Текст книги "Морской волчонок (с иллюстрациями). Перевод Л. В. Рубинштейн, Н. И. Яньков."

Автор книги: Майн Рид

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 12 страниц) [доступный отрывок для чтения: 6 страниц]

Глава 24. БОЧКА ПРОБУРАВЛЕНА

Я лежал на правом боку, подложив руку под голову, и вдруг почувствовал что-то твердое у себя под боком, какой-то жесткий предмет давил мне на бедро. Приподнявшись и сунув руку в карман штанов, я обнаружил там нож, подаренный мне матросом Уотерсом, который тогда машинально положил в карман и совершенно забыл о подарке.

В моей голове стоял такой туман, что находка ножа лишь вызвала в ней образ славного матроса, который оказался так добр по сравнению с сердитым помощником капитана, и ничего больше. Вынув нож, я положил его рядом, чтобы он не мешал мне, и снова улегся на бок.

Вдруг меня подбросило, как будто я лег на раскаленное железо. – Ведь этим ножом я могу проделать отверстие в бочке и добраться до воды! Мое отчаяние мгновенно сменилось надеждой.

Торопливо пошарив кругом, взял нож. Я не рассмотривал его, когда получил. Теперь я изучал нож тщательно, конечно на ощупь, и постарался, насколько мог, определить его прочность и годность для предстоящей работы.

Это был большой складной нож с ручкой из оленьего рога с одним-единственным лезвием. Такие ножи матросы носят обычно на шее на шнурке, продетом через специальную дырочку в черенке. Лезвие было прямое, с заостренным концом и по форме напоминало бритву. Как и у бритвы, тупая сторона лезвия была на ощупь очень широкая, и это было как нельзя кстати – ведь мне нужен был исключительно крепкий клинок, чтобы провертеть дыру в дубовой клепке.

Инструмент, который я держал в руках, как раз подходил для моей цели – он мог послужить не хуже любого долота. Ручка и лезвие были одинаковой длины, а в раскрытом виде нож имел в длину около тридцати сантиметров.

Этот нож заслужил такое подробное описание. Он заслужил даже большего своими превосходными качествами, ибо только благодаря ему я сейчас жив и могу рассказать о том, какую неоценимую услугу он мне оказал.

Итак, я открыл нож, ощупал лезвие, стараясь с ним освоиться, потом еще несколько раз открыл и закрыл нож, испытывая упругость пружины, и, только после этого, приступил к работе над твердым дубом.

Вас удивляет, что я так медлил? По-вашему, если я так страдал от жажды, мне следовало наброситься на бочку не раздумывая. Да, искушение было велико, но меня никогда нельзя было назвать безрассудным мальчиком, и сейчас, более чем когда бы то ни было, я чувствовал необходимость соблюдать осторожность. Меня подстерегала смерть – ужасная смерть от жажды, если я не доберусь до содержимого бочки. Если с ножом что-нибудь случится – сломается лезвие или притупится острый конец, – я наверняка умру. Поэтому-то я предварительно изучил свое орудие и убедился в его прочности.

Нож вел себя великолепно, и прочный дуб уступал еще более прочной стали прекрасного клинка. Кусочек за кусочком, волокно за волокном дерево отступало перед острым наконечником; стружки я пальцами вынимал из дырки и отбрасывал в сторону.

Я работал, конечно, в темноте, вполне с ней  освоившись, ощущение беспомощности, которое обычно возникает, когда человек оказывается в темноте внезапно, исчезло. У меня, как у слепых, обострилось осязание. Я не страдал от отсутствия света, даже не замечал его отсутствия, как будто свет был и не очень нужен при такой работе.

Плотник с долотом или бондарь со сверлом, сделали бы, конечно, это гораздо быстрее, но я знал, что подвигаюсь вперед. Углубление становилось все глубже и глубже. Клепка не могла быть толще трех сантиметров, значит, я скоро ее продырявлю.

Я бы мог сделать это проворнее, но я боялся слишком надавливать на лезвие, помня старую поговорку: «Тише едешь – дальше будешь», и старался осторожно обращаться с драгоценным инструментом.

Прошло больше часа, по глубине проделанного отверстия я определил, что работа подходит к концу.

У меня дрожали руки, сердце стучало в груди. Я очень сильно волновался. В голову приходили тревожные мысли, меня томило ужасное сомнение: Господи, а что, если там не вода? ? А вдруг в бочке ром, бренди, или вино! Я знал, что все эти напитки могут утолить палящую жажду, только на мгновение, а потом жажда разгорится еще сильнее. О, если там какой-нибудь спиртной напиток – я пропал! Тогда прощай последняя надежда, мне останется только умереть, как часто умирают люди, – в безумии опьянения!

Влага уже просачивалась через дерево. Я медлил сделать последнее усилие – боялся результатов. Но колебался недолго, меня подгоняли мучения жажды. Надавил, и последние волокна уступили. Из бочки брызнула холодная упругая струя. Она омочила руку с ножом, забравшись далеко в рукав. В следующе мгновение я приник губами к отверстию и стал с наслаждением глотать – не спиртной напиток, не вино… нет, воду, холодную, вкусную, как из родника!

Глава 25. ЗАТЫЧКА

О, как я пил эту чудесную воду! Мне казалось, что никогда не напьюсь. И напился я не сразу – первые жадные глотки не утолили жажды – вернее, утолили только на время. Мне хотелось еще и еще, и я снова, и снова ловил губами бьющую из отверстия струю. Пил и пил, пока желание глотать воду не исчезло, и жажда не исчезла, словно ее вовсе и не было.

Даже самое яркое воображение не способно представить мучения жажды! Нужно испытать их самому, чтобы судить о них. Вы можете судить о жестокости этих страданий по тому, что люди, которых мучит жажда, ничем не брезгуют, чтобы утолить ее. Но как только это удается, она исчезает, как сон. Жажда – наиболее легко исцелимое страдание.

В промежутках, прекращая пить, я затыкал дырку указательным пальцем, чтобы не тратить драгоценную влагу напрасно. Но напившись, стал правой рукой (палец левой руки был в отверстии) разыскивать какой-нибудь кусок палки, чтобы сделать из нее затычку. Обшарив все кругом, не смог найти ничего. Что делать? Немного подумав, я нашел решение. Вытащив палец из отверстия, стараясь действовать быстро, я отрезал ножом порядочный лоскут от полы своей куртки и, скутив его  затолкал в дыру. – Это временно. Нужно придумать что-нибудь получше.

Но думать в этом направлении мне помешали мысли о еде. Мой небольшой запас пищи съеден. Два сухаря и горсть крошек сыра – вот все, что осталось. Я смогу поесть еще раз – это будет не очень сытный обед. А что потом? Да, от жажды я не умру, но сколько я смогу протянуть без еды?

Бодрость покинула меня, и о том, что нужно сделать пробку для отверстия в бочке, я уже не думал. Мне казалось, что меня ждет неминуемая смерть от голода. Я впал в отчаяние. К чему я избежал смерти от жажды? Для того, чтобы продлить мучения? Чтобы умереть голодной смертью от истощения? У меня нет иного выхода – разве что смерть от собственной руки. У меня для этого есть нож. Я был воспитан почти как язычник: тогда я даже не знал, что самоубийство – это великий грех. Меня занимало только одно: какой из двух способов умереть окажется наименее болезненным. Я раздумывал о смерти со спокойствием, которое меня самого удивляло.

Я долго сидел – хладнокровно и спокойно – погруженный в эти странные мысли.

Добро и зло различаются человеком инстинктивно. Что-то внутри подсказывало мне, что было бы неправильно отнимать жизнь, данную Богом, даже если этот поступок мог бы спасти меня от затяжных мучений.

Эта мысль восторжествовала, и, собрав все свое мужество, я решил ждать смерти, какое бы время ни было угодно Богу, чтобы положить конец моим страданиям.

Глава 26. ЯЩИК С ГАЛЕТАМИ

Итак, я твердо решил, что не стану накладывать на себя руки. Я решил жить столько, сколько будет возможно. Хотя двумя сухарями нельзя насытиться и съев сразу, я решил разделить их на четыре части, а промежутки между едой увеличить, чтобы насколько возможно дольше обходиться без пищи.

Желание продлить свое существование росло во мне с той минуты, как я избавился от мук жажды, и сейчас стало особенно сильным. У меня было какое-то предчувствие, что я выживу, что не погибну от голода, и это предчувствие, хотя и очень слабое, возникавшее лишь время от времени, все же поддерживало во мне искорку надежды.

Затрудняюсь объяснить, как могла возникнуть надежда при таком безвыходном положении. Но ведь, несколько часов назад возможность добыть воду тоже представлялась безнадежной, но Провидение протянуло мне свою руку, – и появилась  вода. А ведь какое у меня тогда было отчаяние, – я всерьез думал, как бы покончить с собой поскорее. Нет, мне опять придет на помощь Провидение, и я спасусь, выйду из этой страшной тюрьмы.

Я съел полсухаря и запил его водой, потому что мне опять захотелось пить, хотя сильной жажды не было. Заткнув дыру в бочке, снова уселся на пол. Делать ничего не хотелось. Не было видно способа, хоть как то изменить положение. Что можно было предпринять? Оставалось надеяться лишь на какой-нибудь счастливый случай. Но я не представлял себе, что может мне помочь сохранить жизнь.

Трудно было переносить эти долгие часы мрака и тишины. Только иногда шевелилось во мне предчувствие, о котором я говорил раньше, но все остальное время я находился в мрачном состоянии.

Вероятно, прошло часов двенадцать, прежде чем я съел вторую порцию сухарей. Я сопротивлялся сколько мог, но вынужден был отступить перед голодом. Крошечный кусочек сухаря не насытил меня. Он только сделал мой аппетит еще более острым и настойчивым. Я выпил много воды, но влага, наполнившая желудок, не могла утолить голод.

Часов через шесть я опять поел – еще полсухаря. Больше не мог терпеть, но, проглотив крошечную порцию, даже не почувствовал, что ел. Я был голоден, как и прежде!

Следующий перерыв занял что-то около трех часов. Мужественное решение растянуть четыре порции на несколько дней оказалось бессмысленным. Дня не прошло, а все сухари исчезли.

Что же дальше? Что съесть? Я подумал о своих башмаках. Я читал о людях, которые поддерживали себя тем, что жевали сапоги, пояса, гетры, сумки и седла, – одним словом, все, что делается из кожи. Кожа – органическое вещество и даже после дубления сохраняет в себе небольшое количество питательных элементов. Поэтому я и подумал о башмаках.

Я наклонился, чтобы развязать их, но в этот момент что-то холодное ударило меня по затылку. Это была струя воды. Тряпку вышибло из дыры – из бочки текла вода и лилась мне на шею. Неожиданное холодное прикосновение к коже заставило меня подскочить в изумлении.

Конечно, я перестал удивляться, когда сообразил, в чем дело.

Я заткнул отверстие пальцем, пошарил кругом, нашел тряпку и снова заткнул бочку.

Это повторялось не раз, и пропало много воды зря. Тряпка промокла и легко поддавалась напору воды. Если  засну, большая часть воды утечет. Надо найти затычку получше.

С этой мыслью я приступил к работе. С помощью ножа попытался отщепить заготовку для пробки от шпангоута, но крепкий крашеный дуб был очень тверд, и я долго не мог отделить достаточно большой кусок дерева. Тут мне пришло в голову взяться за ящик, сколоченный из обыкновенных еловых досок. От него легче отделить кусок, чем от твердого дуба, и, кроме того, мягкое еловое дерево гораздо больше годится для затычек, чем дуб.

Я стал ощупывать ящик в поисках места, где лучше всего приступить к делу. Одна из его досок вверху несколько отходила от остальных. Я подсунул под нее лезвие ножа и, действуя как рычагом, начал осторожно ее отжимать, доска отошла настолько, что образовалась щель, в которую можно было просунуть пальцы. Вероятно, в момент погрузки гвозди были вырваны от толчков и ударов. Во всяком случае, доска держалась слабо.

Я вынул лезвие, спрятал нож в карман. Засунул пальцы рук в щель с обеих сторон доски, ухватился покрепче и дернул изо всех сил.

Затрещали гвозди, доска оторвалась. Что-то твердое посыпалось из ящика и со стуком падало на пол.

Интересно, что это такое? Я поднял два одинаковой формы и размера предмета. И не смог удержаться от радостного крика.

Я уже говорил, что осязание у меня обострилось, как у слепого, но и без этого нельзя было ошибиться, что это за два плоских круглых предмета у меня в руках. Это были галеты!

Глава 27. БОЧОНОК С БРЕНДИ

Да, это были галеты величиной с блюдце и толщиной полтора-два сантиметра – гладкие, круглые, темно-коричневого цвета. Я так уверенно говорю о цвете, потому что вкус у них был «матросских» галет, а не «капитанских» белых, которые, по-моему, не так вкусны и полезны.

До чего вкусными показались они мне! Какая чудесная еда! Сколько я их съел пока насытился не знаю, не считал. Конечно, я запивал их, неоднократно приникая к бочке с водой.

За всю жизнь не помню более вкусной еды, чем эти галеты с водой. Дело было не только в немалом удовольствии от наполнения голодного желудка – хотя и это само по себе дело немаловажное, но и в приятном осознании того, что, вне всякого сомнения, это вновь вмешалась рука Провидения, – и жизнь, с которой я совсем уж собирался расстаться, вновь была спасена ею. С таким количеством провизии можно жить, несмотря на мрак заточения, недели и месяцы, пока путешествие не закончится, и трюм не освободят от груза.

Драгоценные галеты пересыпались у меня под пальцами и, ударяясь друг о друга, постукивали, как кастаньеты. Этот стук был для меня музыкой. Я погружал руки глубоко в ящик и с удовольствием перебирал пальцами его содержимое, как скряга, перебирающий золотые монеты. Казалось, я никогда не устану рыться в галетах, определять на ощупь, насколько они толсты и велики, вынимать их из ящика и класть обратно, перемешивать их так и этак. Я играл ими, как ребенок играет барабаном, мячиком, волчком и цветными шариками, перекатывая их из стороны в сторону. Много времени прошло, пока эта детская игра мне надоела, пока не улеглось волнение, вызванное столь радостным открытием, и я вновь смог действовать и рассуждать спокойно.

Трудно описать, что испытывает человек, внезапно вырванный из объятий смерти. Избежать опасности – совсем другое дело, потому что при опасности всегда существует хотя бы маленькая надежда на благополучный исход. Но когда, смерть казалась неизбежной, а этого не случилось, – резкий переход от отчаяния к радости, это такое сильное чувство, что иногда люди его не выдерживают – умирают или сходят с ума.

Но я не умер, не сошел с ума, хотя, глядя со стороны на мое поведение, после того как был вскрыт ящик с галетами, можно было предположить, что я сумасшедший.

Когда я пришел в себя, то обнаружил, что вода бьет из бочки сильной струей. Отверстие оказалось открытым. О ужас! Как так получилось? Неужели я не заткнул отверстие тряпкой, когда последний раз пил? Господи, сколько воды пропало зря!

Еще недавно такое происшествие не так сильно бы меня расстроило. Ведь воды по-всякому хватило бы на то недолгое время, пока я умирал бы от голода. Но теперь дело другое. – Возможно, мне придется пить из этой бочки несколько месяцев, оставаясь замурованным. Каждая капля жидкости будет дорога. Если случится, что вода иссякнет до того, как корабль войдет в порт, то мне снова будет угрожать смерть от жажды. Понятно, почему я так испугался, увидев, что вода вытекает. Я моментально заткнул отверстие пальцем, затем тряпкой. Потом снова взялся за изготовление настоящей деревянной втулки.

Без особого труда я отколол от ящика подходящую щепку. Мягкий материал поддался острому лезвию моего ножа и скоро превратился в коническую втулку, которая точно подошла к отверстию.

Славный моряк! Как я благословлял тебя за твой подарок!

Но сколько воды осталось, на каком она уровне? Я стучал по бочке ножом, думая определить это по звуку. Но потрескивание шпангоутов и шум волн сильно мешали мне. Звук был гулкий, а это означало большую потерю. Такое предположение было далеко не из приятных. Чувство тревоги все росло. Оставалось надеяться, что лишь за очень большой промежуток времени при такой тоненькой струе могло уйти много воды. Я тщетно старался припомнить, когда в последний раз пил, но напрасно.

Долго я раздумывал, каким образом можно определить уровень оставшейся в бочке воды. Будь у меня хоть какой-нибудь шланг, я бы прижал его один конец к отверстию, а второй конец загнул бы вверх, и уровень, при котором вода перестала бы течь из этого конца, и был бы уровнем воды в бочке, – по «закону сообщающихся сосудов». Но шланга нет и как быть? Да очень просто! Как не пришло мне это в голову раньше?  Проделую другую дыру повыше, потом еще одну… и так далее, пока вода не перестанет течь. Самая верхняя дыра покажет мне уровень жидкости, остальные же я заткну пробками.

Конечно, предстояло основательно поработать, но это даже хорошо, – не буду тосковать, сидя без дела в темноте. Я уже собирался приступить к работе, когда мне пришло в голову сделать сначала отверстие в другой бочке, стоявшей в конце моей крошечной каморки. Если и вторая тоже окажется с водой, можно успокоиться – двух таких бочек хватит на самое длительное путешествие.

Без промедления я подполз ко второй бочке и стал выполнять отверстие в ее торце. Особого волнения, как раньше, не было, потому что жизнь моя не так уж зависела от результата этой работы. И все же я был сильно разочарован, когда чистейшее бренди, а не вода брызнула из проделанного отверстия, – пришлось его наглухо закупорить.

Снова я вернулся к первой бочке. Теперь мне больше, чем когда-либо, хотелось выяснить, сколько в ней воды, потому что от этого зависело мое дальнейшее существование. И я приступил к работе.

Мне пришлось проделать в клепках бочки четыре отверстия и лишь из последнего, расположенного почти на самом верху, не полилась вода. Значит, бочка наполнена больше чем на три четверти высоты. Слава Богу! Этого хватит на несколько месяцев.

Вполне удовлетворенный этим результатом, я уселся и съел галету с таким удовольствием, словно ел черепаховый суп и оленье жаркое за столом у лорд-мэра.

Глава 28.
ПЕРЕХОЖУ НА СТРОГИЙ РАЦИОН

Перспектива просидеть шесть месяцев взаперти при других обстоятельствах вызвала бы ужас, но после избавления от перспективы мучительной смерти, казавшейся неизбежной, это казалось пустяком. Я решил терпеливо перенести свое долгое заключение.

Шесть месяцев в мрачной тюрьме, шесть месяцев – никак не меньше! Вряд ли меня освободят раньше, чем через полгода. Это долгий срок даже для пленного или преступника, – в светлой камере с постелью и очагом, когда ежедневно слышны звуки человеческих голосов. Даже при всех этих условиях находиться взаперти шесть месяцев – тяжелое испытание!

Насколько же мучительнее мое заключение – в узкой норе, где я не могу ни стоять в полный рост, ни лежать вытянувшись, где нет ни огня, ни света. Приходится валяться на жестких дубовых досках, питаться самой простой пищей – хлебом и водой! Где я дышу зловонным воздухом (не надо забывать об отходах человеческой жизнедеятельности, хорошо что нашлась подходящая дыра в настиле у борта рядом с бочкой бренди), не слышу ничего, кроме беспрестанного поскрипывания шпангоутов и монотонного плеска океанской волны. Шесть месяцев такого существования не могли, конечно, быть радостной перспективой.

Но сейчас я об этом особенно не думал, – был так рад избавлению от смерти, что просто радовался и такой жизни. Несомненно, эта радость должна была вскоре от такого существования несколько поуменьшиться, но пока я был сама радость и уверенность.

Нужно измерить запасы пищи и воды, чтобы определить, хватит ли их до конца путешествия. Надо сделать это безотлагательно. Ведь шесть месяцев – это долгий срок: почти двести дней. Очень долгий срок! Нужно определить, сколько мне можно съедать и выпивать в день.

Когда я вспоминаю теперь все эти события, я поражаюсь, насколько благоразумен я был в столь раннем возрасте. Удивительно, как осторожно и предусмотрительно может вести себя даже ребенок, когда его поступками руководит инстинкт самосохранения.

И я приступил к расчетам. Начал с галет. Судя по их величине, мне достаточно было двух штук в день, хотя, конечно, от этого не растолстеешь. Даже одной в день хватит, чтобы поддерживать жизнь.

Скоро я узнал и точное количество галет.   Зная внутренние размеры ящика, я мог бы подсчитать галеты, не вынимая их оттуда. Этим я и занялся, ради развлечения и с целью убить время. Ящик был поставлен на торец. Его внутренние размеры, по моим прикидкам, были следующими:

Длина (сейчас она стала высотой) – чуть меньше девяноста сантиметров. Ширина – шестьдесят сантиметров. А глубина – около тридцати.

Все эти цифры я получил, прикладывая галету, используя ее как мерительный инструмент. Размеры самой галеты я определил, приблизительно, на ощупь, – приял ее диаметр за пятнадцать сантиметров, а толщину за два.

Когда ящик заполняли, он лежал, и слой галет на его дне состоял из четырех рядов (4 умножить на 15 равняется 60 см. – ширина ящика) по шесть штук в каждом ряду (6 х 15 =  90 см. – длина). То есть в одном слое – 24 галеты. И таких слоев по высоте должно было быть пятнадцать (15 х 2 = 30 см. – глубина ящика).

 Таким образом, в ящике должно было находиться где-то триста шестьдесят галет (24 х 15 = 360) или тридцать дюжин.

Учитесь считать в уме, тренируйте свою голову, это не так трудно как кажется. У меня не было ни бумаги, ни карандаша, ни света и я считал таким образом: умножил сначала 24 х 10 = 240, затем 24 х 5 = 120 и 240 + 120 = 360. Как видите, все очень просто.

Решил проверить и изменил порядок расчета, – считать оказалось еще легче:

Четыре галеты по ширине ящика в пятнадцать слоев – 4 х 15 = 60, и таких рядов по длине шесть – 60 х 6 = 360.

Но, в сущности, перебрать галеты поштучно было для меня не работой, а развлечением. Я вынул их из ящика и разложил дюжинами. Там действительно оказалось тридцать дюжин, но восьми штук не хватало. Однако я легко догадался, куда делись эти восемь штук.  Я их съел. Значит, осталось ровно триста пятьдесят две. Считая по две штуки в день, этого хватит на сто семьдесят шесть дней. Это меньше, чем шесть месяцев, тем более я не был уверен, что мы не проплаваем больше шести месяцев (мало ли – штили в тропических широтах, шторма у мыса Горн), и поэтому пришел к выводу, что надо перейти на сокращенный рацион и съедать меньше двух галет в день.

А что, если за этим ящиком стоит еще один ящик с галетами? Это позволило бы мне провизию не экономить. Что, если так? Почему бы и нет? Вполне может быть! Хотя при погрузке судна считаются не с видом товаров, но исключительно с удобством размещения, а потому самые разнородные предметы оказываются рядом благодаря размерам и форме тары. Я знал об этом, но отчего не предположить, что два совершенно одинаковых ящика галет стоят рядом?

Нужно узнать, что находится за ящиком, – это вполне выполнимо. Доска, которую я оторвал, составляла половину крышки, и через образовавшуюся дыру легко можно было рукой с ножом дотянуться до днища ящика и проделать в нем отверстие.

Мягкое дерево легко уступало клинку, но, поработав немного, я сообразил, что следует действовать совсем по-другому. Дело в том, что доски днища тоже слабо держались на гвоздях. Несколькими ударами молотка можно было вышибить их без труда. У меня не было молотка, но я заменил его не менее крепким орудием – каблуками. Повернувшись спиной вверх, я оперся руками о шпангоут, и нанес такую сильную серию ударов ногой по днищу, что доска отошла, но уперлась во что-то позади, при этом гвозди еще не совсем вышли из дерева и она на них повисла. Используя доску от крышки ящика в качестве рычага, мне удалось согнуть гвозди и отвести доску днища в сторону.

Действительно, там оказался точно такой же по ширине и высоте ящик, до него было сантиметра четыре, может пять. Осталось проделать в нем небольшое отверстие. – Но увы! Надежда найти галеты разлетелась, как дым. – В нем лежала какая-то шерстяная ткань – не то сукно, не то одеяла, – притом так плотно упакованная, что твердостью напоминала кусок дерева. Что ж придется довольствоваться тем, что у меня было. Да, рацион будет скудный.