Текст книги "Белые выдры детства (ЛП)"

Автор книги: Майкл Бишоп

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 5 страниц)

Я уже почти решил разбудить кого-нибудь (даже, возможно, и самого Наварха, хотя для этого надо было пройти большой путь, да и к тому же я отклонил приглашение переночевать во Дворце), когда на улице показалась негромко грохотавшая лошадиная коляска. Как оказалось, она принадлежала капитану судна, крайне молчаливому человеку, который обронил со мной не более четырёх слов за всю поездку. Он сел в неё, спустившись с судна, как только она остановилась рядом с ним. В начале я попросил его отвезти меня домой, потом пришлось настойчиво уговаривать это сделать и в конце концов мне с неохотой пришлось просто приказать. Питоновое поместье было ему совсем не попути, и он всячески демонстрировал своё неудовольствие. Он не одобрял желание Наварха снять запрет с жителей острова, он выражал неприятие в мой адрес и он считал Хуэрту (если я правильно растолковал его упорное избегание встреч с рыбаком на своём судне) самым мерзким и отвратительным существом, с которым он когда-либо встречался. При этом удивительно, что его собственный возничий выглядел, как результат аборта – у него не было кистей рук, не было языка и от него несло запахом засохших экскрементов. Он правил повозкой, держа вожжи босыми ногами.

Наконец, показалось владение Прендиков – Фруктовый Сад. Зелёно-чёрные деревья переплелись своими кронами на фоне светлого ещё неба. Я с удовольствием спустился вниз, ничего не сказав двум своим очаровательным спутникам.

Питоновое поместье не было полностью в темноте. Огонёк горел позади витражного портика нашего дома у пальмы, который был украшен скульптурами. Огонёк для возвращающегося путника? Моё сердце забилось сильнее – мне так не показалось. Безмолвие на лужайке не соответствовало безмолвию нежных часов перед самым восходом солнца. Это было безмолвие совсем иного рода.

Я бросился к Питоновому поместью, ощущая во рту ядовитый привкус меди, словно там оказалась пригоршня старых медяков.

В прихожей на деревянном стуле, вырезанном из цельного куска дерева, сидел Ивз Прендик, который поднял измученные красные глаза, когда я вошёл. Его истончившиеся седые волосы комично торчали во все стороны, словно он только что встал с постели. Но так как его голова была слегка закинута назад, я увидел свежую рану-разрез, тянувшуюся от адамова яблока через подбородок до недовольно скривившейся губы. На мгновение мне даже показалось, что отец Марины мёртв. Но разрез был очень тонким, да и Прендик моргал, а также он выпрямился, сидя на стуле, и неуверенно поднял руку.

Было такое ощущение, что его голос словно исходит из раны на его шее.

– Марк-Крайер, Марк-Крайер. – Он посмотрел на меня умоляюще. – Не поднимайся к ней, она не узнает тебя сейчас. Не поднимайся, пожалуйста, Марк-Крайер.

– Прендик! – я схватил его за плечи. – Что это значит, что она меня не узнает? Какого дьявола она меня не узнает?

Я повернулся, чтобы подняться по лестнице, но Прендик наклонился вперёд, схватился за низ моей туники и дёрнул вниз с такой неожиданной силой, что я вынужден был упасть на колени. Его глаза были словно за туманом.

– Нет, – сказал он, – не поднимайся. Её мать сейчас с ней, Меланта поднялась наверх, и с Мариной будет всё нормально, если ты только сможешь контролировать себя.

– Прендик! Прендик, немедленно говори, что случилось!

Держа меня двумя руками так, что я продолжал стоять перед ним на коленях, отец Марины стал рассказывать мне, что случилось. Я не отрывал глаз от его раны на горле, от его малиновой губы, на которой возникала морщина, когда он говорил. Я подумал: То, что ты мне расскажешь – это неприятная история, мне она не понравится, и она, очевидно, исходит из этого нового злобного не сформировавшегося рта под твоим подбородком. Эта убийственная история, извергаемая злобным ртом, напоминающим изрезанную хищную пасть акулы, не будет иметь ничего общего с морем и кораблями. Да, море не будет иметь ничего общего с этими гадкими слова, что морщатся под твоим подбородком. И я, стоя на коленях перед Прендиком, стал его слушать.

– Сегодня днём, вскоре после полудня Осторожный Безмятежный изнасиловал твою жену, Марк-Крайер, – проговорил отец моей жены. – Он пришёл во Фруктовый Сад с тремя солдатами жандармерии, нашёл меня в главном здании и попросил сопровождать его в прогулке к Питоновому поместью. Он был чрезвычайно любезен, говорил со мной о работе, что я для него делаю, и сказал, что Марина заслуживает того, чтобы он дал ей объяснения из-за того, что испортил вашу годовщину. Он хотел извиниться и объясниться. Он был о ней высокого мнения. Он сказал: «Ты знаешь, Ивз, как много я думаю о твоей дочери. Полагаю, ты всегда знал об этом. Вы вдвоём с ней заслуживате доказательств моего почтения к вам». Ну или что-то очень похожее. Мы пришли в Питоновое Поместье. Жандармы в плащах следовали за нами, всё время посмеиваясь, как будто рассказывали друг другу анекдоты. Я думал, что Безмятежный прикажет им ожидать у дома, но он этого не сделал, а, наоборот, приказал войти внутрь Питонового поместья в грязных ботинках и со смазанными маслом ружьями. Марина спустилась по лестнице с помещений третьего этажа. Наварх продолжал дружелюбно разговаривать со мной, солдаты тихонько перешёптывались. Я совсем ничего не подозревал, хотя присутствие жандармов беспокоило меня. Когда Марина подошла к нему и протянула руку для приветствия, Безмятежный потянул её к себе и силой поцеловал, а затем нанёс ей две пощёчины сперва одной, а потом другой рукой, приговаривая: «Это за отца, а это за мужа». Солдаты засмеялись. Я метнулся вперёд, но один из солдат ударил меня прикладом своего ружья по голени, а другой придавил к стене, сжав рукой мне горло, так что я почти не мог дышать. Марина закричала, но Безмятежный закрыл ей рот одной рукой, а пальцами другой с длинными ногтями схватил за щеку. Я увидел, как на ней выступила кровь, Марк-Крайер, и потекла между его пальцев. Увидев это, я опять рванулся вперёд. Но снова получил удар по голени, а второй жандарм снова прижал меня к стене. Но на этот раз он вытащил длинный, изогнутый полумесяцем нож и приставил его очень плотно мне под подбородком так, что я не мог повернуть головой. «Только пикни, – сказал он, – и я перережу тебе горло». Третий солдат схватил Марину за верхнюю одежду и сорвал её с неё, представив полуобнажённое тело Марины их жадным взорам. Затем Наварх рванул подол её нижнего платья и оторвал его вплоть до пояса, после чего вставил своё колено между ног Марины. Когда она закричала, он закрыл ей рот кистью своей руки. Я было рванулся вперёд, но державший меня жандарм надавил на лезвие ножа, и я почувствовал, как оно впилось в кожу моего горла. Я был совершенно беспомощен, Марк-Крайер. Я мог бы легко пойти на смерть, но у меня не оказалось смелости умереть тогда. Они заставили меня смотреть, как Безмятежный избил мою дочь до бесчувствия, а затем изнасиловал её, и когда он жестоко насиловал её – солдаты смеялись. Он дёргал её словно куклу всем своим телом и руками и постоянно кусал губы, с которых текла кровь. Я закрыл глаза, Марк-Крайер, я не мог стоять, но по смеху солдат и шуму я понял, что он изнасиловал её дважды – один раз за отца, другой раз за мужа. Я очень хотел броситься горлом на лезвие ножа, приставленного жандармом к нему, но не смог, не смог – моё тело отказывалось двигаться. И через некоторое время всё закончилось.

Я встал, и руки Прендика соскользнули вниз.

На этом история закончилась, подрезанная пасть акулы перестала морщиться, злобный рот превратился в рану, и я почувствовал, что ко мне возвращается сила – будто измученный священник отпустил мне грех сомнения в нём.

– А что по поводу жандармов? – спросил я.

– Нет. Он не позволил им прикоснуться к ней. Они хотели, но он не позволил. Они побоялись его.

– Все бояться его.

Прендик зарыдал.

– Я поднимусь наверх к жене, – сказал он.

Когда оконные витражи стали окрашиваться красками рассвета, я поднялся по винтовой лестнице в комнату, где лежала Марина.

III

Ты говоришь о жатве, когда колосья зеленеют; конец – отличному делу венец; серп не появится, прежде чем зерно не созреет.

Томас Кид

Как бы странно это не показалось далёкому от науки читателю, нельзя отрицать, что … эта история о создании монстров … с какой бы достоверностью она не воспринималась … отвечает признакам вивисекции.

Герберт Уэллс

Я обдумывал планы мести, даже несмотря на то, что она означала отказ от многих вещей, в которых я раньше верил, и даже, возможно, мою собственную смерть. Я обсуждал эти планы с Прендиком, но он сейчас был занят работой в театре хирургии и днём, и ночью, и, когда он слишком уставший возвращался во Фруктовый Сад, у него не было сил выслушивать мои неумные схемы, которые я выдумывал во время его отсутствия. Его тайная работа, о которой он не мог никому рассказывать, слишком обессиливала его. Она осуществлялась с ещё большим упорством, чем до изнасилования Марины. Но когда он был дома, я приставал к нему.

Однажды очень категорично он сказал мне: «Заткнись».

– Если мы потерпим неудачу, – заявил он, – я очень боюсь того, что случится с нашими семьями – с Мариной и Мелантой. Ты совсем не думаешь об этом, правда?

Но идея мести не оставляла меня. И только когда Марина начала поправляться и узнала о том, что я замышляю, она помогла мне забыть эти замыслы.

– Марк-Крайер, – сказала она, – думай о том, как прожить свою собственную жизнь. Ты удивительно хороший человек – один из немногих в Принесённом Ветром.

– Это слишком сентиментальное утверждение.

– Но оно справедливое. Теперь же ты хочешь вести себя так, как вёл бóльшую часть своей жизни до этого.

– Я хочу того, что является правильным в данной ситуации.

– Не является правильным забирать чужую жизнь, которая не была утрачена. Я жива, Марк-Крайер и я с тобой.

И потому я не стал ничего делать. Получив урок морали эпохи после Холокоста II (которой Безмятежный явно не подчинялся), я поцеловал Марину и только нежно заботился о ней во время её долгого выздоровления, достигнув странного внутреннего покоя и даже написав две главы поэмы, которую я назвал «Архипелаги». То, что я ничего не предпринимал по поводу Безмятежного, как убеждала меня Марина, была подтверждением того нравственного закона, который делал нас теми, кем мы были.

Прошло три месяца, и мы обнаружили, что Марина беременна.

Моё собственное бесплодие задевало меня, была жуткая досада на невозможность зародить семя. Но мной управляла философия, и я поборол и свою досаду, и зарождающуюся ярость самовнушёнными дозами успокоения. Я видел, что Марина хочет ребёнка. Но я не говорил ей, что никогда не смогу полюбить его. Как я мог ей это сказать? Мы решили жить как разумные человеческие существа, мы не должны искать возможностей для мести, мы пришли к согласию и любви. Мой внутренний покой испарился, но я вынужден был скрывать это, потому что счастье Марины зависело от мысли, что и я счастлив. К сожалению, так и было. Так было всегда. Однако дипломат уже в самом начале своей карьеры учиться играть роли, и вот впервые с момента нашей свадьбы я играл роль для Марины. Но боже мой, как моя стерильность задевала меня, как эта жалящая досада терзала!

Я играл свою роль отлично. Только один намёк на свои истинные чувства оставил я Марине – это был факт того, что я не закончил свою поэму Архипелаги. Эту неудачу я объяснял волнением – слишком много было других дел. Мать нервничает, а дочь слишком спокойна, и Марина поверила мне.

И шесть последних месяцев её беременности я притворялся. Я почти убедил себя, что нет ничего неправильного, что мы в самом деле счастливы. Но по ночам я лежал в постели без сна, осознавая правду. Я часто по утрам поворачивался к полусонной Марине, целовал её и, пока это не стало доставлять ей неудобства, занимался с ней сексом с невыражаемым отчаянием. Она отвечала мне со всей пылкостью. Она думала, что на меня действует психологический афродизиак её нового образа – образа плодовитой, способной выносить ребёнка женщины. А моя горячая страсть проистекала из душившей меня необходимости поверить в то, что ребёнок, которого она вынашивает, зародился от моей плоти. В действительности в утренних моих действиях не было любви, а только боль и механический импульс через секс прогнать ночные кошмары, что преследовали меня. Но и занимаясь любовью, я притворялся. Я был уверен, что она никогда не поймёт это. И она совершенно забыла или заставила себя не вспоминать о том, что ребёнок может родиться с уродствами.

Её время пришло скоро. Это случилось за час до полуночи.

Мы надеялись, что её отец примет роды, но Прендик был ханят в Больничном Доме, как обычно выполняя свой служебный долг. Осторожный Безмятежный распоряжался им, как распоряжался всеми нами. Даже укрывшись в своих покоях, он манипулировал ниточками наших жизней. Иногда он и сам не понимал, какие пагубные методы при этом применяет.

Схватки у Марины были частыми и длительными, они вызывали сильные боли внизу спины. У нас не было ничего детского, так как роды начались слишком рано, и я не знал, что делать. Боли у моей жены пугали меня. Обеспечив Марине максимальные удобства на нашей растрёпанной кровати, я сказал ей, что отправляюсь в главное здание Фруктового Сада, чтобы привести её мать. Она всё поняла и сказала мне, что с ней всё будет хорошо, но тут же скривилась от новой схватки. Я пошёл в главное здание.

Когда мы вернулись с Мелантой, Марина кричала от боли. Она лежала, сцепившись нормальной рукой за своей головой за стойку спинки кровати. Её искривлённое морское крыло лежало на серой простыне. Постель под её ногами была вся мокрой, её колени были подняты и раздвинуты. Меланта выпрямила искривлённую руку Марины, поправила волосы, прилипшие к бровям и помогла снять промокшее от околоплодных вод бельё

– Я думаю, это произойдёт скоро, – сказала мать Марины. Это была высокая женщина с тонкими губами и глазами цвета светлой раковины моллюска. – Очень скоро.

– Что я могу сделать?

– Принеси свежее бельё, Марк-Крайер.

– Разве мне не стоит попытаться связаться с Ивзом? Нельзя ли как-то доставить его сюда?

– Я не знаю как. Просто принеси свежее бельё, Марк. Если ты будешь пытаться связаться с Ивзом, ты просто оставишь меня одну с тем, что может произойти очень быстро. – Её тонкий рот был таким же, как и у Марины. Она добавила: – Тебе следует быть рядом с ней – а не с Принесённым Ветром.

Марина кричала, повернув голову вверх, её покрывшиеся плёнкой глаза смотрели в потолок. Что-то было неправильно. Что-то ещё, кроме преждевременных родов. Я вышел из комнаты и, пройдя через строительные леса, вошёл в хозяйственное помещение. В окне я видел очертания Питонового поместья на лужайке в свете луны. Они были такими же мучительно искажёнными, как сама смерть. Я нашёл чистые душистые простыни и вернулся в комнату, где рожала Марина.

Меланта положила Марину на кровати так, чтобы она сама могла расположиться между ног своей дочери и принять ребёнка, как только он родится. Марина лежала на залитых водами простынях, принести вместо которых чистые меня и посылали. Словно слуга на одном из обедов Наварха, я стоял с этими простынями, лежавшими поверх моих рук.

– Положи их на пол. Сейчас нет времени. Держи свою жену за руки.

Я подчинился. Я ощущал запах крови и соли. Наклонившись над Мариной, я видел, что она меня не видит. Её глаза были полуприкрыты и устремлены во что-то непонятное за моей головой, её лицо было багряным от невыносимых усилий.

– Всё будет хорошо, – сказал я, понимая, что это не так. Что-то шло неправильно. Что-то ещё, кроме преждевременных родов.

Мать Марины говорила ей через блестящий холмик живота сконцентрироваться и тужиться так, как будто она опорожняет кишечник. Я держал Марину за плечи, целовал её солёный сморщенный лоб и приговаривал:

– Всё будет хорошо, всё будет хорошо.

Первое, что вышло из лона Марины, родилось в течение пяти минут после того, как я вернулся в комнату, что свидетельствовало о стремительности родового процесса. Это было вялое, слабо дёргающееся существо, покрытое по всему телу янтарными волосками, и вместо рук у него были ласты. Я посмотрел на Меланту. Её рот был плотно сжат. Она отказалась это принимать. Она положила этого детёныша, за которым тянулась пуповина, на кровать возле Марины и сказала мне накрыть его чистой простыней. Это создание было живым и очень маленьким. Я не заплакал. Прошло около двадцати минут, как я призвал миссис Прендик с главного здания поместья, но схватки у Марины продолжались. Она не открывала своих глаз и не видела результата своих мучений.

– Есть ещё один ребёнок, дорогая, – сказала Меланта. – Я хочу, чтобы ты сделала ещё раз то, что только что проделала – вытолкни его, когда придёт схватка.

– Нет, – проговорила Марина, – ох, пожалуйста, не надо другого ребёнка. Нет. Нет.

– Что за дьявол? Что происходит? Что такое? – закричал я. Запах крови и соли превращал комнату в кошмарную скотобойню. А ведь я совершенно не имел возможности влиять на события. Но миссис Прендик не прореагировала на моё восклицание.

– О боже, – произнесла Меланта через какое-то мгновение и что-то зашептала самой себе. – Показался его зад.

– И что это означает? – тревожно спросил я.

– Роды с тазовым расположением, – сказала она, явив трещину в своей казалось бы бесспорной несокрушимости. Её голос оборвался. Она подняла свои окровавленные руки. – Я не знаю, что делать. Совсем не знаю.

Она не знала, а Маринины усилия длились второй час, потом третий, и прогресса не было. У Меланты не было нужных инструментов, да она и не знала, как ими пользоваться.

Когда другое создание, наконец изволило родиться, мы исчерпали весь возможный репуртуар своего отчаяния и истерики. Марина была мертва, крошечное существо, вышедшее из её чрева, было мертво, мисс Прендик, пытавшаяся играть роль акушерки, сидела скрюченной и сгорбленной на полу. Она не спала, но она и не бодрствовала. Я накрыл Марину. Затем я поднял Меланту, отнёс её в свою комнату и положил на парчовый диван. В ночи раздавался запах далёких азалий.

Этот запах был со мной, когда я пробирался обратно к Питоновому поместью. Словно в гипнозе я нашёл смертное ложе, на котором лежала моя жена. В нём витал покой древних археологических памятников. Маленькие трупики выглядели удивительно хорошо, одна маленькая мумифицированная фигура даже симулировала еле заметное дыхание. Я приподнял её и закрыл рот и нос своей ладонью. Она чуть-чуть посопротивлялась. Затем я снял другой маленький трупик с того места, где он лежал. Этими действиями я потревожил древнее спокойствие места успокоения Марины. Она была сейчас слишком далеко, чтобы вызвать мою скорбь.

Без горя, словно во сне, я понёс мёртвых животных созданий, вышедших из её чрева, по лестнице на лужайку сада. Я вошёл в неясную тень Питонового поместья.

В Маринином саду голыми руками я выкопал неглубокие углубления и похоронил создания, выношенные ею. Я долго рыл своими посиневшими ногтями, а когда закончил, сидел на корточках над грязью и размышлял, как мало свободы у свободного человека.

А я действительно был сейчас свободным.

И в рассветных лучах, проникавших в сад, размышлял над тем, что сделать такое с Осторожным Безмятежным, чтобы он проклял тот день, когда родился на свет. Я размышлял над этим с неизбежностью неотвратимых природных явлений, с неизбежностью солнечного рассвета и морского прилива. Безмятежному следует сгореть в огне газовой горелки, ему следует утонуть в водах под зловредной луной. Я обдумывал эти вещи спокойно и решил, что Наварх не избежит моей мести.

Днём после кремации Марины мы спустились с Прендиком к набережной, чтобы развеять её прах по воде. Мы вышли из государственного крематория Наварха, прошли несколько рядов терракотовых зданий и приблизились к находившейся у берега больнице Прендика. Мы были одни. Мать Марины осталась в поместье во Фруктовом Саду, изнурённая, больная, не желающая никого видеть.

Нежно перед собой я нёс амфору – банку с узким горлышком. В ней содержались похожие на сажу остатки человеческого существа, и мне приходилось напрягать свои психические и физические усилия, чтобы не поднести амфору к своим губам и не выпить её содержимое. И хотя в ней находился пепел, амфора была холодной на ощупь.

Вместе с Ивзом мы спустились по каменным ступеням на набережную. Мы выбрали место, где поблизости не было пришвартованых кораблей, а на кольях стены не красовались отрубленные головы казнённых. Небо было цвета молока.

Я начал ритуал. Насыпал в ладонь жменю пепла, подождал несильного ветерка, дующего от меня в сторону моря, и рассеял по нему над водой этот пепел. В безмолвии Прендик последовал моему примеру. Рассеивая пепел Марины над водами залива, я представлял, что это падает пепел третьего холокоста, нового миниатюрного армагеддона. На переливающуюся всеми цветами радуги воду он ложился, словно разумная пыль.

Бог больше не предсказывал гибель, он был среди нас, и Совершенные не заботились о наших мелких убийствах. Пыль на воде, пепел на воде – это была Марина.

– Ивз?

Он посмотрел на меня, но в его взгляде почти не было желания что-либо говорить, его рука вяло выбрасывала на ветер своё содержимое. За эти семь месяцев он стал очень угрюмым. Как часто его заставляли изменять себе.

– Ивз, мы будем что-то делать из-за смерти Марины?

– Что? – он посмотрел на меня. – Что ты хочешь делать?

– Убить Безмятежного. Или покалечить. Отплатить ему той же монетой – пусть он испытает хоть часть той боли, которую он причиняет другим.

– С какими шансами на успех? – спросил он. – И как?

– У тебя есть голова. У тебя есть сердце. И у тебя когда-то была дочь. Подумай и прими решение или не принимай. Ну, а я должен сделать что-нибудь, то, что снимет бремя с моей души. – Я замолчал. – Как личный врач Наварха ты имеешь доступ к его телу.

Прендик уставился на меня:

– И что? На что ты намекаешь?

– Ты должен хорошенько подумать, как мы можем воспользоваться твоим доступом к телу Безмятежного, и придумать какую-нибудь простую вещь, именно простую.

Он долго смотрел на меня, потом повернулся обратно к воде и бросил в залив последню жменю пепла. Наш разговор закончился, но я видел, что он о чём-то размышляет. Я словно видел его мозги, видел, как эмоции пробегают по его интеллекту, и видел, как его мозги превращаются в мозги белого коралла, а от них в мозги какого-то более сложного существа – запертого, но свободного. Ветер обдувал горлышко пустой амфоры, и она стала издавать низкие басовые звуки пустоты.

Мы ушли с набережной.

Три дня спустя Прендик позвал меня посетить его театр хирургии, причём на целый день. Никогда ещё он не делал ни мне, ни кому-нибудь ещё из членов своей семьи такое предложение. Я понял, что причина этого приглашения связана, безусловно, с тем нашим кратким разговором на набережной.

Обычно, каждое утро Прендик проводил по два часа во дворце Наварха, независимо от того нужен ли он был Безмятежному или нет. Затем он в повозке спускался по булыжным улицам, застроенным красно-розовыми терракотовыми жилыми зданиями, к заливу, где среди покрывшихся солью набережных высилось одно крупное здание, воздвигнутое Совершенными. Все называли его Больничным Домом, и внутри его находился театр хирургии.

Монументальное сооружение из алюминия и стекла с окнами, поляризованными для солнечного света, Больничный Дом возвышался на пятнадцать этажей ввысь над заливом Прелестный Угольный Мешок. Он располагался на круглой огромной площадке, которая словно плавала на воде залива. Под водой в большой цилиндрической колонне, над которой Совершенные и возвели свой символ милости, можно были попасть в антисептические помещения – столь обширные, что в них гуляло эхо, – театра хирургии. Но только если вам посчастливилось получить приглашение туда. Из центрального помещения посетителю открывалось большое панорамное окно гигантских рамеров со стороны открытого моря. Окно в подводный мир. Когда через неподвижные воды Карибского моря виднелось преломлённое в них небо, дальше в заливе можно было угадать колышущуюся крышу Затопленной Библиотеки.

Человек в халате провёл меня в центральный зал этого цилиндрического сооружения и удалился.

Я стоял в одиночестве в этой необъятности, заполненной яркой медью и сильными запахами спирта и чего-то ещё, похожего на зверинец. Подняв голову, я увидел, что вокруг верхней половины цилиндрического корпуса располагался ярус помещений, и там на площадке, держась за перила, стоял Прендик и смотрел вниз на меня. Он ничего не говорил.

Я пробирался через хирургическое оборудование, которое находилось на центральном этаже, пока не оказался прямо под ним. Его лицо светилось безумием человека, связанного с морем и морскими созданиями и питающегося галлюциногенами кораблекрушений и смерти. Фактически, он выглядел, как поэт – так должен был выглядеть и Марк-Крайер Рейнз вскоре после «личной трагедии». Но Прендик продолжал молчать. Наконец, чтобы вызвать хоть какую его реакцию, я плюнул на руки и стал нагловато отплясывать чечётку на скользком льду.

– Прекрати это, – сказал Прендик, – и давай поднимайся наверх. Вот по этой лестнице.

Я увидел лестницу и поднялся к нему. Двери с металлическими панелями, закрывавшими окошки на дверях, шли по контуру этого яруса – их было то ли десять, то ли двенадцать. Все они были закрыты и даже запечатаны, но на этом этаже животный запах перебивал запах спирта. Я догадался, что за закрытыми дверями находились те, кто производил этот запах. Но данная мысль ничуть не побеспокоила меня. Внешне я был расслаблен и даже весел. Прендик, похоже, приходил в себя, и скоро у нас будет план.

– Что это? – спросил я. – Тюремный блок для собак, которых ещё не сожрали фовисты?

– Давай не будет терять время, Марк-Крайер. Я покажу тебе, что это такое. – Он подошёл к одной из дверей с окошком и сдвинул панель, закрывавшее его, словно он был средневековым тюремщиком в темнице своего повелителя, только вот Прендик, в какой-то мере, и был этим повелителем. Медная панель аккуратно отъехала в сторону. Меня словно обдало зловонием – липким, как дохлая рыба. Мгновенно, как только панель отъехала, это зловоние обволокло слизистую оболочку моего рта и носа словно прогорклым маслом. Я отступил от окошка.

– Бог мой, Ивз!

– Посмотри, чёрт возьми. Обернись и посмотри.

Моё самодовольство сменилось тревогой. Я внимательно посмотрел ему в глаза, а потом заставил себя заглянуть в мерцающую глубь камеры. Она была аккуратной, стены сияли, пол был безупречно чистым, так что вонь происходила от седого существа, что располагалось в правом углу камеры. Это было нелепое приземистое животное.

Прижавшись в углу к двум стенам, оно, казалось спало, сложив лапы перед собой на животе. Белая шерсть – немного облезлая и редкая – придавала зверю вид почтенного джентльмена, переживавшему нелучшие времена. Хотя туловище у него было слишком длинным, задние ноги оказались короткими и деформированными, и под тонким слоем лобковых белых волос были видны его половые органы. Центральный – набухший, с замысловатой сетью вен, – явно не имел отношение к тому телу, которому принадлежал. Но несмотря на рыбий смрад, который обдал меня несколько секунд назад, я решил, что это животное есть кто угодно, но только не хищник.

Я снова отвернулся от окошка.

– Оно не крупное и выглядит похожим на морскую выдру. – Запоминающий запах этой плоти, сокровенной и морской, что окутывал нас в тот рождественский день. – За исключением размеров головы и конечностей. И гениталий, как у примата. Насколько я могу судить, Ивз, ты довольно жестоко с ним обращался.

– Ты плохо смотришь. Посмотри ещё раз.

– Бога ради, – проговорил я с некоторым раздражением. – Для чего?

– Посмотри, Марк-Крайер. В это время я бужу его, так что ты сможешь сделать правильное суждение. Но я доволен, что ты находишь его похожим на морскую выдру – я к этому и стремился. – Он подвигал медную панель туда и обратно по окошку, вызвав лёгкое звяканье. – И посмотри теперь, – приказал он.

Раздражённый, сбитый с толку, слегка напуганный тем существом, которое мне продемонстрировали, я опять заглянул в окошко. Существо не двигалось, но теперь его глаза были открыты, и в них светился страх. Без всяких сомнений, оно помнило, как Прендик резал его ножом, когда ещё анестезия не подействовала.

И тут меня поразила ненормальность его позы в углу – вяло свисающие лапы и рассеянные, но напряжённые глаза. Что-то было в чертах этого существа настораживающее и раздражающее. Его голова была опущена, и только его глаза – устремленные вверх из-под лохматой искалеченной брови – вызывали у меня приступ стыда, потому что это были глаза человеческого существа, которое попало в ловушку, но является разумным. Существо, казалось, не способно было поднять голову, лежавшую на груди, но его испуганные глаза постоянно закатывались и демонстрировали нам красноречивый полумесяц бельма.

Я опять повернулся к Прендику. В ужасе я пожал плечами.

– Эта выдра была человеком, Марк. Этот человек был твоим другом на острове Мариголд. Я забыл его имя. Ты понял смысл того, что я тебе только что сказал?

– Хуэрта? – спросил я недоверчиво.

– Да, Хуэрта. Я забыл его имя – слишком давно Безмятежный приказал мне сделать это.

– Сделать это, – как эхо повторил я и уставился на Прендика. Безумие светилось на его измученном лице, слегка просветлённом профессиональной отстранённостью. В том, как он говорил, совсем не отражалась колоссальное несоответствие между «сделать что-то» и душераздирающим фактом превращения человека в животное. На его лице было запечатлено безумное спокойствие, а его опухшие глаза выражали самодовольную отчуждённость от реальности. Как я понял, Прендик превратился в архетипичный образ сумасшедшего учёного, – и стоит отметить, что это безумие в нём произросло от дистилляции вездесущего зла Наварха. Но меня удивило и моё собственное безумие. Как я мог упрекать обезумевшего за те чудовищные злодеяния, которые он совершил в своём безумии. Как я мог осуждать отца Марины за то, что он поддался злу, которое охватило и меня. Я повернулся к окну камеры. Не обращая внимания на вонь, я закричал непонятному существу, сгорбившемуся у стены: – Хуэрта! Хуэрта! Это Марк-Крайер. Я хочу освободить тебя отсюда! Я постараюсь тебе помочь!

Хуэрта не двигался, но его глаза … его глаза смотрели на меня с укором.

– Я лишил его мозга, – сказал Прендик. – Так что он ничего не соображает.

– Зачем? Зачем ты это сделал с ним?

– Потому что этого хотел Безмятежный. Он сказал мне, что хочет содавать существа, подобные на это, – из фовистов, так как такие существа лучше всего подходят природе фовистов. Если бы я отказался это сделать, я бы осудил свою семью на смерть. Понимаешь, Марк-Крайер. Я не хотел рассказывать тебе об этом.