Текст книги "Белые выдры детства (ЛП)"

Автор книги: Майкл Бишоп

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 5 страниц)

Майкл Бишоп. Белые выдры детства

© Michael Bishop. The White Otters of Childhood, «The Magazine of Fantasy and Science Fiction», July 1973

I

Ветер пронёсся по океану, принеся с собой мелкий белый порошок. Он оседал на волнах, которые выносили на берег вместе с деревянными корягами мёртвых креветок. Затем они выбросили и дохлых мерлангов. Акула уплыла на глубоководье, где вывела потомство в чистых, холодных течениях. Она была очень голодна в то время.

Уолтер М. Миллер-младший

Шёл год Господа Нашего 5309. Или мы так считали. Из моря мы вышли и в море вернулись.

Я веду хронику как потрясений нашего правления здесь в Стране Принесённого Ветром, так и потрясений моего духа. Я прибегаю к помощи книг. И хотя человечество сократилось до двух миллионов, которые все обитают на этом острове, знание Прошлого хранится в огромной Затонувшей Библиотеке на дне залива Прелестный Угольный Мешок, у берегов которого раскинулся наш город. Ведь я был Главным литературным консультантом Затонувшей Библиотеки, а также одним из ведущих советников Наварха в Принесённом Ветром. В затонувшей Библиотеке хранятся манускрипты, которые написали даже не первые древние, что инициировали первый холокост. Эти книги находились в ней более трёх тысяч лет. Многим из них мы обязаны археологии, а также упорству Совершенных. И потому эти книги раскрываются передо мной со всей ясностью. Я знаю несколько диалектов, на которых говорили ещё до первого холокоста, и несколько диалектов, на которых говорили перед вторым огненным дождём, случившимся спустя полторы тысячи лет после первого. Я считаю себя хорошо знающим обычаи людей.

Спустя этого второго холокоста также уже прошли полторы тысячи лет – с момента выпадения всё устилающего пепла и наступления сезона голода акул. Акулы продолжают процветать в мире, хотя мы сильно подзабыли их гладкие тела, скошенные отсекающие рты, поросячие злобные глаза. Мы подзабыли о них потому, что акулы избегали вод, омывавших наш родной (как принято говорить) остров Петля Охранника, расположенный в гряде Антильских островов. Они вероятно чувствуют, что этот последний осколок человечества обитает здесь, пленённый зверством куда более ужасающим, чем их акулье братство.

Но акулы всё ещё существуют. Плывя в открытой лодке по морю, я имел честь видеть, как их плавники вспарывали сапфировые воды. Подобно лезвию, вспарывающему плоть. Меня зовут Марк-Крайер Рейнз. Я – обвиняющая совесть вида, который два раза пытался уничтожить сам себя.

Я, Марк-Крайер Рейнз являюсь поэтом, всадником, моряком, антикваром, филологом, мистиком, дипломатом, специалистом по естественной истории, советником, изгнанником, любовником, мужем, простофилей, вдовцом, негодником и, наконец, мстителем.

Сорок восемь лет я жил так, словно наша общность была единственным средством на пути к едва достижимой победе сверкающей чернотой язвы наших коллективных душ. В этот теперешний сорок девятый год (малый критический, если вы верите в нумерологию) я засунул эту Общность в задницу и позволил своей глубокой душевной ране превратиться во что-то звероподобное. Моя месть была сладкой, а раскаяние – горько-сладким как любовь.

И в год Нашего Господа 5309 я, Марк-Крайер Рейнз, решил чистокровно исповедаться перед тем божеством, которому Совершенные (унаследовавшие землю) завещают свои невинные и незапятнанные души. Не совершив падения, Совершенные размножаются на континентах, правят всеми архипелагами, наслаждаются щедротами океанов.

Так как мы владеем только островом Петля Охранника, я исповедуюсь этому скрывающему лик божеству, который освободил их от Зверя. Прими моё признание.

Я хочу вернуться в тот последний декабрь прошлого столетия на девять лет назад, а конкретно в последний день Рождества прошлого века. Это был год Господа Нашего 5299. Я только что вернулся после десятимесячного пребывания среди Совершенных с другого конца Карибского моря из Ацтека Нуева, что в двух тысячах миль от нашего острова. Там эти трансцендентальные человеческие существа позволили мне бродить среди них – точно так же, как мы позволяем бродить собакам у нас под ногами на наших священных свадьбах, что мы проводим на сенокосе. Совершенные, изгнавшие человечество сюда, на крылатый остров – Петлю Охранника, – отказываются находиться среди нас. Но время от времени они требуют от нас подробной информации о наших настроениях, нашей численности, наших внутренних репрессиях. Тогда они заставляют Наварха прислать им кого-нибудь. Два последних раза наш Наварх, Осторожный Безмятежный, отправлял меня представлять два миллиона умирающих и обречённых людей Страны Принесённого Ветром.

И я с радостью выполнял волю и Наварха и Совершенных.

Но на Рождество после моего второго возвращения (и я надеюсь последнего) я был чрезвычайно измучен и подавлен. Ни один человек не сможет прожить десять месяцев среди Совершенных, чтобы не почувствовать себя абсолютно презренным существом, лишённым разума, смысла в жизни и божественного провидения. Этот опыт лишает сил и разрушает психику. Даже самый мудрый из нас, возвращаясь на Петлю Охранника, задыхается от зловония собственной ничтожности и омрачает встречу со старыми друзьями, пришедшими отпраздновать его возвращение. Время становится такой же необходимостью, как пища и укрытие. Человеку надо оправиться, надо стряхнуть с себя недуг, вызванный жизнью в течение почти что трёхсот суток в среде высоких нагих мутантов, которые правят своей золотой страной без законов и наказаний. Я был словно посланником на другую планету, и каждое мгновение осознавал расовое превосходно моих хозяев. В свои сорок один мне требовалось время, чтобы почувствовать себя нормально в среде собственного народа. Ближайшие из окружающих меня понимали моё состояние и стремились помочь придти в норму.

В тот день я выехал за пределы Принесённого Ветром. Свежий ветер поднимал волны в заливе Прелестный Угольный Мешок, и белые кружева бурунов опоясывали коралловый риф залива. Полуденное небо мерцало голубовато-белым светом.

Я скакал на коне вдоль берега. Я погонял его с непонятной жестокостью к цели своего путешествия. Вскоре, даже если бы я повернул назад, я не смог бы увидеть на горизонте кромку из шаров, башен и алюминиевых минаретов, являвшихся обыденностью нашей страны. Пальмовые листья и изгиб берега скрыли от меня линию горизонта с той же окончательностью, с какой атомная бомба разрушила бы административное святилище Осторожного Безмятежного. Несясь галопом и рыча, я чувствовал себя свободным от человечества и его безумия.

Конь принадлежал доктору Ивзу Прендику. Я гнал его вдоль кромки воды, время от времени принуждая послушного зверя доктора сворачивать с полосы песка и поломанных ракушек и подниматься на выше расположенные участки берега, поросшие влажной лакированной зелёной травой. Я ехал, чтобы встретиться с двадцатишестилетней дочерью Прендика. Шёл четвёртый день после моего возвращения и это был канун Рождества. Прендик дал мне коня и намекнул, что я найду Марину у разбитого парусника, который очень давно был разрушен ураганом и выброшен на берег в сотнях метрах от кромки моря. Этот парусник считался замечательной достопримечательностью.

– У Марины там лагерь, – сказал он мне, – она изучает в тех местах растительность и перелётных птиц.

– Бог мой, Прендик, она там что – одна?

Много веков назад один из навархов издал указ, запрещавший покидать пределы Принесённого Ветром, за исключением имеющих на то право и уполномоченных (среди таких были Прендик, я и другие советники Осторожного Безмятежного), и любого из двух миллионов простых субъектов при нарушении этого указа ждали серьёзные проблемы. Я испугался за Марину.

– С ней всё нормально, Марк. У неё есть пистолет, и она знает, как с ним обращаться. Бери Парижа, гони на побережье и разыщи её. Оставайся там, сколько пожелаешь. Ты сейчас нуждаешься в тихой компании и в женском общении.

Итак, я воспользовался Парижем, пятнистым мерином Прендика, и отправился разыскивать Марину. В сиянии белого дня грива Парижа развевалась подобно шёлковой траве.

Я нашёл Марину, когда солнце начало склоняться к западу. Возможно, наша встреча сразу после моего возвращения была метафоричной, кто знает? Старое судно – Галеон Гесперид, – как мы его называли с Мариной, лежало полуразрушенное и гниющее на склоне небольшого холма. Море смогло проделать к нему канал – совсем узенький – вначале по песку, а потом и по буйной растительности, так что вода плескалась, отдавая эхом под обрушившимся полубаком галеона. Этот канал частично наполняла пресная вода, стекавшая в него по внутренним помещениям судна.

Оно было создано около 5100 года, вероятнее всего, Совершенными в их попытке экспериментов по реконструкции, а потом выброшено из-за свойственного им почтения перед стихиями. Каким-то образом, несмотря на постоянную влагу и растительность, древесина корабля полностью не разрушилась. Верхние палубы страдали от опьяняющей тяжести этой растительности, в результате чего Галеон Гесперид напоминал огромную корзину цветов: в ней были удивительные виды цинерарии, а также акант, донник, мальва и пажитник. И все эти растения нельзя было ожидать увидеть здесь – в западно-индийских тропиках.

Я увидел Марину на верхней палубе – тёмную, гибкую, не обращавшую никакого внимание на моё приближение, согнувшуюся над букетом шикарных голубых цветов. Она что-то рисовала в своём альбоме. Она была в шортах цвета хаки, сетчатой кольчуге без рукавов и, конечно, с пистолетом. Я остановил Парижа на склоне холма над галеоном и смотрел во все глаза с бьющимся сердцем на неё, прекрасно зная свою подноготную. Мои глаза и сердце болели. Ветер дул от неё ко мне, и он мне нёс запах давно знакомых духов.

Но тут Париж заржал и привлёк её внимание. Он немного погарцевал по склону, и мне пришлось натянуть поводок, чтобы утихомирить его.

Марина, находившаяся на палубе корабля ниже меня, уронила свой альбом, встала в полный рост посреди голубых цветов и вытащила пистолет. Казалось, всё это она совершила за одно действие. Левой рукой она прикрыла глаза, и то, о чём я забыл за десять месяцев, проведённых среди Совершенных, вернулось ко мне с ошеломляющей жестокостью.

Марина родилась с левой рукой, которая сразу после локтя заканчивалась лопатовидным лоскутом. Это было жестоким и душераздирающим напоминанием о том, что наши предки балансировали на грани – пепел навечно остался с нами.

Когда бы я не вспоминал Марину, я всегда вспоминал её без уродства. Как будто мой разум неосознанно исходил из нежности её существа и наделял её той безупречной физической красотой, которую она заслуживала. Я смотрел на плоскую, слегка закруглённую лопасть на её руке, и она влияла на меня лишь тем, что заставляла ныть моё сердце и печалила глаза, но значила для меня куда меньше, чем её лицо. И этой реальности мне было достаточно.

Её отец, хирург мог бы подправить её руку, когда она подросла, но она не захотела подвергаться никаким пластическим операциям и реформированиям.

– Я такая, какая есть, – сказала она своему отцу. – Я осознаю себя только такой. Вместе со своим морским крылом.

Осторожный Безмятежный – наш Наварх – первым назвал её деформированную руку «морским крылом».

– Оно напоминает мне то, – продолжила она, – откуда мы все вышли и что сделали друг с другом.

К тому же и сам Безмятежный, чьё лицо и руки были покрыты атавистическим мехом, неодобрительно относился к хирургическим методам лечения.

В результате Прендик подчинился своей дочери, ну и не стал гневить своего волосатого, звероподобного и безжалостного правителя.

Прикрыв глаза своим обрубком морского крыла, Марина нацелила пистолет, который держала нормальной рукой, мне прямо в сердце. За её спиной сверкало море под белым солнцем, накатывая на далёкий берег пенистыми волнами. На их фоне пистолет светился синим.

– Не стреляй, – сказал я, – если ты промахнёшься в меня, то можешь убить коня. А ты же знаешь, как к своим лошадям относится твой отец.

– Марк-Крайер! – она улыбнулась и убрала пистолет. – Марк-Крайер, спускайся сюда. Оставь Парижа на верху.

– Чтобы он ускакал? Хороший будет рождественский подарок твоему отцу.

– Париж не ускачет. Если ты слезешь с его спины и позволишь заняться своими делами, он будет счастлив пощипать травку.

Я сделал так, как мне сказала Марина и затем спустился и взобрался на галеон. Вступив на судно, я почувствовал себя пиратом, который охотился за дублонами, но обнаружил, что все захваченные им сундуки полны одними только розами. Но я был плохим пиратом – я совсем не расстроился от этого факта. От неё исходил аромат роз, а не запах металлических старых монет, и я поцеловал её. Она с совсем не слабым пылом прижала свои губы к моим. Морские волны с пеной накатывали на берег.

Меня немного удивила степень Марининого рвения.

Мы были знакомы с ней почти всю её жизнь. Я встретился с Ивзом Прендиком в 5278 году, когда его включили в совет и назначили персональным хирургом Наварха. Марине тогда было пять лет, а я был не по годам развитым двадцатилетним мужчиной. Уже тогда Безмятежный доверял мне больше, чем заискивающим старым магам, которые были старше меня в два-три раза. Я не обращал никакого внимания на детей членов совета, и только вернувшись после первой дипломатической экскурсии к Совершеным уже спустя одиннадцать лет я узнал о Марине.

Она была сдержанной молодой леди, и наши отношения переросли в нечто тонкое и значительное – хотя я и отказывался признавать, что это может быть прелюдией к браку. Эротического аспекта не было, даже первых намёков на лёгкую влюблённость. У Марины были другие интересы – как и у меня. Когда ей исполнилось двадцать, и я стал подумывать о ней как о возможной жене, случился один политический инцидент, который удалил меня от совета и круга близких людей.

Осторожный Безмятежный обиделся на полусардоническое замечание, которое я бросил на заседании совета (при чём, клянусь, я совсем не помню, что это было за замечание) и приказал мне покинуть его покои. Я усугубил ситуацию, упорствуя на своём, и к тому же ещё и усомнился в состоянии его психического здоровья. Как такая ничтожная вещь, задал я вопрос, могла вызвать столь не адекватную реакцию? И если бы он меня не любил, то меня вообще просто убили бы.

Вместо этого я был сослан почти на четырнадцать месяцев в государственную колонию рыбаков, проживавших на острове Барбос-он-Мариголд, который находится к югу от нашего острова Петля Охранника. Этих людей сделали рыбаками и поселили на Барбосе, потому что они были мутантами, заметно отличавшимися от нас. Они вызывали отвращение либо своим внешним видом, либо зловонным запахом, обусловленным различиями в химических процессах организма. Многие из них напоминали видом и запахом зверей со слезящимися глазами. Но они относились ко мне хорошо, и я стал для них своим, плавая на лодках и работая с сетями всё время этой ссылки. Безмятежный простил меня, когда я послал ему сообщение, что обещаю во всём беспрекословно его слушаться.

По возвращении у меня почти не было времени думать о Марине и о браке. Мои обязанности, как ни удивительно, резко возросли. Мне поручили бесчисленное множество административных функций по управлению Дворцом Наварха, а также много дней я проводил в герметичных помещениях Затонувшей Библиотеки. На дне залива Прелестный Угольный Мешок я работал вместе с людьми, которые продолжали монашеские традиции по сохранению накопленных человечеством знаний. Формально, несмотря на профессиональную принадлежность, все жители острова Петля Охранника являлись или монахом, или монахиней, подчиняющимся верховной власти нашего аббата – Наварха. Но постепенное, удивительным образом случившееся, крушение веры превратило Принесённое Ветром в светское общество, которое, правда, было жёстко иерархичным и строго управляемым. Монашеская работа в Затонувшей Библиотеке выполнялась потому, что её построили для нас Совершенные и они потребовали, чтобы мы переписывали и упорядочивали интеллектуальные достижения человечества. Мы вынуждены были этим заниматься. Так что Осторожный Безмятежный полностью загрузил меня работой, поручив контролировать этот процесс, а также множество других дел непосредственно в городе.

Мы с Мариной виделись очень редко. Возможно, мне нужна была передышка, чтобы не упасть в обморок от усталости, чтобы хоть немного пообщаться с другими людьми. Но Наварх напомнил мне о моей обязанности перед ним. Я никак не возражал до тех пор, пока однажды Безмятежный не положил свою тяжёлую руку на моё плечо и не сообщил, что после моего ещё одного пребывания в Ацтека Нуева под потухшим вулканом он позволит мне уйти со службы на пенсию и потом только время от времени будет обращаться ко мне за советом и дружеской поддержкой.

И я согласился на поездку к Совершенным.

Но до самого отъезда я был занят работой. Я редко виделся с теми, кто не был занят той же работой и теми же проектами, что и я. У меня не было времени ни на верховую езду, ни на на поэзию.

Вечером накануне моего отъезда к Совершенным, однако, Марина тайно пришла в мои апартаменты-офис и расспрашивала меня о прошлой поездке. Мы проговорили несколько часов, потягивая ром из хрустальных бокалов. Когда она собиралась уходить, то сказала мне быть осторожным и подарила целомудренный девичий поцелуй в нос – типа, до встречи, мой второй отец.

Сейчас она поцеловала меня обещающим поцелуем женщины, который та дарит своему любовнику. Я любезно вернул его ей, но, хотя понимая всю необходимую любезность, сделал это куда страстнее – прикоснувшись языком к теплу, струившемуся между её губ. Наконец мы оторвались друг от друга. Она сделала шаг назад и посмотрела на меня.

– Привет, – сказал я. Неистовое солнце было небольшим и белым.

– Привет, Марк-Крайер.

– Обычно меня так не приветствуют. Наварх трясёт мою руку, потом отдаёт меня членам совета на тридцатичасовой разбор полётов. И в течение трёх дней ни один из этих сукиных сынов меня ни разу не поцелует.

– И даже мой отец?

– Да. Когда мы закончили, он дал мне коня и велел исчезнуть.

– И ты исчез?

– Пока не так, как мне хотелось бы. Покажи мне, что ты делаешь, и где ты разбила свой лагерь. Этот старый Галеон Гесперид всё ещё крепок, чтобы обеспечить убежище для леди-ботаника? – я указал на ров, что море промыло к кораблю. – Этот канал выглядит зловеще.

– Нет, не зловеще, – ответила она. – Пошли.

Мы пересекли палубу. Наши ноги касались соцветий, стеблей и блестящих листьев, колыхая их. Они вылезли из земли, накопившейся на палубе, и морской солёный бриз оживлял растения, распространяя их аромат повсюду.

Мы спустились внутрь бака.

В проникавших через настил над головой лучах света я увидел, что Марина вымела и убрала часть помещения. Она повесила гамак между двумя углами комнаты, положив возле него несколько книг и альбомов для эскизов. Но часть накренившегося пола у носа судна обвалилась, и через неровное отверстие можно было видеть тёмную воду, которая подмывала галеон. Там света было больше, и по обеим сторонам канавы прямо в грязи росло огромное множество цветов. Вода здесь была почти не солёной, так как недавно закончился сезон дождей, и они промыли канаву, вымыв из неё всю морскую воду. Пока мы стояли и смотрели в яму, заполненную цветами, глухой звук плескавшейся о дерево воды отдавался в наших ушах первобытным звуком. Мы вернулись в примитивный будуар.

– Очень хорошо, – сказал я. – Но где твоё средство передвижения?

– Это Гектор. Я вчера пустила его попастись на воле. Он поднялся на верх на холмы побережья и, вероятно, щиплет травку в одной из влажных низин там.

– Да, Гектор. Старый добрый Гектор. Но вернётся ли он?

– Вернётся – с мокрой шерстью и спутанной гривой. Не беспокойся.

– Я не беспокоюсь. Я голоден.

– Я тоже.

Мы присели, скрестив ноги, на искривлённую обшивку корабля, и Марина кормила меня. Мы ели печенье и сушёные фрукты, запивая их соком, который высасывали из стеблей растений, похожих на тростник – Марина уверила меня, что они не содержат яда.

– Ты рад, что вернулся?

– Теперь да.

– Марк-Крайер, – и она замолчала, позволив эху внутри судна повторить моё имя.

– Да?

– Каково это жить так долго среди Совершенных?

– Это как будто снова почувствовать себя пятилетним. Когда испытываешь стыд, что обмочился в постели. И когда тебя застали за тем, что ты отрываешь лапки от ещё шевелящего ими кузнечика. Я не знаю, Марина. Опыт, который нельзя передать.

– Как они вели себя по отношению к тебе? Они испытывали презрение?

– Нет, нет, ничего подобного. Они были добрыми, но … отстранёнными. Слово «отстранённые» лучше всего характеризует их, потому что, даже вступая в разговор со мной, какая-то часть их интеллекта никак не участвовала в разговоре. Думаю, просто у них не было такой необходимости. Но при этом они всегда оставались добрыми.

– И они всегда, – её голос стал по-смешному вкрадчивым, – были обнажёнными?

– Всегда. Меня удивляет, почему ты интересуешься этим.

– Почему? У каждого есть похотливые мысли. – Марина вручила мне ещё одну печенюху, выплюнув тросниковое волоконце, которое попало в её рот, когда она высасывала стебель растения. – Меня интересует – они что, ходят обнажёнными круглый год? Даже тогда, когда холодно?

– Каждый день – в дождь или ясную погоду.

– Как они могут?

– Никакой морали, – сказал я.

– Нет, я не это имела в виду. Я имела в виду, как они могут выносить холод.

– Я не знаю. Кажется, это их никогда не заботило.

– А тебя? Ты … – она остановилась.

– Ходил обнажённым?

– Да.

– Ты спрашиваешь обо мне как о члене совета Наварха?

– Да. Ты ходил?

– Нет, – ответил я. – Они не требовали этого от меня. Тем более несоразмерность моего телосложения с их была тягостна для меня. Ни один подросток-мальчишка не любит принимать душ вместе с очень взрослыми парнями.

– Ох, понимаю. Проблема не просто в физических данных, но и в половых.

– Нет-нет.

– Ладно. А что им нравится?

– Не знаю. Они похожи на нас, но более изысканы.

– Изысканный – это двусмысленное слово. Марк-Крайер, ты пытаешься меня одурачить, ты просто дразнишь меня.

– Я тебя не дурачу. Просто твоё любопытство чрезмерно для меня. И слово изысканный – точно всё передаёт. В нём в краткой форме воплощена вся сущность Совершенных. Ты балансируешь над пропастью, молодая леди, когда указываешь поэту, как ему читать свои стихи.

– Да, извини. Но мне хочется знать, что им нравится

– Они ханжи, если хочешь знать правду. Они занимаются любовью открыто, воздерживаются от чтения нотаций, говорят то, что думают – и не спрашивай меня, почему я считаю их ханжами. Девять месяцев и две недели из всего того времени, что я находился в тени Попокатепетля, я скучал. А мои кости болели от тоски.

– Я не верю тебе.

– После первых двух недель они редко обращали на меня внимание. Но когда обращали, их доброта лилась подобно соку из этого тростника.

– И ты писал стихи? Когда был один?

– Нет.

– Почему нет? Ты же сожалел о том, что тебе не хватает времени.

– Марина, поэзия – это потребность души. Многие из нас в Принесённом Ветром обращаются к поэзии, когда теряют веру в мифы нашей умирающей религии. Но невозможно выразить душу, когда она потонула. Находясь среди Совершенных, я не ощущал в себе божества, я осознавал себя лишь древесным червем, что точит древесину вот этого корабля. Я не мог там написать ни строчки.

– Ты веришь в то, что они существа без первородного греха.

– Марина, я отрицаю первородный грех, но я признаю, что человек – плотояден и склонен к каннибализму, хотя и обладает душой.

– Но Совершеные – другие, как ты говорил.

– Да, другие. У них нет очевидных человеческих пороков, доставшихся нам в наследство в ходе эволюции. Но, несомненно, у них есть свои собственные пороки.

– Какие, например?

– Ты задаёшь болезненно острые вопросы, разве не так?

– Так. И какие это пороки?

Я замолчал. Казалось, корабль кряхтит от когда-то натянутых снастей, от старых ударов и своего кораблекрушения. Наконец, я ответил ей:

– А как порок быть всё время невыносимо скучающим?

Марина засмеялась, инстинктивно потерев здоровой рукой своё морское крыло и стукнув своей голой ступнёй о доски настила. Я усмехнулся, глядя на это. В каком-то смысле они заставила меня второй раз за четыре дня отчитаться за поездку, и, полагаю, она поняла, что я не могу больше говорить о Совершенных, не приукрашивая свой рассказ неконтролируемой и где-то истерической полуправдой. Должно быть она почувствовала моё шаткое душевное состояние. В любом случае, она смеялась без злобы и не задавала больше вопросов о моём пребывании на материке.

Мы доели нашу импровизированную еду и отправились на берег моря.

Всё человечество обитает только на двух островах в Карибском море. Эта мысль вертелась в моей голове, пока я держал Марину за руку и шёл с ней вдоль кромки воды. Как нелепо. Разве каждый человек не является крупицей континента, материка. Кажется, что нет – уже нет – вопреки тому, что написал давно умерший настоятель церкви Святого Павла.

Париж выглядел довольным, пощипывая травку, и мы отправились за холмы на поиски Гектора. Пока мы шли, Марина не дала мне продолжать размышления о метафизике человеческой ссылки на эти острова.

– Ты закончил дела с советом, не так ли? – проговорила она. – Теперь, после того, как ты вернулся с Большой земли, тебя отправят на пенсию и предоставят время, которое ты сможешь тратить на что хочешь. Это так, Марк-Крайер?

– Ах вот почему меня здесь так встретили. Интересуют мои деньги.

– Это правда?

– Не знаю ещё. Безмятежный ни разу не заговаривал об этом после моего возвращения. Как ты узнала?

– Не можешь догадаться?

– Твой отец?

Она кивнула.

– Я спросила это только потому, что хотела, чтобы это оказалось правдой. Ради тебя, Марк-Крайер – а не потому, что это может каким-то образом касаться меня.

Я ничего не сказал на это. Волны накатывали на наши ноги, а потом отходили назад, словно не находя точку опоры на мокрой гальке. Я тоже уже успел разуться, и размышлял о том, сколько босых ног и на скольких пляжах омывала одна и та же волна – одна и та же со времён Трои.

– Мы с отцом много раз встречались с Осторожным Безмятежным с тех пор, как ты уехал. Мы очень часто бывали в его компании, Марк-Крайер.

Я посмотрел на неё.

– Зачем?

– По приглашению. И каждый раз – только по приглашению.

– Приглашали только тебя и твоего отца? Меланту – твою мать – никогда не приглашали?

– Никогда.

Я схватил её за плечи и спросил:

– Явный намёк?

– Да, – ответила она. – Но в последние два месяца мне удавалось держаться от него подальше – он был занят, и я проводила значительную часть времени, делая зарисовки и собирая экземпляры. Галеон Гесперид был моей базой.

– Говорил Наварх о браке с твоим отцом?

– Нет. Думаю, это было бы ему не к лицу. Он хочет, чтобы первое слово сказали мы – отец или я.

– Хвала Богу, за тщеславие и щепетильность Благоразумного.

Мы посмотрели в глаза друг другу, но ничего не сказали. В этом никакой необходимости не было. Мы продолжили свой путь, держась за руки.

Вскоре мы повернули от берега и стали взбираться на зелёный подлесок. Марина шла впереди, а я за ней следом. Мы разыскали Гектора – огромного коричневого зверя, который был взлохмачен именно так, как и предсказывала Марина, – на лугу возле пруда. Его губы методично обрабатывали зелёную травку, его глаза были абсолютно равнодушны. Марина почесала его на лбу и за ушами. Наившись из пруда, мы поехали на Гекторе к Галеону Гесперид. Хотя у нас не было уздечки, Гектор чутко реагировал на движения колен Марины и точно вёз нас по направлению к кораблю.

Мы прибыли к нему в четыре или пять часов дня. Белый круг солнца ещё дальше сместился в западную часть моря. Его лучи приобретали пугающую тусклость.

Мы слезли с Гектора, чуть-чуть не доехав до Парижа, спокойно щипавшего на холме травку, и покрытое потом и солью создание тут же поднялось наверх, присоеинившись к своему собрату по конюшне. Париж, обрадовавшись появлению компаньона, взъерошил тому гриву, топнул копытом и заржал. Два общительных мерина на вершине мира бормотали друг другу анекдоты неустанно шевелящимися губами.

– Давай, пошли, – сказал я Марине.

– Куда? Мы ведь дома.

– В поломанную секцию корабля – там, где цветы.

Она не возражала и пошла за мной. Мы вошли в длинный и узкий канал, который змеёй бежал через побережье от моря к кораблю. По щиколотку в воде мы подошли к его корпусу. Чтобы попасть внутрь через расщелину, нам пришлось пригнуть головы. Мы смогли пройти, не поцарапавшись и не опускаясь на колени. Внутри запах гниющего дерева, смягчённый ароматами мальвы и тропической розы, совсем не воспринимался как неприятный. Здесь дневной свет был заметно слабее, и он перестал пугать меня. Светлая тёплая дымка освещала и внутренние стены с разными выступами, и клевер, растущий по обеим берегам канала. Мы с Мариной повернулись лицом друг к другу. Мы словно оказались в бальном зале, настолько просторным и тёплым оказался трюм Галеона Гесперид.

– Мы можем остаться снаружи, – сказала Марина, совсем не стремясь меня упрекнуть. – Я никого не видела на берегу за всё то время, что я здесь обитаю и работаю.

– Я не хочу этого снаружи. Я хочу, чтобы был кров, и чтобы под его укрытием мы были только с тобой вдвоём.

– Это всё твоё, Марк-Крайер.

Я положил ладони ей на лицо и поцеловал. Мы, не прекращая целоваться, выбрались из канавы, опустились на колени на одном из её поросших клевером склонов со всей церемонностью и заботой. Море что-то шептало нам. Так, стоя на коленях лицом к лицу, мы стали раздевать друг друга. Я снял кольчугу с её плеч и позволил той упасть на землю позади Марины. Она расстегнула мою тунику, скинула её с меня и надавила своей нормальной рукой на мою грудь. Её глаза не отрывались от моих.

– Ребёнок, Марк-Крайер, ты боишься, что будет ребёнок?

– Нет, – ответил я. У меня не было времени, чтобы объяснить.

– А я не боюсь, если будет ребёнок. Даже если мы не поженимся. Но если тебе неприятна мысль, что моё уродство передастся по наследству, если ты думаешь, что я аморальна, решаясь на…

– Не будет детей, – сказал я.

Он посмотрела на меня с удивлением, любопытством и ожиданием объяснения.

– Не будет детей, потому что мне не дано родить их, Марина. Мы оба с тобой попали под действие пепла. Но моё наказание куда строже твоего – стерильность. Невидимая, но коварная.

Через какое-то мгновение она спросила:

– Ты уверен?

– Мне сорок один год. – И я понял образ древнегреческой Медузы – мощную травму прошлого. – Это имеет для тебя значение?