь... – сказал он. – Пока я приходил в себя, ты успела сделать пугающе много. Это впечатляет.

Они работали несколько часов, разложив декларации по датам и прослеживая движение конкретных судов через морозовский порт за последние полгода: Ярина искала повторяющиеся несостыковки в весе или маркировке, Радим сопоставлял даты с тем, что знал о пропажах из магического сообщества – существ, исчезнувших без объяснений и без следа. Совпадений оказалось больше, чем она ожидала: пять случаев за шесть месяцев, каждый раз одно и то же судно или его ближайший аналог из той же компании, каждый раз один и тот же маршрут, один и тот же портовый агент, подписывавший приёмные документы. Портовым агентом был человек по фамилии Дёмин, которого Ярина знала в лицо – немолодой, незаметный, из тех людей, которых перестаёшь замечать именно потому, что они всегда на месте и никогда не делают ничего, требующего внимания, – и это открытие, совершённое не через слежку и не через чьи-то показания, а через простое сравнение цифр в столбцах таблиц, доставило ей то особое тихое удовлетворение, которое она всегда испытывала, когда документы наконец начинали говорить.

За окном давно стемнело, и бухта за стёклами превратилась в тёмное пространство, обозначенное только далёкими огнями буёв, а печь давала ровное оранжевое тепло, которое делало комнату куда более жилой, чем она была при её появлении. В какой-то момент разговор сам по себе сполз с деклараций и схем к чему-то менее рабочему – не резко, а постепенно, как смещается угол освещения под вечер, незаметно меняя вид одного и того же предмета.

– Можно спросить? – сказал Радим. – Про отца.

Она кивнула.

– Умер три года назад. Сердце. Всю жизнь проработал в порту. Бухту любил сильнее города. Наверное, поэтому я и не продала этот домик, хотя квартира обходится мне куда дороже, чем хотелось бы.

Потом, немного помолчав, добавила:

– Иногда мне кажется... я пошла работать в порт не потому, что мечтала об этом. Просто это был единственный способ остаться рядом с тем, что от него осталось. С запахом мазута, с холодным морем, с терминалом... Он в детстве всегда говорил, что самая лучшая часть дня – это тишина после смены.

Она произнесла это и тут же подумала, что произнесла слишком много, – но Радим слушал, глядя в огонь через приоткрытую дверцу печи, и не говорил ничего в ответ, что обычно раздражает, но в этот раз не раздражало, а казалось правильным – он не заполнял её слова своими словами, просто принимал их такими, какими они были, и это было куда более редким умением, чем она привыкла ожидать от людей.

Потом она спросила его о стае – не о предательстве, это она уже научилась обходить стороной, – а просто:

– Каково это... быть хранителем? Отвечать за других?

Он немного помолчал, прежде чем ответить:

– Это похоже на то, будто ты всегда знаешь, где находятся те, за кого отвечаешь. Не глазами. Просто знаешь. Слышишь их присутствие, как фоновый шум. Пока он есть, ты его почти не замечаешь. Но стоит ему исчезнуть... и тишина начинает греметь.

Он сказал это спокойно и без надрыва, как говорят о фактах, с которыми давно живут и которые перестали быть источником острой боли, хотя и не перестали быть источником боли вообще, – и Ярина слушала и думала, что эта формулировка – «фоновый звук, который замечаешь только когда исчезает» – описывала нечто, что она сама знала в совершенно человеческом варианте и чему никогда не находила такого точного слова. Сейчас этого звука у него не было, и тишина, которую он описывал, звучала в его голосе так явно, что Ярина не нашла, что сказать, и не стала искать.

Глава 8

Глава 8

Дёмин жил в портовом районе, в стандартной пятиэтажке в десяти минутах ходьбы от терминала, и на следующий день Ярина нашла его личное дело в кадровой системе порта – стандартная операция для сотрудника её уровня, не требующая никаких объяснений, – и перенесла в блокнот адрес, номер телефона, дату трудоустройства и имя непосредственного руководителя. Непосредственным руководителем портового агента Дёмина числился Артём Бусыгин, и это замкнуло цепочку так аккуратно, что у неё на секунду появился соблазн решить, что им повезло со скоростью, с которой складываются детали, – но она тут же оборвала этот соблазн, потому что в её опыте вещи, складывающиеся слишком аккуратно, либо означали, что ты видишь только ту часть картины, которую тебе позволяют видеть, либо что тебя ведут именно туда, куда надо кому-то другому, а не тебе.

Она рассказала об этом Радиму тем же вечером.

– Нашла личное дело Дёмина. Адрес, телефон, всё как положено. Но главное не это. Его непосредственный руководитель... Бусыгин.

Радим коротко кивнул.

– Именно этого я и ждал.

Следить за Дёминым они решили по очереди, что на практике означало, что большую часть наблюдения вёл Радим – он мог оставаться незамеченным в тех ситуациях, когда Ярина привлекала бы внимание уже самим фактом своего присутствия, а его восстановившееся к тому моменту полностью природное чутьё давало ему преимущества, которые никакая профессиональная подготовка не компенсировала бы.

Портовый агент Дёмин вёл подчёркнуто скучную жизнь: после работы шёл в магазин, потом домой, раз в два дня выходил в соседний двор выгуливать небольшую собаку рыжей масти, и ничего в его маршруте не предполагало человека, связанного с контрабандой живых существ, – ровно до третьего дня наблюдения, когда в четверть двенадцатого ночи он вышел из подъезда без собаки и без хозяйственной сумки и пошёл в сторону порта не по главной улице, а переулками, которые Ярина знала как маршрут, позволявший миновать три из четырёх работающих уличных камер в этом квартале.

Радим проследил его до старого административного здания в северной части порта, давно выведенного из основного оборота и числившегося на балансе как «склад вспомогательного оборудования», и сообщил об этом Ярине через условленный мессенджер с отложенным удалением сообщений, который они завели два дня назад в качестве канала связи.

Радим: «Северный склад. Дёмин внутри. Похоже, не один.»

Она приехала к административному зданию через двадцать минут, и они наблюдали вместе – с расстояния, достаточного, чтобы видеть вход, но не быть видимыми с крыльца, – как в течение часа к зданию подошли ещё три человека, каждый по отдельности и каждый теми же переулочными маршрутами, что и Дёмин.

– Первый мне незнаком, – тихо сказала Ярина.

Радим едва заметно кивнул.

– Мне тоже.

Через несколько минут появился второй.

– Этого тоже не знаю.

– Запомни лицо.

Третьим был Бусыгин, и его появление не стало сюрпризом, но тем не менее произвело на неё то физическое ощущение, которое она сравнила бы с ударом холодного воздуха при открытии двери: не неожиданность, а подтверждение, которое переводит подозрение в реальность, и это всегда ощущается острее, чем думаешь.

– Вот и всё, – очень тихо произнесла она. – Больше это не догадки.

Радим стоял рядом так близко, что она чувствовала тепло, исходившее от него даже сквозь куртку, – то самое нечеловеческое тепло, которое она заметила ещё в контейнере, – и не отодвигалась, потому что в темноте и холоде ночного порта это тепло было попросту практически удобным, а признавать, что оно удобно ещё по какой-то другой причине, она пока не собиралась.

Они стояли так около получаса, пока шла встреча, и за это время Ярина успела подумать сразу о нескольких вещах, что было для неё нормальным режимом работы сознания: о том, что двоих незнакомцев, вошедших следом за Дёминым, нужно будет идентифицировать, и у неё есть инструменты для этого через кадровые базы порта, если они имеют отношение к портовой структуре; о том, что ночные встречи в списанном здании являются признаком организации, привыкшей к конспирации, – а значит, организации с опытом и ресурсами, а не случайным сговором нескольких жадных людей; и о том, что Радим рядом с ней сейчас не просто источник информации о магическом подполье, а человек, которому она доверяет своё присутствие в ситуации, которая становится опаснее с каждым новым шагом, – и что это доверие возникло быстро и без её на то особого намерения, что было достаточно необычным для неё, чтобы она это заметила.

Встреча в здании длилась около сорока минут, после чего все трое вышли порознь и разошлись теми же маршрутами. Они с Радимом ещё несколько минут стояли молча, глядя на закрытую дверь административного здания, и Ярина думала о том, что у неё теперь есть дата, время и состав участников встречи, которую никто из них не занёс бы в официальный журнал, – и что это само по себе кое-что значит, но значительно меньше, чем нужно, чтобы сделать хоть что-то, что не обернулось бы немедленно против них.

Молчание первым нарушил Радим.

– Нам нужен тот, который сможет попасть внутрь этого здания. Без шума. Без следов.

– Есть кто-то такой?

– Есть.

Он недовольно усмехнулся.

– И мне очень не хочется к нему идти.

– Кто это?

– Студенец.

Он произнёс это имя с интонацией, в которой уважение и раздражение были смешаны в равных долях.

Глава 9

Глава 9

Студенца искали три дня – не потому что он прятался, а потому что он не имел привычки находиться там, где его ожидали найти, и это, по словам Радима, было фундаментальной чертой его природы, а не намеренным капризом.

– Студенца невозможно назначить на семь вечера у фонтана, – сказал Радим. – Он появляется там, где считает нужным. И тогда, когда считает нужным.

Духи, привязанные к воде, существовали по правилам, которые имели мало общего с человеческим пониманием расписания и местонахождения: Студенец мог быть в бухте, в старом портовом канале, в водопроводных трубах под причалами или в конденсате на стенах ночного склада – везде, где была вода, и нигде конкретно, пока сам не решал явиться в форме, доступной для разговора. Радим объяснил ей это на второй день поисков с той спокойной точностью, с которой объяснял вещи магического мира, – не как нечто удивительное, а как рабочую особенность конкретного существа, примерно так, как Ярина объясняла коллегам особенности работы с конкретным типом грузовых документов: терпеливо, без украшений, с расчётом на то, что слушатель способен принять информацию такой, какая она есть.

Радим знал несколько мест, где контакт был более вероятен, чем в других, и они методично обходили их по вечерам – старый шлюз у северного мола, заброшенный рыбный садок под дощатым пирсом, подвальный уровень пакгауза, где под полом стояла вода уже столько лет, что никто не помнил, было ли когда-нибудь иначе. В первые два вечера ничего не происходило, и Ярина шла домой, ощущая специфическое разочарование человека, привыкшего к тому, что методичность даёт результат, и обнаружившего, что в данном случае методичность была необходимым, но недостаточным условием.

На третий вечер, у шлюза, что-то изменилось в воздухе – не запах и не звук, а что-то труднее определимое, похожее на изменение давления, которое бывает перед грозой, только без грозы, – и Радим, стоявший рядом с ней у ржавых ворот шлюза, негромко произнёс в сторону воды:

– Студенец. Хватит играть. Нам нужна помощь.

Студенец не появился из воды эффектным образом, которого Ярина, возможно, ожидала после трёх дней поисков; он просто оказался рядом с ними, стоящим у парапета шлюза так, будто стоял здесь уже давно и они наконец заметили. Выглядел он как пожилой мужчина в одежде неопределённого возраста и цвета, с лицом, которое было трудно описать сразу после того, как ты от него отводил взгляд, – не потому что оно было невыразительным, а потому что черты его каждый раз складывались чуть иначе, когда смотришь снова, как складки на воде, которые кажутся одинаковыми, но никогда не повторяются точно. У него были руки человека, который много работал физически, и глаза цвета той воды в канале, которая не бывает ни серой, ни зелёной, ни синей, а просто тёмной, как любая вода в пасмурный день, когда нет неба, которое отражать.

Ярина поняла, что смотрит на него дольше, чем прилично, и что это совершенно не беспокоит её собеседника – он, по всей видимости, привык к тому, что на него смотрят именно так: с тем чуть растерянным вниманием человека, пытающегося поместить увиденное в имеющуюся систему категорий и обнаруживающего, что система не предусмотрела для этого места.

Он посмотрел на Радима с тем выражением, которое Ярина мысленно обозначила как «давнее знакомство без особой теплоты», потом перевёл взгляд на неё и некоторое время молчал, разглядывая её с откровенным, бесцеремонным вниманием, которое было бы грубым у человека её возраста, но у существа неопределённо древнего воспринималось просто как факт.

– Снегирёва, – наконец сказал он. – Дочь Михаила.

Не как вопрос, а как опознание, – и у Ярины внутри что-то резко и неприятно сжалось при звуке отцовского имени в устах существа, чьи отношения с её отцом были ей совершенно неизвестны.

– Откуда вы знаете моего отца? – спросила она прямо.

– Знал, – спокойно поправил её Студенец. – И куда лучше, чем ты думаешь.

Она ждала продолжения.

– Михаил Снегирёв знал о магическом подполье Морозовска гораздо больше, чем рассказывал тебе. Именно поэтому он закрывал глаза на некоторые грузы. Не из жадности. Не из страха.

Студенец слегка пожал плечами.

– Такова была договорённость.

Он продолжил так же ровно:

– Тогда схему ещё держали в рамках. Живым товаром не торговали. Потом хозяева сменились. Правила тоже. Договорённость умерла примерно за год до смерти Михаила. Последние месяцы он искал выход. Не нашёл.

Студенец произнёс это без интонационных акцентов, которые означали бы сочувствие или осуждение, – просто последовательность фактов, изложенных существом, у которого не было причин их смягчать. Ярина слушала молча, и лицо её было неподвижным, хотя внутри что-то перестраивалось медленно и необратимо, как перестраивается понимание знакомого текста, когда ты вдруг находишь в нём слой, которого не видел при всех предыдущих прочтениях.

Радим не перебивал и не смотрел на неё, пока Студенец говорил, – и она оценила это позже, уже на обратной дороге, когда успела немного собраться.

Сам разговор со Студенцом, вернувшийся после этого открытия к практической цели их визита, прошёл быстрее, чем Ярина ожидала.

– Поможете нам попасть в старое административное здание? – спросил Радим.

Студенец кивнул.

– Помогу.

Он сразу добавил:

– Но не так, как ты рассчитываешь.

Радим лишь слегка вздохнул.

– Я так и думал.

– Я не открываю замки. Не двигаю вещи. Не устраняю людей. Моей природе это не позволено.

Он посмотрел сначала на одного, потом на другую.

– Но есть путь, которым люди обычно не ходят. Через воду. Под фундаментом. В подвал.

Радим молча кивнул.

– Именно там, – продолжил Студенец, – хранится кое-что интереснее всех разговоров, которые вы сегодня подслушали.

– Что именно? – спросила Ярина.

В уголках губ духа появилось едва заметное подобие улыбки.

– Бумаги.

Он негромко хмыкнул.

– Люди удивительные создания. Всё самое опасное они обязательно записывают. В этом их величайшая сила... и любимая слабость.

На обратном пути они шли вдоль берега, и ветер с бухты был сильнее обычного, и Ярина молчала дольше, чем молчала, как правило. Радим не торопил её и не спрашивал об отце – просто шёл рядом, и в какой-то момент, когда очередной порыв ветра толкнул её в плечо сильнее, чем она ожидала, его рука оказалась у неё на локте – не поддерживающим жестом, а просто рефлекторным движением человека, привыкшего реагировать быстрее, чем успевает подумать, – и она не отстранилась, и они оба это заметили, и оба не сказали об этом ни слова, что само по себе было красноречивее любых слов. Она думала об отце – не с обидой и не с горем, потому что и то и другое потребовало бы времени, которого у неё сейчас не было, – а с тем ощущением, которое бывает, когда понимаешь, что человек, которого ты знал всю жизнь, ты знал не так полно, как ты думал, и что это не делает его хуже, а просто делает его объёмнее, реальнее, чем та фигура, которую ты успел выстроить в памяти за три года после его смерти.

Глава 10

Глава 10

Проникновение в административное здание назначили на ту ночь, когда, по наблюдениям Радима, охрана менялась позже обычного из-за накладки в расписании – мелкая административная небрежность, которую он заметил, проведя у северного мола два вечера подряд и сопоставив время появления машины сменного охранника с журналом движения транспорта на территории порта, который Ярина выгрузила из рабочей системы под предлогом сверки данных.

Студенец встретил их у старого водосброса под причальной стенкой в четверть первого ночи – в том же облике пожилого мужчины в одежде неопределённого цвета, только теперь с выражением существа, готового приступить к делу, которое его не слишком интересует, но которое он обещал выполнить, а обещания, как он дал им понять ещё при первой встрече, были для него вещью более обязывающей, чем для большинства смертных.

Он объяснил маршрут коротко, без лишних слов:

– Пойдёте по старому дренажному каналу. Его проложили ещё при строительстве северного причала. На современных схемах его нет. Люди считают, что его засыпали. Почти не ошибаются. Верхний уровень действительно исчез. Нижний остался. Вода дорогу помнит лучше людей.

Ярина ожидала темноты и тесноты, которых на самом деле не оказалось: пространство под фундаментами было выше, чем можно было предположить снаружи, и освещалось тем самым странным слабым светом, источника которого она не нашла, – не люминесценция и не фосфоресцирование, а что-то органически принадлежащее этому месту, как принадлежит запах или температура. Стены канала были каменными, влажными и холодными на ощупь, с тёмно-зелёным налётом там, где вода шла постоянно, и более светлым, почти белым – там, где она только иногда поднималась до этого уровня, оставляя сухой след, похожий на отметину прилива на скале. Ярина думала, что под Морозовском, пока город жил своей обычной жизнью наверху – кранами, таможней, рыбными складами и деловыми встречами в стеклянных зданиях у набережной, – шла вот эта вода, помнящая маршруты, которые люди давно забыли, и что это было, пожалуй, наиболее точным описанием того, каким был Морозовск на самом деле: двухслойным, где нижний слой существовал по своим законам, не спрашивая разрешения у верхнего.

Студенец шёл впереди, и Ярина отметила, что его шаги не производили звука, тогда как её собственные и шаги Радима отзывались негромким эхом в сырых каменных стенах.

Идти пришлось около десяти минут, прежде чем Студенец остановился у места, где стена была не каменной, а кирпичной – кирпич другого цвета, старше остального, и в нём была заложена низкая дверь, железная, с петлями, проржавевшими настолько, что казалось удивительным, как она вообще держится на месте.

Он посмотрел на них обоих.

– Дальше сами.

Студенец не стал её открывать; он просто остановился, посмотрел на них обоих с тем выражением, которое Ярина уже научилась читать, и сделал шаг назад, растворившись в темноте так плавно и бесследно, что несколько секунд казалось, что он просто отошёл за угол, а не исчез вовсе.

Дверь поддалась усилием, которое потребовало участия Радима, и за ней оказалась лестница наверх – каменные ступени, узкие, без перил, уходящие в темноту, в которой Ярина включила маленький налобный фонарик, заблаговременно купленный именно для этого вечера вместе с перчатками и сменной обувью на плоской подошве, потому что планирование деталей такого рода было её способом справляться с тревогой – подготовить всё, что поддаётся подготовке, и не тратить энергию на то, что не поддаётся.

Лестница вывела их в подвальный уровень административного здания, в коридор с облупленной краской и рядом металлических шкафов вдоль одной стены, и именно здесь Ярина поняла, что имел в виду Студенец под «бумагами»: шкафы были плотно набиты папками – настоящими бумажными папками с тесёмками, каких в нормальном делопроизводстве не держали уже лет двадцать, – и на каждой из них был рукописный индекс, система которого не совпадала ни с одной из стандартных классификаций документооборота, которые она знала.

– Вот это... – тихо выдохнула она.

Радим коротко спросил:

– Узнаёшь?

– Структуру, да. Систему пока нет.

Она открыла первую папку и сразу узнала структуру: не стандартную, но узнаваемую для человека, привыкшего читать финансовые документы с намеренно запутанной архитектурой, – такую, которая выглядит хаосом для проверяющего и читается как таблица для того, кто знает систему обозначений. Кто-то здесь старался: не прятал в темноте, а прятал на виду, в нечитаемом формате, и это говорило об уверенности в том, что случайный человек с правом доступа к зданию не будет знать, как это читать.

Они работали быстро: Ярина открывала папки и фотографировала содержимое телефоном, Радим стоял у лестницы и слушал – в том смысле слушал, который недоступен человеку, потому что означал ощущение чужого присутствия не через звук, а через что-то, чему в языке не было точного слова.

В какой-то момент Ярина тихо сказала:

– Нашла повторяющиеся инициалы. «А.Б.»... и ещё «Х.».

– Покажи.

Она повернула к нему страницу.

– «А.Б.» почти в каждой папке. А «Х.» появляется только возле переводов денег. Ни одного упоминания о рейсах.

Документы оказались именно тем, о чём говорил Студенец, и даже больше: это были финансовые записи схемы за несколько лет, составленные в той системе обозначений, которая была бы непроницаема для случайного взгляда, но для человека, привыкшего читать таможенные документы с намеренно запутанной структурой, раскрывалась достаточно быстро. Числа, маршруты, кодовые обозначения «товара» – и в каждой третьей записи инициалы, которые после нескольких страниц начали складываться в два устойчивых набора: «А.Б.» и «Х.», причём «Х.» появлялся только в записях о поступлении денег на верхнем уровне, никогда – в записях об организации конкретных рейсов. Хозяин, о котором говорила им Велга, присутствовал в документах только как получатель, аккуратно отделённый от операционных деталей схемы, что само по себе говорило о человеке, достаточно опытном, чтобы не оставлять следов там, где они могут быть найдены.

Они успели просмотреть и сфотографировать содержимое двенадцати папок, прежде чем Радим резко поднял руку, и Ярина, уже выработавшая за последние дни рефлекс на этот жест, немедленно выключила фонарик и замерла.

Он едва слышно произнёс:

– Не двигайся.

В темноте она слышала только своё собственное дыхание и ровный отдалённый гул вентиляции где-то наверху – и ничего, что могло бы означать чужое присутствие.

Радим оставался неподвижным ещё секунд двадцать, прежде чем негромко произнести:

– Наверху кто-то есть. И он пришёл не по расписанию смены. И не через главный вход.

Они закрыли шкафы, вернули папки в то положение, в котором нашли, и быстро пошли обратно к лестнице вниз – и Ярина, спускаясь в темноте нащупывая ступени, думала о том, что двенадцать папок из неизвестного общего количества – это много и одновременно мало, и что следующий раз здесь может уже не представиться.