Текст книги "Белые выдры детства (ЛП)"

Автор книги: Майкл Бишоп

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 5 страниц)

Он не становился моим врагом до тех пор, пока я не совершил грубую тактическую ошибку и попытался сформулировать основные политические ориентиры на основе моральных убеждений. Поэт захотел править там, где преобладали бюрократы.

Я решил, что жандармерия (даже после проведённой Молиньером в октябре чистки) обладала силой, несоизмеримой с её обязанностями – слишком многие из её членов являлись бессердечными корыстными людьми, которые использовали своё положение как карт-бланш и свободно оскорбляли, запугивали, били и даже убивали других. Я приказал Молиньеру выявить всех таких людей и убрать их из рядов полицейских сил.

И вот тогда Молиньер стал моим врагом.

Формально он выполнил мой приказ, но те, кого он уволил, отправились на причалы и стали крушить рыболовные суда, принадлежавшие членам совета, рвать сети, расхищать груз. И никто из оставшихся жандармов не попытался их арестовать. Также никто из мародёров не был привлечён к судебной ответственности.

Пока нож Прендика аккуратно резал плоть бывшего Наварха, мой идеализм наносил моему теперешнему авторитету рваные раны, потому что я имел власть. Я отвергал льстивших мне стариков, а также молодых людей, вовлекавших меня в свои алчные планы и дававших мне безнравственные советы. И всё это благодаря тому, что мы сотворили с Прендиком, в результате чего власть Наварха стала принадлежать мне.

Пусть всё окажется успешным, молился я. Ведь я собирался использовать это.

Однажды ночью, когда я лежал в своей кровати с балдахином, ко мне во сне явился призрак Эммануэля Хуэрты в виде белой выдры и спел мне песню. Назавтра я снял все запреты, что были наложены на рыбаков острова Барбос-на-Мариголде – когда-то Осторожный Безмятежный обманул меня, сказав, что отменил их. Я издал указ, что любой, кто пожелает, может вернуться на Петлю Охранника – дни их насильственной ссылки закончились.

Я послал судно на Барбос, чтобы сообщить счастливые новости, но немногие из рыбаков поверили. Они знали, что Хуэрта никогда не вернётся к ним.

Отправленное мною судно вскоре вернулось домой, скользя по водам Прелестного Угольного Мешка. Его паруса выглядели непристойно, как запачканное бельё, его нос тупо и глупо рассекал пену, похожую на плевки. Я ожидал на пристани. Из жителей колонии ссыльных никто на берег не выгрузился, и шкипер сообщил, что снятие мной запретов для людей Барбоса ничего для них не значило, и это говорило об отсутствии у них проницательности и благодарности.

Через несколько ночей член экипажа с этого судна, которого я удостоил аудиенции, рассказал мне, что три рыбака из колонии сели на борт корабля, однако спустя час после того, как отчалили от Мариголда, их убили и выбросили за борт. Я поверил моряку, но не мог ничего сделать.

Тяжёлые дожди продолжали падать на нас, затапливая своей неистовостью и несмолкаемым шумом. Библейский потоп для последних людей на Земле, потоп, создаваемый невероятными осадками.

Когда дожди прошли, Прендик двинулся с Безмятежным дальше. Он отрезал ему кисти и приладил плечи к симметричному жёсткому телу. Из отрезанных кистей он начал формировать спинные плавники, обработав их в специальном химическом растворе. Посетив Прендика теперь, из-за запахов в операционной палате, я поднялся на этаж выше базового. Я смотрел на происходившее издалека – и буквально и в метафорическом смысле.

Однако, обладая властью Наварха, я старался держаться на расстоянии и от того зла, что творилось в Принесённом Ветром. Я продвигал свою программу реформ по принципу делай-то-что-сможешь-сделать. Но, казалось, меня окружают чужестранцы и непонимающие. Я приказал вырвать из гнёзд торчавшие на вершине стены у гавани штыри, чтобы на их холодных наконечниках больше никогда не покоились головы казнённых. И даже в этом не хотевшие думать люди противостояли мне.

Я послал бригады из захваченных фовистов, чтобы удалить пики из стены, под охраной жандармов. Однако те, сидя на лошадях, провоцировали кровавые стычки между разными бригадами, науськивали их, подбивали, чтобы они вырванными из стен пиками калечили себя. Только внезапно поднявшийся ветер и обрушившийся проливной дождь помешали этой случайно спровоцированной резне перерасти в небольшое восстание. До появления бурлящих водяных потоков жандармам пришлось застрелить несколько рабочих, когда толпа, вооружённая холодным оружием, решила направиться от прибрежной территории в город. Тогда же по городу в направлении Дворца сквозь дождь промчались две лошади со вспаренными животами, потеряв своих седоков. Покрытые слизью внутренности яркой краснотой блестели на мостовой. Как и в театре хирургии Прендика, я за всем этим наблюдал на расстоянии.

И снова я потерпел неудачу. Восемь лет изоляции от жизни людей не подготовили меня к разочарованиям от захваченной власти. Как я мог получить свою Марину, имея такие противоречивые импульсы? Что за вид животных населяет Петлю Охранника? В самом деле, что за двусмысленное животное терзало мою грудь – одновременно и горько и сладко?

В начале декабря случилась неожиданная вещь.

Казалось из ниоткуда у ворот Дворца Наварха материализовалась высокая с серебряными глазами Совершенная и сказала стоявшим перед ними охранникам, что ей надо увидеться с новым правителем острова. В соответствии с нашей сентиментальностью она была облачена в белый льняной халат, рукава и края которого украшал греческий орнамент. Охранники отступили, и появился член совета, чтобы провести Совершенную в комнаты на самом верхнем этаже.

Когда Совершенная вошла, я сидел под открытым небом, разглядывая рыб в моём аквариуме и размышляя, следует ли мне пойти спать. На меня обрушился сумрак, и резко заболела голова. Но испугавшись мрачного появления Совершенной, я встал и со стыдом обнаружил, что плачу. Удивительно, но я не узнал эту сестру из материка по своим двум поездкам к Совершенным, но обнял её как старого друга.

Мы разговаривали при угасающем свете заходящего солнца. Она не обращала внимания на солёные слёзы, что текли по моим опущенным щекам. Разговаривая, она расхаживала по комнате, грациозно жестикулируя руками. Её голос обращался со словами нашего языка – прагматичного французского языка – с точностью, рождённой вне народной среды. Мой собственный голос дрожал, дрожал, в попытке достучаться до её сердца, хотя мы и мало говорили.

Сообщение этого посетителя из Ацтека Нуева состояло не столько из слов, сколько из прекрасно переданного тона.

Разочарование.

Совершенные почувствовали разочарование. Веками они ждали нас, затягивая принятие неизбежного решения. И того, что мы отчаянно боролись, было недостаточно. Её голос приобрёл ровные интонации при этом последнем высказывании, заиграв некоторыми другими нотками, но и тон разочарования по-прежнему мягко угадывался в речи. Неизбежное решение будет снова отложено – на этот раз с целью принять последнего представителя человечества в Ацтека Нуева. Безмятежный перестал их посылать. Хорошо, они подождут до начала нового десятилетия (чуть больше года), а потом желают, чтобы Марк-Крайер Рейнз опять был эмиссаром у них …

– Марк-Крайер Рейнз, тот, кто не спит больше с женщиной, чьё лоно пахнет морем, тот, кто держит отравленный скипетр таинственно павшего принца, тот, кто в прошлом бродил, спотыкаясь, по пышно цветущим землям материка под тенью Попокатепетля.

Они решили, что никто не может прибыть вместо меня, заявила она мне. В Принесённом Ветром надо найти нового подходящего правителя на время моего отсутствия, но который уступит мне место, когда я вернусь. И после этого решение откладываться больше не будет, оно обрушится на нас – в зависимости от того, ощутят они разочарование или прощение. И мир изменится.

– Не думай, будто мы бесчувственные, Марк-Крайер, – сказала мне Совершенная перед тем как уйти. – Может быть мы всё чувствуем очень глубоко.

Когда она уходила, сумерки словно струились по подолу её греческого халата, и после ухода в комнате сохранялось нечто, напоминавшее её присутствие. Даже в сгустившейся тьме этот неосязаемый бальзам висел в воздухе, словно аромат заморских вечнозелёных растений. Идея опять пожить в Ацтека Нуева уже не казалась такой неприятной.

Только утром, когда солнечный свет лился подобно музыке арфы, я понял, что снова оказаться среди них будет означать для меня личную погибель, станет самоубийством. Я отказался от встреч с кем-либо и не пошёл в Больничный Дом. Почти тринадцать месяцев осталось до наступления нового десятилетия, и за это время я должен изобрести альтернативу, приемлемую для Совершенных. Но я не отправлюсь к ним, я не отправлюсь. Прошла почти неделя, пока из моей комнаты для совещаний выветрился хоть какой намёк на присутствие посланника.

На девятый день месяца я опять пришёл к Прендику и обнаружил, что его работа почти подошла к концу. Он сделал Безмятежному серповидный рот с перекошенной челюстью, как у акулы. Он также вооружил этот рот хищника искусственно созданными акульими зубами и плакоидными чешуйками.

Я находился на верхнем ярусе у медных камер, а Прендик занялся тем последним делом, которое он отложил на то время, когда все остальные метаморфозы уже будут завершены. Он опять воспользовался резервуаром, в котором, однако, не было приспособлений для рециркуляции и очистки. Он погрузился в резервуар, заполненный теперь жгучей солёной водой, и работал над мордой существа, подвешенного над поверхностью воды на растяжке.

Я следил за ним почти три часа. За это время мы с Прендиком не обмолвились ни словом – в последние дни мы с ним разговаривали всё меньше и меньше, словно скальпель хирурга рассёк наши языки. Мы общались по-другому, осознавая, что только мы вдвоём во всём мире знаем об этой ужасной трансформации Осторожного Безмятежного. Мы были с Прендиком, конечно, сумасшедшими. Но … было уже слишком поздно об этом думать.

Делался последний шаг – создавалась щелевидная система жабр акулы, состоящая из трепещущихся кроваво-голубых органов, с помощью которых Безмятежный будет дышать. Прендик придерживал эту работу до того последнего момента, после которого не работать в воде станет просто невозможно. И вот этот момент настал. Периодически, опуская пациента в резервуар и поднимая его вверх, Прендик резал и прижигал, рассекал и зашивал. Иногда он работал прямо через ужасный рот монстра.

В конце третьего часа Прендик сдавил уже ненужные Безмятежному его лёгкие, ввёл стимулятор и уронил его в воду, в которой его новая дыхательная система начала функционировать. После этого Прендик выбрался из резервуара и усмехнулся мне. Его лицо было мёртвенно-бледным, похожего цвета было и остальное тело, и таким я его никогда не видел. Прендик выглядел очень больным.

Я усмехнулся, и был восхищён накаченной наркотиками псевдоакулой, которая с летаргической неловкостью шевелила телом и хвостом. Мы сделали то, что мы хотели сделать. Если наш образец и не являлся идеальным представителем отряда Selachii, то приближался к идеалу, и, в любом случае, делал нам честь.

Но мы понимали, что нельзя выпускать Безмятежного в залив, пока он не восстановится после операции на жабрах и не приобретёт необходимую ему силу, чтобы противостоять морским созданиям, если они решаться бросить ему вызов и использовать в качестве добычи. Прендик сказал:

– Отпустим его на Рождество, Марк-Крайер.

Это были первые слова, прозвучавшие здесь с тех пор, как рано утром я сюда пришёл. Я нисколько не сомневался, что Безмятежный в теле этого низшего животного будет успешно противостоять любым существам. Будучи человеком он обладал даром уникальной живучести. И хотя его мозг сейчас был разделён на доли и помещён в узкий череп акулы, Прендик верил, что Безмятежный сохранил, по крайней мере, часть своего разума. Он пока не готов к открытому морю, но через две недели он получит его навечно.

В Принесённом Ветром я получал сообщения о заговорах против меня. Информаторы приходили ночью к моим воротам, рассказывая фантастические истории о предательстве и восстании. Все уверяли меня в этом, и все надеялись на награду.

За неделю до Рождества мне принесли письма, написанные Молиньером и молодым лейтенантом Жандармерии. Из содержания этих писем следовало, без каких-либо сомнений, что оба этих человека испытывают желание убить меня. На следующий день я приказал Молиньеру прислать мне доклад о работе Жандармерии за последних два месяца. Когда он поступил, я сравнил почерк на докладе с теми письмами о планах моего убийства, которые были подписаны Молиньером. Никаких различий я не заметил. Я заплатил информатору, который являлся сотрудником полиции, и попросил его найти, по крайней мере, пять других жандармов, которые разделяют его преданность Наварху. Куда с меньшей трудностью, чем мне казалось, он нашёл их.

Я отправил шесть этих человек в предрассветный час в квартиру Молиньера, которая располагалась в дальнем дворе Дворца. Они взяли его прямо из постели и привели ко мне в свободный загон конюшни, где я ожидал их вместе с двумя старшими членами совета. Мы предъявили Молиньеру бумаги, и я указал ему на несомненное сходство подчерка, изучая при этом его бесстрастное лицо – появятся ли на нём нервные подёргивания, которые полностью изобличат его. Но он сказал своим обычным голосом:

– Я бы никогда не поставил свою подпись на таких крамольных бумагах, Наварх, – и посмотрел на меня спокойными, ничуть не раскаивающимися глазами.

Моё сердце было разбито. Я не поверил ему и сказал:

– Ты умрёшь так быстро и безболезненно, как только может умереть человек, Молиньер, и этого пока не происходило лишь потому, что ты не лгал мне – даже если не соглашался с моими распоряжениями.

Он смотрел на меня холодно. С болью в душе я махнул рукой и ушёл.

Информатор и пять его компаньонов отвели Молиньера к увитой плющом стене между конюшнями и застрелили его там. Выстрелы эхом разносились среди каменных плит, словно лопающиеся раковины полипов. Так с каждым выстрелом умирала мечта о море.

Отголоски этих выстрелов потом ощущались от Дворца до набережных. Потому что я оставил Жандармерию без руководителя, так как сила, должным образом организованная, могла сместить меня. В результате я не мог покинуть свои личные апартаменты и залы заседаний, боясь, что какой-нибудь фанатик похлеще Молиньера убьёт меня на улице. Во Дворце самые молодые члены совета встречали меня со сдержанной учтивостью и шептались за моей спиной.

Но Прендик, который сейчас практически не был загружен нашей добровольно навязанной ему работой, днём всегда был рядом со мной, «контролируя моё здоровье». Пока все другие правительственные чиновники погрязли в интригах, он продолжал информировать меня об успехах нашего пациента. Казалось, он совершенно не представлял, насколько ненадёжно моё положение на посту Наварха. Он думал только о Безмятежном, о нашей великолепной псевдоакуле.

– Он не есть, – сказал Прендик однажды днём, находясь в моих апартаментах. – Боюсь, он теряет силы быстрее, чем приобретает их.

– Почему он не ест?

– Чтобы лишить нас возможности отомстить ему, Марк-Крайер, – ответил Прендик. – Какая-то часть его сознания функционирует, преследуя цель свести наши усилия к нулю. Он желает себе смерти. Но я борюсь с его волей, накачивая его наркотиками и кормлю внутривенно.

– И он становится крепче?

– Я не знаю, он ведь не естественное существо. Знаешь, что я услышал однажды о нём от простого рыбака?

– Нет. И что?

– Что Безмятежный и библейский Адам – это один и тот же человек. Рыбак утверждает, что Адам в действительности не умер, а странствует по Земле, проклиная своё падение и собственную кротость перед Богом после того, как был изгнан из Рая. Никто не знает, когда Безмятежный родился, поэтому старый рыбак верит в эту историю и считает, что Безмятежный и есть Адам.

– Легенда, – сказал я. – Легенда о необновляемом Адаме. Она принадлежит глубокой античности, но не заслуживает почтения.

– Ну, если это так, – ответил Ивз, – то мы с ней покончили.

– Да, надеюсь, что покончили. Ну, или необновляемый Адам на пути к своему концу. Вечному. Разрушая наши планы относительно него. Если необновляемый Адам и есть Безмятежный.

– Я не хотел бы терять его, когда мы закончим нашу работу. Если он умрёт, я хотел бы создать другое существо, похожее на него – только более аккуратно и не совершая ошибок. Теперь я знаю, как это сделать

Я ничего не ответил ему на это. К нему слегка вернулся прежний цвет лица после нескольких успешных ночей тяжёлого с пробуждениями сна, но он ещё на всё смотрел под каким-то кошмарным, перевёрнутым углом зрения. Перенёс ли Прендик свою любовь с памяти о дочери на другое своё детище? Фактически заключённый в Верховном Дворце своей страны, которой я якобы управлял, я не понимал, как он может так пристраститься к акуле, пускай и сделанной из человека. Возможно, гордость за собственные успехи, но никак не постоянная привязанность. Возможно, и спонтанное благоговение, но никак не любовь.

Когда наступило Рождество, устраивались старые празднества. И все молча признавали всеобщее перемирие.

Мужчины и женщины танцевали на улицах. Суда в гавани плавали под яркими, сделанными вручную, золотистыми и алыми знамёнами. Офицеры-жандармы в своих голубых мундирах, сидя на лошадях, торжественным парадом прокатились по набережной. Цоканье лошадиных копыт по мостовой сопровождалось весёлой, но в то же время и величественной музыкой, создаваемой барабанами, флейтами и сделанными из тикового дерева мандолинами (они были единственными представителями восточной культуры на острове Петля Охранника). Морские чайки кричали и кружили над рождественскими празднествами, паря в восходящих потоках воздуха, словно ожившие диакритические знаки на древнем бледно-голубом пергаменте.

В девять часов утра я вышел на балкон и сказал жандармам и посетителям, находившимся во дворе, что они также могут присоединиться к веселью. Перемирие было всеобщим и подлинным.

После этого я накинул плащ с капюшоном, и мы с Прендиком покинули Дворец. Мы прошли через несколько улиц с узкими розовыми домами к Больнице. Утренний бриз приносил аромат рома, и дети с криками носились по мостовой, непрерывно вбегая и выбегая из дверей зданий. Многие из них не обращали никакого внимания на уродства, с которыми родились, если только те не касались их ног и ступней. В таком случае они сидели на крыльце или подоконнике окон, куда их посадили родители, и кричали столь же энергично, как и другие. У детей с нормальными телами было мрачное выражение лиц, и они играли с тихой решимостью солдат.

Ни Прендик, ни я ничего не сказали ни детям, ни взрослым.

В Больничном Доме мы сразу приступили к делу.

Наступил день, когда мы должны были выпустить Безмятежного в воды Прелестного Угольного Мешка. В течение пяти дней Пендрик воздерживался от того, чтобы ввести своему созданию успокоительные или стимулирующие средства. Он понимал, что дальнейшая задержка с этим финальным тестом только усилит наше беспокойство.

– Есть вопросы по поводу – поплывёт или утонет, – сказал я.

Но Прендик, будучи сейчас слишком отвлечённым, мне не ответил, ну, или просто тактично промолчал. В любом случае, поводов шутить, даже вымученно, в этот затянувшийся рождественский день у нас уже не было.

Этот длительный эксперимент провалился.

Мы поместили резервуар с морской водой в барокамеру, которую иногда использовали дайверы. Мы закрыли в ней утяжелённую внутреннюю дверь и полностью заполнили водой – так что наша псевдоакула могла без усилий выплыть из резервуара в барокамеру, в которой была свободна от всех искусственных ограничений, если не считать серо-стальных стен самой барокамеры. Затем мы открыли внешнюю дверь и ожидали, когда бывший Наварх выберется через неё во всё ещё религиозно-священные глубины Прелестного Угольного Мешка. Даже на кончиках ушей мы ощущали стук своих сердец. Мы ждали, когда наш лоскутный ихтиоид выплывет из тени барокамеры в бескрайнее, прогретое солнцем море. Мы ждали, стоя за холодным стеклом. Мы ждали появления того, кого мы любили и ненавидели, наши ладони были липкими от солёного пота.

Наконец уродливое тело псевдоакулы плашмя плюхнулось в воду и устремилось в нашу сторону. Оно двигало хвостом и плавниками бесцельно и без какого-либо рвения. Через некоторое время оно повернуло свой гладкий отцвечивающий серо-голубым мраморный бок к стеклу, за которым мы стояли, и опустилось так, что оказалось на уровне наших глаз. Здесь существо зависло, и один поросячий глаз без надежды или любви уставился на наше убежище. Все моря мира простирались перед ним, но только еле заметное движение голого грудного плавника выдавало, что Безмятежный ещё жив.

Затем и это движение прекратилось, и Безмятежный умер.

Не имеющая плавательного пузыря, как и остальные акулы, псевдоакула изогнулась, по всему её телу пробежал спазм, после чего она стала погружаться на дно Прелестного Угольного Мешка, спускаясь по спирали в медлительном и задумчивом движении.

Когда Безмятежный исчез, мы с Прендиком молча посмотрели друг другу в глаза, а потом отвернулись от окна. Три месяца наших жизней мы потратили на организацию этого дела, Никакая, даже незначительная часть жизни, что дарована человеку, не является незначительной для него. Прендик сел и заплакал.

Я подумал: И вот таким образом мы отомстили за смерть: он – дочери, а я – жены. И к какому типу зверей мы принадлежим?

Шёл год Господа Нашего 5309. Или мы так считали. Из моря мы вышли и в море, очевидно, вернёмся. Осталось совсем немного ещё рассказать о нашей ссылке в терракотовый город Принесённого Ветром.

На следующий день после нашей неудачи с Безмятежным я отказался быть Навархом, и тем самым предотвратил неизбежное покушение на себя. Я это сделал не из трусости. Слишком много факторов повлияло на меня.

Первым из них было осознание того, что кем бы ни был посланник к Совершенным, он не изменит их окончательного мнения о человечестве.

Ни при каких обстоятельствах я не поеду снова в Ацтека Нуева, ни при каких обтоятельствах я больше не стану ритуальным козлом отпущения для вида, который был обречён ещё с самого начала своего доисторического зарождения, особенно учитывая, что моя жертва, как и жертва другого задолго до меня, ничего не дала, кроме напрасной гибели души, тоскующей по недостижимому. По этой и другим причинам я отказался быть Навархом. Как я мог смотреть в глаза Совершенным после того, как принял участие в нанесении Безмятежному увечья и его убийстве?

Вместо этого, я выбрал другой план действий, который отвечал моим принципам эстетических и моральных чувств.

Завтра утром в затопленном театре хирургии я лягу под нож Прендика. Он уже согласился с моим планом, и его безумная преданность логике, лежащей в основе плана, поможет ему успешно преодолеть тревожные ранние этапы моего превращения. Позже, когда моё сходство с акулой станет более очевидным, он совершенно забудет, что внутри этой принимающей клиновидную форму головы содержится сущность и интеллект его собственного зятя. У него не будет со мной неудачи, как это случилось с Безмятежным – Прендик многое почерпнул из неё, и его руки приобрели почти автоматические навыки

И через три месяца я брошусь в воды Атлантики, не являясь уже человеком.

Я убеждён, что мы есть уроды вселенной, и мы не должны существовать. В нашей природе наблюдается неправильное соотношениие звездного вещества и шлака, у нас слишком много одного и мало другого. Но бóльшего всё равно не достаточно, чтобы получить совершенство какого-то одного из элементов.

Вся моя жизнь была нацелена на то, чтобы достичь тех вещей, которые вселенная очень давно положила недостижимыми для нас. Я жил с заблуждением, что являюсь продуктом эволюционной ошибки. Но теперь – нет. Завтра утром я поменяю свой курс, подгоняемый равнодушными ветрами космоса. И хотя совершенство исключено для меня в направлении западных морей, я достигну его, плывя навстречу рассвету. Боже! Даже сейчас в моей крови есть соль, и первобытная похоть акулы пронзает моё сердце и чресла!

Я поплыву против течения.

Я разыщу канал, ведущий к днищу Галеона Гесперид и окажусь среди цветущих там цветов. Здесь я и умру, зная, что белые выдры увидят мою смерть и бросятся в море, ужаснувшись такому беспринципному могуществу. И эта моя смерть станет самым честным доказательством благочестия доброго человека.