Текст книги "Уклоны мистера Пукса-младшего"

Автор книги: Майк Джемпсон

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 9 страниц)

Глава семнадцатая,
также составленная из газетных вырезок за четвертое августа.

Ночь была поистине кошмарной: сон упорно бежал прочь, да и как заснуть на бульваре, на неудобной и влажной от дыхания ночи скамейке. Действительность, одетая в бархат ночной тьмы, подступала к горлу, туманила голову и окутывала все путами кошмара.

Рассвет не принес облегчения – голод властно вступил в свои права, желудок настойчиво, как грудной ребенок, заорал и зашевелился. Мистер Пукс-младший, поднимаясь со скамьи и расправляя затекшие от неудобной позы руки и ноги, зевнул, потянулся, еще раз зевнул и почувствовал, как его волосы поднимаются дыбом: «Мария», славное судно, его последняя надежда, покидала порт…

Прыгая через три ступеньки, без мыслей, без определенной цели, мчался Джемс вниз по прекрасной лестнице, соединяющей бульвар с портом. Влажный туман – утреннее украшение Одессы – заползал в горло, неприятно щекотал спину; поднимавшиеся по лестнице в город одинокие прохожие с изумлением оборачивались вслед Джемсу, – Джемс ничего не чувствовал, ничего не видел.

Портовая улица, переезд через железную дорогу, улочка, мол, море. Пукс останавливается.

Два часа, проведенные в порту, все-таки пошли впрок: грузчики накормили Пукса, с жадностью следившего за их завтраком, а кучка итальянцев-матросов, принявшая Джемса за загулявшего в чужом порту английского моряка, снабдила его деньгами. Двое добрых парней, объясняясь на ломаном, отвратительном английском языке, обучили Джемса десятку русских слов. Правда, обучая, оба парня хохотали во все горло, но Пукс, согретый лаской и человеческим отношением, радостно смеялся вместе с ними, не чувствуя в их смехе зла или издевки.

Медленно, медленно – в город, в проснувшийся город, где все такое чужое, странное и враждебное. Именно враждебное – бессонная ночь, несколько часов голода и волнения, только усилили ненависть Джемса к большевикам. Да, конечно же, он не любит большевиков! Он им не верит. Он воспользуется пребыванием в их стране. Он сам на все посмотрит и за несколько дней составит себе мнение о советских порядках.

Вот – вооруженный человек на перекрестке. Это – большевистский констэбль. Ми-ли-цио-нер. Ага! В памяти Пукса встают газетные строки:

«ИХ» МИЛИЦИЯ – СБРОД УБИЙЦ.

…Милиционеры… жулики… оружие использовывается для убийства в личных целях… взятки… избиение прохожих… ограбления арестованных…

Хм! Милиционер с виду очень добродушен. Ну, это – внешний вид, для иностранцев. Посмотрим, посмотрим. Вот-вот: идет пьяный. Он, очевидно, ругается. Милиционер его увидел. Ага, сейчас, сейчас!

Но милиционер только положил руку на плечо пьяного, улыбнулся, стер затем улыбку и начал сурово с ним разговаривать. Пьяный слушал, слушал, затем, старательно козырнув милиционеру, отправился дальше.

Странно… Ну, конечно, – этот милиционер – исключение. Или он просто в хорошем настроении.

Джемс шагает по улице. Лавочка. Джемс нащупывает деньги в кармане, вспоминает русские слова, которым его обучили парни в порту, и входит в низенький, маленький магазин.

– Дай сволочь… – и поднимает один палец, – один фунт.

Лавочница грозно поднимается; по ее лицу Пукс видит, что случилось нечто скверное, что лавочница в гневе, что лавочница целится как бы поудобнее начать бить его, Пукса.

Что такое? Пукс хочет есть. Он подходит к хлебу, тычет в него рукой, шевелит, будто бы разжевывая губами, снова поднимает палец, звенит серебром в кармане и возможно более нежно повторяет:

– Дай… сволочь…

Лицо лавочницы изменяется: это сумасшедший. Бочком она продвигается к выходу и, кланяясь все время Джемсу, делает за спиной отчаянные знаки милиционеру. Милиционер степенно подходит.

Пукс с изумлением следит за разговором: лавочница, тыча пальцем в его сторону, что-то горячо говорит милиционеру; тот хмурится, оправляя ремень, грозно подходит к Пуксу:

– Кто такой? В чем дело?!

Джемс не понимает. По тону милиционера выходит, что он, Джемс, совершил скверный поступок. Но какой?

Джемс снова повторяет пантомиму. Его руки мелькают перед глазами милиционера и, изображая свое желание поесть, Джемс произносит несколько английских слов.

Милиционер расцветает:

– Герман?

Пукс отрицательно качает головой, обрадованный, что его начинают понимать.

– Инглиш? – снова спрашивает милиционер.

Пукс в восторге:

– Иес, иес[67]67
  Иес, иес – да, да (Прим. перев.).


[Закрыть].

И, вместе с потоком английских слов, снова повторяется пантомима.

Милиционер придвигается к прилавку, указывает на хлеб и говорит:

– Хлеб.

Пукс переспрашивает:

– Хлье-еб? Сволочь.

Милиционер прячет улыбку в усы:

– Это – хлеб. Понял? Хлеб, хлеб, хлеб!

Джемс, наконец, понимает: эти подлецы в порту обучили его не тем словам, которые ему нужны. Эта пища называется «хльеб».

Милиционер, между тем, с отвращением произносит «сволочь», отплевывается, морщится, машет руками.

– Это ругательство. Поняли? Ни-ни!

Боже мой, «сволочь» – обидное слово! Пукс возмущен. Снова пантомимой он изображает, как его учат двое в порту, какие слова они ему сказали. Пукс тычет пальцами в продукты и называет их так, как его этому обучили парни в порту. Каждое слово вызывает краску на лице лавочницы и смех милиционера. Каждое слово сопровождается энергичным:

– Ни-ни!

Наконец, Джемсу отвешивают хлеб. Он расплачивается, театрально извиняется перед лавочницей, сердечно прощается с милиционером и выходит, жуя хлеб. К удовольствию от благополучного окончания инцидента примешивается немного изумления.

Милиционер… Строки из газет… И этот – живой… Просто помог ему, объяснил, не обидел… Строки из газет… И вместе с последним куском хлеба Джемс проглатывает свое изумление: совершенно ясно, что милиционер, видя в нем иностранца, вел себя примерно. С другим делом обстояло бы не так.

Тем временем, улицы, бегущие навстречу, приводят Джемса к ограде большого сада.

Джемс представляется:

– Полит-эмигран. Коммонист – Тамма-Рой.

Молоденькая руководительница изумленно поднимает голову; она очень занята, но удовлетворить любопытство иностранного товарища, заглядывающего сквозь решетку ограды детского сада, сможет ее помощница, Аничка Гуздря, которая, кстати, говорит по-французски.

Джемс потрясен: груда кудрей, голубые глаза, маленький упоительный рот. Египтянка исчезает мгновенно из памяти.

А Аничка сыплет словами, как горохом:

– Так товарищ недавно приехал? Ему интересно? Как ему понравился город? Климат? Люди?

Джемс потрясен: это ерунда, что у нее отвратительное произношение. Каждое ее слово – музыка. Джемс краснеет и решается:

– Первый человек, который мне нравится здесь, – это вы…

Оба краснеют. Аничка водит Джемса по детскому саду, объясняет ему все, но Джемс очень скверно слушает – все его внимание поглощено ресницами Анички, из-под которых изредка блестят глаза. В голове снова встают строки:

ОБЩЕСТВЕННЫЕ ДЕТИ В СОВДЕПИИ.

…Рожденные от несчастных женщин… миллиард беспризорных детей… безобразия в детских домах… нищенствующие дети, у которых воспитательницы отбирают по вечерам милостыню… Рождаются без ногтей… Грязные, как свиньи… пухнут с голоду… Учатся воровать… Детей зверски бьют…

Джемс изумленно осмотрелся: да, действительно – дети очень бедно одеты. Столовая посуда – из жести; не у всех детишек свои чашки. Но… чистые, умытые ребятишки. Ласковые и терпеливые воспитательницы, Ничего похожего на описание газеты… Джемс, поглощенный Аничкой, все же отмечает у себя в мозгу, что, очевидно, газеты его родины ошиблись в детском вопросе. Очевидно, большевики привели в порядок несколько детских садов – вот и все.

Приятное общество Анички навевает приятные, ленивые мысли. Надо, однако, итти дальше. Долгое пребывание может возбудить подозрение даже у детишек.

– Неужели, – прощается Джемс, – наше знакомство оборвется сегодня?

Аничка вскидывает головку, хохочет:

– О, у нас принято по вечерам запросто приходить в гости. Мой адрес…

Джемс, напевая, выходит из ограды детского сада. В кармане – адрес Анички, в сердце – нежность. Боже, какие девушки в СССР!

Увлеченный приятными мыслями, Джемс на мгновение забывает о своем ужасном положении. Ему кажется, что он действительно эмигрант, индусский коммунист. Но сладкое мгновение очень быстро проходит – в памяти встают Лондон, «Лига ненависти», Каир, ощущение смертельной опасности, нелепого нахождения здесь, в красном городе. Джемс устало опускается на скамью.

Ах, отчего он не умер в детстве!

Часы убегали. Вместе с часами таяли остатки мужества Джемса. За этот длинный день Джемс успел увидеть многое: постройки домов, чистые сады, марширующую воинскую часть, движение на улицах, школьников, служащих. До заводских районов Джемс не дошел. Все, что он видел в центре города, нагло подкапывалось под привычные – из газет – представления о Совдепии, о большевиках, о культуре.

В конце дня Пукс забрел на большую площадь с громадной церковью посредине. Сразу встало в памяти:

…Молящихся разгоняют… все входящие в церковь берутся на учет… священники, не восхваляющие большевиков, арестованы… подле церквей дежурят фотографы…

Но вот старушка старательно отбивает поклоны в пыли площади перед церковью. Люди входят в широкие двери. Звон колоколов. И ни одного фотографа, никаких разгонов или арестов…

Несомненно, все это случайности. А, может-быть, большевики чуть-чуть исправились. Может-быть…

Джемсом овладевает почти спортивная горячка: нет, он должен все это проверить. Он должен выяснить, где правда.

Столовая. Джемс сразу вспоминает:

КАК НАДУВАЮТ ИНОСТРАНЦЕВ В СОВДЕПИИ.

…Специальные столовые и рестораны… люди едят падаль… на жалованье, выдаваемое большевиками, нельзя даже пообедать… несвежая, отвратительная пища… Иностранцам готовят пищу отдельно… особые рестораны для приезжающих из-за границы…

Но Джемс готов поклясться, что вначале никто не понял, что он иностранец. И, несмотря на это, обед был вкусен. Очень вкусен. Джемс перевел на фунты и шиллинги стоимость обеда и понял, что в Лондоне это обошлось бы ему почти столько же.

Ну, здесь, в мелочах, большевики могли исправить положение. А вот посмотрим – крупные дела!

Но крупные подвиги пришлось отложить – было уже около семи часов, приближалось время визита к Аничке. Правда, по пути к ней, Джемс успел сравнить содержимое магазинов с описаниями родных газет, успел отметить в уме, что красные солдаты – очень аккуратно, и красиво одетые, вежливые, милые люди, но это проделывалось уже механически. Мозг привык уже сравнивать действительность и газетные описания не в пользу последних. Где-то была скрыта ошибка.

У Анички были гости. Аничка решила похвастать перед подругами иностранным поклонником. Аничка хотела подхлестнуть самолюбие окружавших ее молодых людей Пуксом. И поэтому весь вечер у Джемса сладко кружилась голова от Аничкиного внимания. Он не понимал ни одного слова, но вежливо улыбался и кланялся после каждой обращенной к нему гостями фразы. Он начинал забывать о своем трагическом положении. За чаем в большой и некрасивой столовой он осторожно погладил Аничкину руку под столом, и Аничка не рассердилась; больше того – Аничка улыбнулась ему.

Джемс попрощался последним… В темной передней, загроможденной сундуками и коробками, Джемс уверенно и нежно прижал к губам теплую руку Анички.

– Да, да, он зайдет завтра, обязательно зайдет. Он очень счастлив, – такие друзья, как Аничка, такие восхитительные…

Но тут Аничка закрыла ему рот своей ручкой, и Пукс три раза поцеловал бархатную, пахнущую одеколоном ладонь.

Улица сладко кружилась в запахах цветов, зелени и ночи. Джемс переживал сладкие мгновенья. И как молния – прорезала тишину ночи ужасная мысль:

Кто он? Как он смеет ухаживать за девушкой, когда он – бродяга, темная личность, политический враг. Ведь даже сейчас – где он будет ночевать?

Горькие мысли примчались толпой: жизнь ужасна – полюбить в чужой, враждебной стране…

И затем – не сегодня-завтра Джемса изловят, арестуют, расстреляют… А сейчас он – бездомный бродяга, мошенник, погибающий от мук и любви человек.

Ноги сами бегут в порт. Ах, если бы можно было сейчас очутиться дома, в Англии, вычеркнуть из жизни последние три недели!

Безнадежность все ближе подступает к Джемсу. Какая черная вода ночью. Как в ней, наверное, спокойно… Это, кажется, выход.

И Джемс, шепча побледневшими губами молитву, подходит к краю мола, огибает штабеля ящиков, подходит почти к самой воде.

– Ну, смелее. Прощай, жизнь… Раз… два…

Глава восемнадцатая,
описывающая события последних суток.

Автор считает, что социологи уделяют слишком мало внимания влиянию самых обыденных вещей.

Примером может служить Джемс. Самый дом вызвал в его сердце ощущение изумительного покоя, тишины и привычного великолепия. А ванна из розового мрамора с целой серией кранов, термометров и приспособлений омыла не только его тело, но и его душу от грязи, приставшей к ним. Массажист массировал Джемса и, нежась в крепких, но уютных руках шведа, мистер Пукс позволял своим мыслям скользить по поверхности событий.

Обед, поданный ранее обычного, почти вернул Джемса в лоно благополучия. Но именно за обедом, когда после дичи он начал свой несвязный рассказ о событиях, обрушившихся на него, дух бунта окреп в нем – слишком глупыми и непонимающими казались ему все, сидевшие за столом.

Мать? – Джемс со вкусом произнес про себя: «старая намазанная дура», и не почувствовал при этом обычных угрызений совести. Мать не выдерживала сравнения даже с миссис Гуздрей, бывшей несомненно грубее, проще и старше.

Отец? – Камень. Человек, делающий деньги. Десятки лиц мелькали перед Джемсом, когда он смотрел на отца. Десятки умных, тупых, дорогих, ненавистных – разных лиц. Ну, чем отец, скажем, лучше убийцы-капитана? И тот и другой делают деньги, только каждый по-своему. А разве разница в методах облагораживает цель? Впрочем, может-быть, отец тоже убийца, но не непосредственный, грубый, а тонкий, косвенный, что ли, убийца…

Сестра? – Место сестры заняли мгновенно Бесси, Сюзанна, десятки еще других девушек его круга. Боже, до чего они скучны и одинаковы! Будто кто-то издавал их по одному шаблону. О чем он теперь будет говорить с этими дурами? Совершенно чужие люди.

Джемс на мгновение взглянул на самого себя: как он противно-прилично ест. Как он, одетый во все чистое и дорогое, связан этой одеждой, столовой, окружающими, этикетом, традициями – тысячами невидимых нитей, которые выдумали ослы, чтобы им не так тяжко было видеть свои длинные уши.

Правда, ванна… постель… нет, комфорт, конечно, нужен. Но ведь он не должен довлеть над всем, чорт возьми!

– Чорт возьми, – сказал Джемс вслух.

Миссис Пукс поморщилась:

– Не будьте дикарем, Джемс. Ведите себя прилично[68]68
  В Англии нет обращения на «ты», «ты» говорят только богу (Прим. перев.).


[Закрыть].

Ого, не хватало только этого! Он, которого считали погибшим, он, который прошел сквозь тысячи опасностей и тягот, видел мир и чувствовал его на своих плечах, – он должен вести себя прилично и выслушивать идиотские замечания этой женщины! И, главное, все забыто. Мать сказала «ведите себя прилично» так, как говорила это всегда. Будто бы ничего не было.

– Что вы ерундите, мама! Как я могу вести себя прилично, если…

– Джемс, не смейте так разговаривать с матерью. Мальчишка!

Еще и этот туда же! К чорту ванну, в таком случае!

– Я не мальчишка. Поймите вы это, ради бога, и не отравляйте мне жизнь вашими дурацкими замечаниями.

– Джемс!

Джемс вскочил:

– К чорту все, понимаете!.. Я хочу втолковать вам раз и навсегда: я – самостоятельный человек. Я буду делать все, что хочу. Я слишком много пережил, чтобы спокойно окунуться опять в идиотскую рутину традиций. Я хочу и буду. Ясно?

Все было слишком ясно. И, главное, этот скандал случился при лакее.

– Убирайтесь вон из-за стола, Джемс! Ну!

Джемс встал.

– С удовольствием. Я привык к тому, чтобы представители вашего класса глупы. Но быть таким глупым, как вы, отец, – боже мой, этого я себе никогда не мог представить.

В столовой, на Портсмэн-сквере[69]69
  Портсмэн-сквер – аристократический район Лондона (Прим. перев.).


[Закрыть] взорвалась бомба – сын обозвал отца глупым.

А сын, проходя мимо каменно-неподвижного лакея, вдобавок похлопал его по плечу и произнес тоном старика:

– Ничего, дружище, это недолго. Мы их сбросим, как там, в СССР.

Это, однако, было только прелюдией к дальнейшим подвигам в течение суток, грозивших, как потом говорила миссис Пукс, опрокинуть Англию.

Непосредственно под впечатлением семейной бури, Джемс отправился в «Лигу ненависти». Вот люди, которые его поймут. О, конечно, они больше не его единомышленники – он видел слишком много правды, чтобы ненавидеть. Но это – представители класса. Это – лучшие из класса. Умнейшие, активнейшие и молодые. О, они его поймут.

Но лучшие его не поняли.

– Галло, Джемс!

– Старина!

– Призрак!

– Виски, Джемс?

– Он вырос, ребята, честное слово, вырос!

«Школьники, – мелькнуло в мозгу Джемса. – Обыкновенные мальчишки».

Джемс попробовал, было, быть серьезным:

– Джентльмены! Выслушайте меня спокойно, немного тише, да слушайте же, черти! Джентльмены, я был в стране большевиков.

Сонный голос сына лорда Бруммсхильда прервал его:

– Ты их ловко околпачил, Джемс.

Боже мой, эти молодые ослы думали, что он вернулся таким же, каким уехал!

– Джентльмены, я обязан заявить вам, что я вынужден покинуть «Лигу». Я…

– Да, да, ты получишь отпуск. Тебе нужно отдохнуть, оправиться. Мы понимаем.

Чорт! Эти ослы даже думают по трафарету. Ага, хорошо же!

– Мальчики. Я видел всю их страну. Мне показывали все. И теперь я твердо знаю: все, что мы узнаем о них тут из газет и речей – гнусная ложь. Мальчики, большевики сильны, как смерть.

Мгновение молчания. Ага, разобрало! Теперь они поняли, в чем дело, наконец!

Мгновение молчания – и дикий хохот.

– Хо-хо, Джемс, ты остался таким же остроумным, как был.

– Ты уморишь нас!

– Хи-хи, сильны, как смерть!

Они считают его слова шуткой. Чорт!

Джемс выбежал из комнаты. Пробегая «женскую комнату», он наткнулся на Бесси.

– Джемс, вы мне нужны.

– Ну?

– Джемс, вы говорили правду относительно этой… Анички… там… в суде?

Эту задело все-таки. И то только потому, что ее женская ложная гордость не может допустить кощунственной мысли о том, что ее поклонник перебежал в другой лагерь.

– Бесси, поймите меня… Я видел жизнь… Тут дело не в любви… Понимаете, я увидел, что большевики сильнее нас… что их победа во всем мире – это верное дело, Бесси, абсолютно верное дело. Все наши усилия напрасны… И, Бесси, теперь в Англии, тут, в «Лиге» мне в тысячу раз яснее видно, что все порядочные люди должны быть с ними…

– Вы с ума сошли, Джемс! Что за ерунду вы рассказываете?

Ну, конечно же! Шаблон. Это ей непонятно и все. Но…

– Как вы можете быть с ними, когда они, – Бесси понизила голос до трагического шопота, – людоеды, Джемс! Да, да, они едят людей.

– Бесси, миленькая, это ложь.

– Нет, Джемс, газеты не лгут.

– Но я сам же был там. Я видел все у них. Они…

– Джемс, неужели вы не могли ошибиться?

Против воли у Джемса вырвалось:

– Дуреха!

– Ну, теперь, мистер Пукс, мне все ясно. Вы, действительно, сошли с ума.

И эта тоже. Как бык, разъяренный красным, Джемс выскочил в бильярдную.

– Ага, а мы давно уже ищем тебя. Ты оскорбил мисс Смозерс, и мы имеем от нее поручение вызвать тебя.

– Ду-эль? С этой девчонкой?

– Ты сошел с ума, Джемс. Где это видано – ругать противника!

– Мальчики, я не принимаю вызова. Я готов биться с сотней негров, прослыть трусом, но только не драться на дуэли. Это варварство.

Третий сын лорда Боллиброка великолепно пожал плечами:

– Нет, дорогой мой. Это не варварство. Это сумасшествие.

И когда, наконец, взбешенный их тупоумием, он собрал все-таки два десятка членов «Лиги» и сказал им всю правду, они, вместо того, чтобы честно принять словесный бой и доказать ему, что он неправ, надавали ему кучу медицинских советов и адресов светил по нервным болезням. Значит, и они его считали сумасшедшим.

Голова ныла и горела и клочок пространства между клубом и домом не мог освежить мозг. Лондонский туман разъедал душевную рану и, казалось, дразнил воспоминаниями о солнечной, голубой Одессе.

Дома отец ждал его.

– Джемс, тут звонила ваша приятельница, Мэри Клевлэнд, и просила вас прийти завтра на митинг.

Пауза.

– Я надеюсь, вы не пойдете, мой мальчик. Вы пришли ведь уже в себя?..

Джемс упрямо сжал губы.

Нет, он не пришел в себя. Он никогда не придет в себя. Здесь никто его не понимает. Шутка ли сказать, он, представитель хорошей фамилии, сочувствует большевикам, и никто, ну понимаете, ни один человек не пытается разубедить его, а все уговаривают его, что он – сумасшедший. Нет, чорт возьми, он будет бороться, чтобы доказать, что все они сошли с ума, а он – трезв, и спокоен, и мудр, и чорт его знает что еще!

Отец грустно опускает голову:

– Идите спать, Джемс. Я боюсь, что вы, действительно, сошли с ума.

И, ложась уже в постель, надевая привычную пижаму[70]70
  Пижама – ночной туалет (Прим. перев.).


[Закрыть], после не менее привычной ванны и холодного какао, по совету врача, Джемс на мгновение остановился посреди комнаты:

– А что, если он, действительно, сошел с ума?

Эта мысль показалась ему настолько ужасной, что он прогнал ее, но она упорно не уходила и всю ночь терзала его и без того измученную душу.

Всю ночь Джемса мучили кошмары: капитан, обняв сержанта, пожирал живьем Бесси Уэнрайт, а судья кричал голосом Анички: «десять фунтов штрафу!»

Около трех часов ночи Джемс проснулся. Ему привидилось во сне, что капитан Скотт ударил не своего помощника, а Аничку, а когда Джемс кинулся на помощь, Беррис заорал «сумасшедший» и запер его в ящик.

Джемс проснулся. Он включил свет и снова с ужасом подумал:

– А вдруг я, действительно, сумасшедший?

Он обвел взглядом комнату: как все знакомо и дорого. И, чорт возьми, он был сегодня несколько неправ с отцом. Вот, вот, старика, выколачивающего деньги для него, для Джемса, нужно было пожалеть. И мать, ведь она, несмотря на сцену за обедом, все-таки позаботилась о какао для своего сына.

И, в конце концов, комфорт, уют, роскошь – верх культуры. И они требуют традиций, потому что иначе они бы выеденного яйца не стоили.

Джемс снова зашагал по комнате. Неужели он так легко изменит свои взгляды? Нет, нет, это ерунда. Он, конечно, не оставит своих убеждений.

Чорт возьми. Эти ослы могут подумать, что он трус, что он испугался вызова Сюзанны.

Джемс ощутил эту мысль и вздрогнул: он, кажется, возвращается в свою прежнюю шкуру. Что за дуэль, что за мелкобуржуазные штучки!

Но в то же мгновение он почувствовал, что это не штучки, что шпоры, которыми он подстегивал самого себя там, в СССР, скверно действуют тут, в его комнате, среди знакомых вещей и привычек.

Джемс медленно подошел к кровати. Папиросы, звонок, термос. Утром – ванна. Да, ему трудно будет без этого. Но уйти – и сейчас же – из дому для борьбы необходимо.

Джемс делает шаг к двери и… возвращается к кровати.

Да, социологи уделяют слишком мало внимания мелочам, окружающим человека!..