Текст книги "Белые выдры детства (ЛП)"

Автор книги: Майкл Бишоп

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 5 страниц)

– Понимаю, – ответил я и, взявшись за поручни на балконе, посмотрел через весь зал в огромное окно, в котором море прижималось к стеклу, словно женщина к своему любовнику. Кристалльная двусмысленность.

– На пороге века Безмятежный приказал мне сделать несколько экспериментальных операций с кадаврами. Для меня это была простая работа, позволявшая не находиться долго вне дома. Но два года назад, может чуть больше, он потребовал, чтобы я создал диковинных существ лично для него из обычных человеческих созданий, и чтобы эти существа были меньше человека. Я использовал в качестве опытных образцов животных – живых и вымерших. – Прендик указал на дверь, расположенную в нескольких метрах ниже того уровня, на котором мы стояли. – Там один из представителей проточеловека – из очень далёкой эры, предшествовавшей эпохе Холокоста. В книгах его называют Homo Habilis. Думаю, я всё с ним сделал очень хорошо – по крайней мере, отталкиваясь от его анатомии.

Прендик подошёл ко мне.

– Конечно, эта работа была куда труднее, чем с кадаврами. Наварх поставил мне крайние сроки. И теперь мне уже приходилось надолго покидать Фруктовый Сад. После изнасилования Марины он передал мне старика, который был твоим другом и который стал исходным материалом для создания морской выдры, только что тобой виденной. Это Безмятежный сказал, что он хочет получить морскую выдру. Он подчеркнул, что хочет именно белую. Но этот старик был такой старый, так что он, считай что и умер, пока я работал над ним …

Я крепче ухватился за перила и наклонил голову вниз.

Прендик, сочувствуя, обнял меня за плечи и, наклонившись, прошептал мне в ухо так, что я почувствовал его дыхание:

– Не расстраивайся Марк, То, что я сделал с твоим другом, – совсем не уникальная вещь. – Он похлопал по моему плечу. – У меня есть план.

Я посмотрел в безмолвно ликующие глаза отца моей умершей жены.

– Понимашь ли, – сказал он, – я могу проделать эту же самую вещь и с Безмятежным, могу сделать это с Навархом.

Давно, в очень старой книге я прочитал о человеке, который пытался превращать животных в людей с помощью вивисекции. Это было противовположное тому, о чём сказал отец Марины. И хотя сказанное им было более отвратительным, чем «превращение в человека» немых зверей, оно ялялось и более простой задачей. Кроме того, жестоко рациональный доктор Моро потерпел неудачу потому, что он не смог привить своим грубым созданиям человеческий интеллект, а смутное свойство «человеческой души» со временем исчезало. Прендик же преуспел, выполняя волю Наварха, как раз потому, что легче ломать, чем строить, легче разрушать, чем созидать.

Хуэрта (разве можно забыть его глаза) был животным существом во всех отношениях. Человеческое существо изымалось из него с каждым взмахом скальпеля Прендика, с каждым удалением кусочков мозговой ткани, с каждым жестоким отрезанием рук и ног. Моя ярость росла, моё сердце переполняло чувство отмщения. Я понял, чего я хочу, – я хочу сделать абсолютно то же самое с Безмятежным – превратить его в животное, которым он по сути и был.

Понимание того, что Прендик воспринимает мир глазами безумца, позволило мне воспользоваться его идеями. Мы оба были безумцами. Я черпал энергию из его безумия, словно был энергетическим вампиром. Его план воспринимался не более гениальным, чем простое антимикробное средство от простуды, но мы стремились к этому средству со всем безумным рвением, с каким только могли, и это наше безумие помогло этому плану сработать.

Через два месяца после смерти Марины при родах мы претворили в жизнь свой неуклюжий стратегический замысел. Ровно через два месяца – день в день. Первый бурный октябрьский ливень обрушился на улицы перед Дворцом Наварха. Он размывал терракотовые дома и заставлял море вспениваться у причалов под напором октябрьского потопа. Именно такого утра мы и ждали с Прендиком.

Мы выехали из Фруктового Сада на электромобиле Прендика и приехали к Дворцу приблизительно за час до наступления тусклого осеннего рассвета. Никто, кроме нас двоих, не был осведомлён о наших планах. Так как увидев меня, Безмятежный наверняка заподозрит злодеяние, я остался в душной, запотевшей кабине автомобиля, а Прендик, взбежав по казавшимися лакированными степенькам, вошёл в главное административное здание. Я осмотрелся, готовый немедленно спрятаться, если появятся жандармы в пончо. Никто из охранников не вышел проверить транспортное средство Прендика, и это было очень хорошо для нас. Если бы они обнаружили электромобиль Прендика в самом начале нашей затеи, я бы не посмел так свободно вылезти из укрытия и сесть за руль. Я подвёл машину к навесу между Дворцом и восточной стеной «императорских» конюшен. Шёл столь нужный нам дождь, и выбора у меня не было.

Горькие очистительные дожди невероятной силы словно сговорились с нами против Наварха, и были крайне уместны. Разве один из моих предков не омыл своё запятнанное тело в таких вот льющихся потоках и не получил эту фамилию Рейнз (с английского – дожди).

Всё, что от меня требовалось, – это ждать. Прендик знал, где мне следует находиться. Я расположился на заднем месте электромобиля, которое фактически было багажным отделением, и укрылся тяжёлым покрывалом. Сразу же взмокнув от пота, я прислушивался к шуму внешнего мира.

Через какое-то время Прендик планировал отправиться в этот дождь в поездку с Безмятежным и неизменной его вооружённой охраной – Молиньером, любимчиком Наварха, и жандармами. Поводом для осуществления такой поездки в сильный дождь послужит сообщение Прендика о неподдельном чуде вивисекции, которое он получил в Больничном доме. В течение нескольких недель Безмятежный настойчиво интересовался у моего сумасшедшего друга, как там дела с Хуэртом, но Ивз только отмахивался от него неуклюжими отговорками – специально, чтобы мы дождались начала сезона дождей.

И час настал. Никогда, ни при каких условиях Наварх бы и думать не стал, чтобы поехать куда-нибудь в Принесённом Ветром на ином транспортном средстве, нежели не в своей открытой карете, запряжённой четырьмя одинаковыми першеронами. Но подобно многим другим людям, для которых человеческие жизни ничего не значат, он не мог позволить, чтобы его ценные животные страдали. Значит, предположили мы, в это суровое октябрьское утро Безмятежный ни за что не поедет на своих вышколенных лошадях. И мы предположили правильно.

Я услышал шаги на плитах дорожки. Дверь электромобиля открылась, резко усилив громкость звуков дождя и впустив порыв ветра, приподнявшего край моего покрывала. Затем дверка захлопнулась, и в моём укрытии вновь воцарилась удушливая влажность. Присев под покрывалом, я ждал, что скажет Прендик.

Наконец, он проговорил:

– Он собирается поехать с нами, Марк-Крайер – точнее, со мной одним, как он думает. Я еду к входу во Дворец, чтобы подобрать его.

Я ничего не ответил. Двигаясь сквозь дождь, электромобиль мягко шелестел шинами по лужам.

– Ты слышал меня? – спросил Прендик. – Очень может быть, что его личная охрана последует за нами на другом автомобиле. Ну, или верхом на лошадях. А их лошади – это не его изнеженные першероны. Ты слышишь меня?

– Да, – сказал я. – Меня просто заинтересовало, как пахнет Безмятежный, когда он мокрый. Никогда не задумывался об этом?

– Нет. А почему я должен задумываться о чём-то таком?

Я ничего не сказал ему на это. Шины машины скользили по лужам у Дворца. Затем тихий вой аккумуляторов стих, и мы остановились.

Послышались голоса и звук шагов. Дверь возле Прендика с грохотом раскрылась, а затем также громко захлопнулась с резким звуком «тцвамп»! Мы медленно покатили. Даже под скрывающим меня покрывалом я почувствовал, как другое тело устраивается с удобством на узком сиденьи нашего электромобиля – и это тело было очень немалых размеров.

Снова усилился треск дождя, и сквозь него донёсся громкий вскрик Прендика, который из окошка автомобиля кому-то прокричал:

– Чёрт возьми, нет, я не пущу вас сюда, вы и так уже все мокрые – и плащи и бриджи. И эта штуковина не для перевозки армейских подразделений и не для …

Его прервал чей-то невнятный ответ.

Затем я услышал голос Наварха (впервые с тех пор, как он сказал мне: «Я больше никогда ни о чём не попрошу вас, Марк-Крайер»). Теперь он наклонился над Прендиком и кричал, без всяких сомнений на несчастного жандарма, стоявшего под дождём. Его голос звучал и раздражённо и властно.

– Следуйте за нами, Молиньер. Вместе с остальными охранниками залезьте в другой чёртов драндулет, и следуйте за нами максимально близко. На доктора Прендика можно положиться – он в безопасности довезёт меня до Больничного Дома!

Молиньер или кто-то ещё проговорил что-то неразборчивое. Окошко захлопнулось, и я подумал на мгновение о Молиньере. Он был ещё статным в свои почти пятьдесят, но с рудиментарными жаберными щелями – не функционирующими, конечно, – сразу за челюстью в верхней части шеи. Я хорошо узнал его в свой финальный период службы на благо Принесённого Ветром. Для убийцы он был довольно дружелюбным парнем. Мы работали вместе и ни разу не высказали по отношению друг к другу ни ревности, ни претензии.

Затем шины снова стали шлёпать по воде, а двигатель завыл, словно рой комаров летом. Дождь барабанил по стеклопластиковому корпусу автомобиля с ужасным стуком, ритм и интенсивность которого менялись с каждой минутой. Я ждал. Я должен был терпеть гнетущую сырость моего скрытого убежища.

Когда Прендик стал говорить фразу: – Ваши охранники сегодня не были добросовестными, Наварх, – я выбрался наружу и приставил дуло пистолета к основанию черепа Осторожного Безмятежного. Это был пистолет Марины.

– Если ты двинешься с места, – проговорил я, – без всякого колебания я позволю этой штуковине выбить наружу образец твоего серого вещества.

Наступила мгновенная тишина. После этого Безмятежный отозвался:

– Это может быть только Марк-Крайер Рейнз, доктор Прендик. Какой скверный день он выбрал для того, чтобы прогуляться.

– Заткнись, – сказал я и вдавил ствол пистолета поглубже в основание его черепа. Я наслаждался моментом: грубый язык, рукоятка пистолета в моих пальцах, заговорщицкий мрачный дождь и возвышенное безумие. Безмятежный заткнулся.

Прендик бешено гнал машину вниз по улицам – камни летели из-под её колёс во все стороны. Мы добрались до Больничного Дома за очень короткое время. Небольшое количество лодок без мачт стояло на якоре у причала. Несколько рыбаков сгрудились на той или иной лодке, кивали головами и махали руками, словно были полубогами, пытающими успокоить море. За исключением нескольких детей, с которыми мы столкнулись у Дворца Наварха, больше никто не рискнул в такую погоду выйти на улицу.

Мы остановились у края большой площадки, на которой, казалось, больница плавала на воде.

Прендик вышел из машины, обошёл её, но как только он приблизился к дверце со стороны Наварха, Безмятежный резко распахнул её и сбил Прендика с ног, после чего стремительно метнул своё мускулистое тело в проливной дождь. Я тут же выскочил следом за ним с заднего сиденья, при этом ударившись бедром обо что-то.

Дождь хлестал мне в лицо, но я выстрелил Наварху в икру, а потом ещё раз в ягодицы. Полы его королевских одеяний взметнулись, словно крылья ската, и он упал, перекатившись на живот. Дождевые ручьи подобно маленьким жидким иглам пригвождали его к бетону.

Прендик мгновенно вскочил на ноги, и мы вдвоём поставили Безмятежного в вертикальное положение и повели к ближайшему входу в здание.

И вошли в него.

Прендик достал ключи, и мы попали в лифт, который опустил нас в находящийся под водой операционный зал театра хирургии. В закрытой кабинке лифта, держа истекавшего кровью Безмятежного, я почувствовал, что он пахнет, как мокрая псина.

Я сильно разозлился. Зачем мы доставили Безмятежного в изолированную зону вивисекции, куда доступ был разрешён только Прендику? Мы легко и быстро могли закончить дело: я бы выстрелом в упор в голову застрелил ублюдка и этим прекратил бы восемь лет своих бесполезных страданий. Но мы спустились на самое дно здания – оказались на полу операционного зала.

Прибытие Молиньера с жандармами не заставило себя ждать. По внутренней телевизионной сети мы наблюдали, как они вошли в Больничный Дом. Прендик поднялся по лестнице к ним и рассказал замечательную историю, которую он придумал две недели назад специально на случай возникновения критической ситуации. У Наварха внезапно на руках и в боку открылись стигматы, то есть сверхъестественные кровоточащие раны, и появилась непредвиденная слабость. Такие вещи с верховными лидерами таинственным образом случались во все известные периоды человеческой истории. Из-за этого появления стигмат, продолжил Прендик, он поместил Наварха в личной комнате на одном из нижних уровней Больничного Дома, в которой Безмятежный отдыхает сейчас в полном комфорте.

Будучи очень внимательным, Молиньер заметил следы крови на площадке у входа в Больничный Дом и в верхнем коридоре у вестибюля. Он не поверил отцу Марины на слово. Поэтому Прендик спустился ко мне вниз и помог подготовить те доказательства, которые Молиньер потребовал. Только когда я, нацелив пистолет на Наварха, заставил того по больничному интеркому сообщить охране характер своих травм, степень потери крови и тот факт, что ему необходимо остаться с нами на три-четыре дня – только тогда жандармы приняли эту ложь за чистую монету. Молиньер вместе с другими охранниками ушёл.

Мы ввели Наварху наркотики. Он лежал без сознания на животе на одном из металлических операционных столов, а мы сидели на табуретках и разговаривали, словно два студента-медика, над его неподвижным телом. Мы раздели его, и поросшее тонким волосом тело очаровало нас. Нестареющий и ранее непобедимый, он обладал животной энергией ягуара. Раны от пуль в икре и ягодице ранили моё сердце. Они были кровавыми оскорблениями для идеального телосложения. Но видя сейчас его обнажённым, я возненавидел Осторожного Безмятежного ещё сильнее, чем после изнасилования Марины, или её беременности, или её сверхчеловеческих усилий. Звериные существа дремали в чреслах Наварха.

– Итак, что мы будем с ним делать? – спросил Прендик. – В какое существо будем его превращать? Теперь, когда я удалил из него пули?

Повернувшись к огромному окну в холле, я посмотрел на удивительно спокойную воду за ним. Только еле уловимые волны стучали в окно – волнения неведомой силы и ненаписанных стихов.

– Ну, Марк, и что ты хочешь с ним сделать? – Прендик вернулся в моё поле зрения, его безумные глаза сфокусировались на мне. Они были непроницаемы и смотрели с тупым ожиданием.

– Я хочу, чтобы ты превратил его в акулу, – сказал я. – Я хочу, чтобы ты дал ему акулье безволосое тело и грубый тупой нос этой рыбины. Это всё, что я хочу с ним сделать.

Его безумные сверкающие глаза смотрели на меня. Без малейшего проблеска возмущения они согласились с моим иррациональным предложением.

Итак, мы начали.

Никто не знал достоверно, что случилось с Навархом, хотя Молиньер заявлял, что доктор Прендик убедительно уверял его, что Безмятежный всё ещё жив. Это категоричное утверждение прозвучало на второй день пленения Наварха, и Прендик, действуя не по строгому плану, а в соответствии с интуицией своего безумия, просто ответил, что он не мог предоставить очевидных доказательств этого соображения, так как в пароксизме ночного духовного экстаза Наварх возвёл очи к небу и умер! По какой-то причине Прендик решил приукрасить этот маловероятный «официальный рапорт» сообщением о том, что экстаз Наварха последовал сразу за тем, как он увидел новое чудо вивисекции – Человека-Выдру.

И хотя информация о «смерти» Безмятежного не сообщалась широкой публике, рапорт Прендика получили все члены Совета Наварха, в том числе и бывшие, включая меня. И все поверили. Этот странный рассказ о смерти нашего лидера содержал такую драму, что в неё нельзя было не поверить. Неужели многочисленные грехи Осторожного Безмятежного, наконец, довели его до конца – до фатального неизбежного финала жизни. Если так, то наказание было справедливым.

Мне пришлось посмеяться над конспираторской фантазией моего сообщника и ханжеской реакцией членов совета.

Так как никто не видел меня в утро посещения Навархом Больничного Дома, я был вне подозрений. Следовательно, на четвёртый день заключения Безмятежного (и на третий после объявления его смерти) я присоединился к своим бывшим коллегам во Дворце Наварха. Они обращались ко мне с почтением и уважением. Ведь я был единственным человеком на Петле Охранника, кто дважды жил в Ацтека Нуева среди загадочных Совершенных, и потому сам имел налёт загадочности. Восемь лет, прошедших после моей отставки, также возвеличивали иллюзию моей почтенности среди членов совета. И, наконец, в тайниках своей памяти они хранили знание, что моя жена умерла в результате жестокого насилия Безмятежного, и это придавало мне статус живого мученика.

Отчаянно нуждаясь в руководителе, они обратились ко мне. Даже Молиньер, который выражал серьёзные сомнения в правдивости рапорта Прендика, принял мои уверения, что никакой грязной игры не было. Ведь я хорошо знал доктора. Он страдал от руки Наварха больше, чем кто-либо из нас (когда я произнёс это, все члены совета обменялись понимающими взглядами), но, тем не менее, никто так старательно и бесстрастно не исполнял свои обязанности, как мой тесть. Смуглый, с острыми глазами и со шрамами на щеке Молиньер выслушал мои слова и поверил мне.

Не стремясь к этому, я стал временным Навархом. Я не предвидел такого исхода, не предполагал, что моя репутация столь влиятельна. Как я мог это предполагать? У моей репутации и у меня нет ничего общего, кроме этих двух удивительно сложных слов – Марк-Крайер Рейнз.

Однако, я, ничуть не задумываясь, согласился на роль пилота.

Хотя Молиньер поддержал меня на этом пути и сплотил вокруг моего имени около трёх четвертей всех сил Жандармерии, небольшая группа наших полицейских структур решила поддержать старого бюрократа, который так и не смог единолично возглавить эту организацию. Даже когда ещё Навархом был Безмятежный, этот человек – Дювальер – открыто критиковал политику и методы работы своего непосредственного начальника Молиньера (вероятно, и не без оснований, учитывая, как мы легко захватили Наварха). Но Дювальер сохранил свою должность, потому что он, как никто другой, разбирался в такой деликатной деятельности, как обеспечение работы телохранителей, в результате ему удалось быстро завести себе друзей среди некоторых старших членов совета.

На следующий день после моего «воцарения» стало очевидным, что люди, поддержавшие этого человека, просто так от своих убеждений не откажутся. Молиньер пришёл ко мне и попросил разрешения разобраться с этими отступниками. Я выслушал его, и, ещё не осознавая, какая сила сокрыта теперь в простых моих словах, сказал Молиньеру, что должно быть сделано то, что должно.

На следующий день я обнаружил, что пики на стене у гавани украшены двадцатью свежеотрубленными головами. Лица были покрыты маской из застывшей чёрной крови, и морские чайки так же безнаказанно пикировали на них, как падали на эти головы лучи света.

Я снова косвенно спровоцировал злодеяние. Сколько раз я буду ещё нести ответственность за смерть других людей.

Хотя этот вопрос действительно причинял мне боль и мучил долгими бессонными ночами, я подавлял его болезненность и старался радоваться вновь приобретённой безопасности своего положения. Я стал Навархом. Я надеялся, что не буду таким, как Осторожный Безмятежный.

Пошёл слух, что морские чайки в гавани сошли с ума – они совокупляются прямо в воздухе, падая с высоты на головы казнённых жандармов. Я наполовину поверил в этот слух и ожидал, что увижу их объеденные головы, когда в следующий раз пойду на набережную. Мысли об аппетитах животных – сексуальных и иных – преследовали меня.

Морские чайки спариваются на лету?

IV

Никто не должен умереть, пока не испытал любовь.

Сент-Джон Пирс

Когда я, наконец, нашёл время посетить Прендика в Больничном Доме, меня встретили бестелесные головы мятежных жандармов. Похотливые чайки не полностью овладели ими или собой.

Дрожа, я искал отца Марины, и нашёл его в затопленном хирургическом отделении. За последние несколько дней он сделал первые шаги на пути к преобразованию нашего накаченного наркотиками бывшего вождя. Я хотел остановить это безумие, но не смог. Я убеждал себя, что процесс уже перешёл точку возможного безопасного возврата назад. Если мы сейчас остановимся, спорил я сам с собой, Безмятежный останется простой пародией на себя бывшего. Так как мы не можем вернуть его в привычное состояние, лучше будет процесс продолжать. Кроме того, я понимал, что ни по каким причинам Прендик не захочет прервать свои первые, ещё слабые, изменения анатомии нашего пациента. Он упорно продолжал превращать Осторожного Безмятежного в животное с крайне невинным энтузиазмом, который обезоруживал мои трезвые моральные соображения. Он работал уж очень усердно. И таким образом, мной правила инерция – инерция и моё собственное настойчивое желание, увидеть, как Наварх страдает. Я восхищался проявляемым Прендиком столь зловещим мастерством.

– Марк-Крайер, – обратился он ко мне, – не хочешь посмотреть, как продвигается наш эксперимент?

Я не ответил на его предложение – меня занимали другие мысли.

– Мы должны представить совету тело, Ивз. Молиньер требует тело. Прежде чем объявлять населению Принесённого Ветром о смерти Безмятежного, мы должны представить очевидные факты его смерти. Ну и все захотят похорон.

– Выдай им запечатанный гроб и организуй кремацию, – коротко бросил мне Прендик. – Скажи им, что этого достаточно.

– А если Молиньер пожелает осмотреть тело?

– Я уже осмотрел тело! Я являюсь врачом Наварха, и никто не имеет право сомневаться в моей компетенции и лояльности. – Он посмотрел на меня так, словно это я засомневался в этих вещах. – Всё, что тебе нужно сделать, Марк-Крайер, это сказать им, что никто не должен видеть тело Наварха, когда оно подготовлено для кремации. Традиция диктует такую процедуру. Ты – новый Наварх. И кто же не поверит тебе?

– Какая традиция, Ивз?

– Никакая. Так говорится. Никто не помнит смерти предыдущего Наварха, следовательно, никто не оспорит твою регламентацию похоронной процедуры. История Принесённого Ветром, – тут Прендик заговорил отсутствующим голосом, – не так хорошо задокументирована, как несколько до-Холокостовых цивилизаций. Да, это звучит странно.

– Действительно, странно.

– Пошли со мной и увидишь, как продвигается дело с твоей акулой, Марк-Крайер. Медленно, очень медленно, но я горжусь тобой. – В его глазах отражались перепутанные водоросли и маленькие щупальца старого наваждения, которым мы были одержимы.

Я последовал за ним на ярус, располагавшийся над основными помещениями, где я лицом к лицу встретился с Эммануэлем Хуэртой в его новой инкарнации. Эту мысль я загнал в самый дальний угол своего мозга, но запах рыбы и меха напоминал мне о ней короткими, мучительно яркими вспышками во время разговора с Прендиком. На этом уровне всё ещё воняло, однако я постарался отбросить все эти моменты, чтобы они не овладели мной.

Мы посмотрели вниз на круглый резервуар, которого не было в театре хирургии в тот день, когда был захвачен Безмятежный. Слабый раствор молочного цвета стремительно вращался в резервуаре. По изогнутым в виде шеи лебедя трубкам этот раствор поступал в рядом расположенный очистительный блок, после чего возвращался обратно в варварски бурлящий резервуар, напоминая бесконечно циркулирующую бледную кровь. Вся эта конструкция смотрелась настолько зловеще, что у меня появилась смешная мысль, что Прендик нарочно придал ей такой вид.

Осторожный Безмятежный лежал во весь рост в этот молочном водовороте, его голова находилась над поверхностью жидкости, поддерживаемая металлическим захватом. Его подбородок был направлен прямо в потолок, а лицо было чисто выбрито. Я бы не узнал Наварха, если бы не знал, чего ожидать – первобытной наготы, отсутствия волос на теле, как у рептилий, и плоти цвета жжёной резины.

Глядя вниз в открытый резервуар на молочный раствор, омывавший тело Безмятежного, я спросил:

– Знает он, что происходит? Ты у него удалил … головной мозг?

– Нет. И не собираюсь. Мы же решили не делать этого, разве нет?

– Значит, он понимает, что с ним делают?

– Нет, не понимает. Посмотри на него, Марк-Крайер. Он находится под серьёзной дозой слегка модифицированного пентобарбитала натрия. Этот наркотик служит двум целям. Он обеспечивает анестезию от процесса размягчения костей в водовороте, который, как мне кажется, больше ужасает, чем причиняет сильную боль. Ну и он также содействует формированию в его метаболизме состояния, свойственного пойкилотермальным животным, а именно хладнокровности. Однажды мы уберём его из резервуара, и частичное рассечение спинного мозга Безмятежного позволит ему находиться в хладнокровном состоянии, подобно скатам и акулам.

– И для чего нужен бурлящий раствор?

Прендик смотрел не на резервуар, а на неспешно колыхавшиеся воды залива Прелестный Угольный Мешок.

– Он также нужен для двух вещей. Раствор в резервуаре содержит депиляторный компонент, который удаляет волосы с тела, подавляя волосяные фолликулы. Волосы с лица я удалил бритьём и электролизом. Но наибольший интерес представляет компонент, смягчающий кости его скелета и направляющий процесс образования костей, превращая последние в гибкие хрящи, которые характерны женскому организму. Он содействует выщелачиванию кальция и фосфора из его костей, Марк-Крайер. Когда скелет Безмятежного полностью станет состоять из хрящей, а также будет достигнуто состояние пойкилотермальности, я возьмусь за нож.

Лицо Прендика, взглянувшего на меня, имело уставший и равнодушный вид.

– После того, как я выну его из раствора, предстоят ещё два или три месяца работы. Возможно на Рождество я вручу тебе эту хищную тварь, которую мы произведём вместе. Мы родим акулу.

– Да, возможно, – сказал я, и ушёл, оставив Прендика наедине со своей работой.

Под охраной я вернулся во Дворец Наварха. Я не посещал Больничный Дом почти две недели, но Ивз почти каждое утро приходил во Дворец и виделся со мной. За это время, что я не посещал затопленный сектор хирургии, я постарался укрепить свои рычаги власти и добиться расположения населения, которое помнило не столько Наварха, сколько Осторожного Безмятежного. Многое из этого мне удалось во время публичной церемонии кремации, на которой я председательствовал от начала и до конца.

Я произнёс бесстрастную поминальную речь о праве людей по своей воле провести свою жизнь в рамках, установленных законами, а потом прочитал собравшейся толпе, облачённой в свои яркие жёлтые и алые траурные одеяния, маленькую главу из своей незаконченной поэмы Архипелаги.

Гроб оставался закрытым в течение всей церемонии, даже когда он был выставлен для всеобщего обозрения на внешнем дворе крематория. Когда гроб был сожжён в пекле невероятных температур, образовался королевский пепел, который, однако, не принадлежал Безмятежному, а содержал обугленные останки незаконнорожденной морской выдры, которая некогда была Эммануэлем Хуэртой.

Я приказал Прендику убить Хуэрту самым безболезненным способом, какой он только мог изобрести, и утром перед прощальными ритуалами для Безмятежного, Ивз дал старому рыбаку смертельную дозу анодина. Его тело мы поместили в гроб Наварха, чтобы совершить государственный похоронный ритуал. Никто не засомневался в нашей выдумке, и никто не пожелал бросить последний взгляд на труп правителя.

В первые недели после похорон всё шло хорошо. Люди приняли меня, совет поддерживал все мои пожелания, Молиньер и его жандармы следовали за мной по пятам, демонстрируя непревзойдённое усердие.

Я не возвращался в Питоновое поместье. Я не покидал пределов города. Прендик приходил во Фруктовый Сад каждый вечер и гулял среди деревьев с Мелантой, чтобы составить ей компанию и убавить её страхи по поводу своей интенсивной работы в Больничном Доме. Но мне не хотелось приходить в Питоновое поместье – слишком много воспоминаний охватывали меня, стоило мне переступить его порог. Ароматы древних духóв и постоянно обновляющегося моря охватывали меня, заставляя вновь вспомнить мощное слияние двух сердец, и это переживание всегда причиняло мне боль.

Тем не менее, я виделся с Прендиком часто. Я встречался с ним в затопленном хирургическом отделении, где он продолжал формировать из Безмятежного ихтиоидное существо, напоминающее акулу. Он орудовал скальпелем, формируя наружные образования. Прендик отрезал гениталии Наварха и придал его раздвоенной нижней части фигуры выпрямленную упругую форму рыбы. Работая с размягчённым черепом Безмятежного, Прендик соединил тот с туловищем, избавив фигуру шеи. Он также распрямил выдававшийся человеческий нос и развёл глазницы с глазами по обеим сторонам обтекаемой акульей морды.

Отец Марины позаботился о том, чтобы из существующего человека с помощью ножа родить существо, принадлежащее отряду Selachii (Акулы). Я даже начал верить, что такой человек, как Осторожный Безмятежный, и не жил вообще в Принесённом Ветром – существо, лежавшее на операционном столе Прендика не имело ничего похожего с каким-нибудь человеком, которого я встречал когда-либо. Эта влажная серая плоть с вкраплениями голубого отдавала мрамором, эта смеющаяся рожа демонстрировала ухмылку музейного ужаса. Изменения происходили ошеломляюще успешно. И хотя была середина ноября, предстояло ещё сделать много вивисекционной работы.

А в середине ноября я начал создавать себе врагов.

Молиньер не понимал, почему я запрещаю своим телохранителям спускаться вместе со мной в затопленное отделение хирургии. Я уверял, что сложность экспериментов моего друга требует безукоризненного хирургического окружения.

Зачем тогда Наварх так часто спускается в операционный зал? Зачем он так глубоко интересуется вивисекцией?

Я уверял, что Прендик активно занят исследованиями, которые однажды могут сделать всех жителей Принесённого Ветром свободными от их биологического наследия. И однажды Совершённые смогут пустить нас в мир, который мы два раза отвергали, и сделают они это исключительно благодаря работе моего друга. Я хожу к нему так часто потому, что моё присутствие делает крепче его руку, моё одобрение доказывает ему, что мы верим в его умения. Я говорил Молиньеру эту ложь неоднократно, и он пока держал свои сомнения при себе и оставался моим другом.