Текст книги "Уклоны мистера Пукса-младшего"

Автор книги: Майк Джемпсон

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 9 страниц)

Глава десятая,
в которой мысли Джемса продолжают приходить в порядок.

Да, недоставало немногого, чтобы Джемс сделался почти социалистом. Вечер у Анички превратился, незаметно для всех, в политическое собеседование. Отец Анички – бывший буржуа, носящий сейчас странное звание «спец» – решил показать гостю, что такое его родина, что такое советская страна. Гости – юноши и девушки – не принадлежавшие к рабочему, правящему классу, все же чувствовали гордость, патриотизм, слушая Пукса, слушая, как изумлялся, восхищался иностранец, увидевший страну советов.

Джемс удивлялся все более и более: те, которым, по его мнению, принадлежала высокая честь спасать страну, строить ее наново, после изгнания большевиков, – довольны большевистским правительством, гордятся ростом большевистской страны и, главное, ничего не предпринимают для того, чтобы сбросить иго коммунизма:

– Вы – коммунист? – спросил, наконец, Джемс одного из молодых людей, хваставшегося только-что ростом завода, на котором он служил.

– Что вы! Но я член профсоюза, был даже один раз членом месткома. И я политически грамотен. Я через два года кончаю вуз.

– А когда вы кончите вуз, что вы будете делать?

– Я буду служить дальше. Я стану на такую работу, какую мне предложат, и буду отлично работать.

– Ну, а потом?

Молодой человек пожимает плечами: какой смешной этот иностранец!

– Ну, конечно же, буду служить и потом. А совсем потом – умру.

– Скажите, – Джемс осторожно подбирал слова, – вам разве не хочется разбогатеть, ничего не делать, жить в довольстве и роскоши – и только?

– Что вы! Это ведь будет отчаянно скучно. Я не представляю себе, как я проживу год без работы.

Аничка вмешалась в разговор:

– Конечно, очень хорошо жить в роскоши. Но для этого не нужно оставлять работу, нужно только много зарабатывать. Вот мы живем на четыреста рублей в месяц, и нам очень хорошо.

Джемс перевел: сорок фунтов в месяц. Это же почти нищие. Но затем он вспомнил, что здесь все дешевле, проще, яснее. Вспомнил и вздохнул. А затем тихо-тихо спросил Аничку:

– Ну, а вы, очаровательная девушка, головку которой должны кружить наряды, духи, театры, – что вы думаете?

– Как вам не стыдно, Рой, думать, что я такая дурочка! Я отлично понимаю, что не только в нарядах счастье. Я учусь, я служу. Я чувствую, что я человек, а не только женщина.

Боже, значит, мать Джемса, и Бесси, и все его лондонские приятельницы – дуры!

Джемс слишком потрясен. Он прощается. Он должен отдохнуть.

Снова – темная передняя. Снова – вдвоем сАничкой. Сегодня Джемс смелее: он целует обе руки. Аничка хохочет:

– Поцелуйка! Дамский угодник!

Дверь разделяет их на целые сутки.

Ночь Джемс провел без сна. Впечатления мучили его. Он обдумывал все, от самой ничтожной мелочи, до крупнейших событий.

Утром, спустившись в столовую, Джемс продолжал размышлять. Ночь не принесла никаких решений. Для того, чтобы привести свои мысли в порядок, Джемсу нужен был срок больший, чем несколько дней.

Два дня – от семи утра до позднего вечера – бродил Джемс в сопровождении Джорджа по заводам и фабрикам.

Джемс – это было у него в крови, это он всосал вместе с молоком матери – был сыном своего класса. Следует сознаться, что у капиталистов есть одна хорошая черта – они искренно любят промышленность, приносящую им доход. Они верят цифрам, связанным с промышленностью.

Два дня Джемс изучал цифры и нанизывал факты на нить промышленности.

Для начала Джемс взялся за цифры производительности труда и заработной платы.

Он думал: если хозяевами всего являются рабочие, – они должны скверно работать и много зарабатывать. Они должны – ибо рабочие всего мира, по мнению Джемса, одинаково жадны и глупы – вырабатывать скверный продукт и, наряду с этим, бешено гнаться за высокой зарплатой. И себестоимость продукта должна быть, поэтому, высокой.

Факты, однако, не подтвердили размышлений Джемса. Промышленность в Советском Союзе работала вовсе не плохо. Заработная плата была достаточно высока и росла из года в год, но производительность каждого рабочего не была низкой. Наоборот – она все время повышалась.

Не мог понять Джемс и того, что рабочие работают сознательно. С детства Джемс знал, что основное занятие рабочих – обманывать предпринимателя. А тут, за редкими исключениями, работали охотно, контора показывала правильную выработку, рабочий не мошенничал.

Все это было чрезвычайно странно. Джемс даже пошел на ловкий трюк: подозревая, что Джордж показывает ему только хорошо поставленные предприятия, он, увидев вывеску, потянул Джорджа за рукав:

– Можно нам зайти сюда?

Кажется, Джордж понял его. Он вспыхнул, но затем с охотой ввел Джемса на территорию маленького штамповочного завода. Но и там было то же, что и всюду.

Под вечер Джемс получил переведенную на английский вырезку из газеты. Весь вечер, забыв об Аничке, сидел Джемс над цифрами. Он вспоминал все слышанное и читанное по поводу советской промышленности и видел, что правда в этих, советских, цифрах.

Да, они дошли в 1927 году до довоенного уровня. Они даже опередили его.

Да, валовая продукция цензовой промышленности в СССР стоила в 1926 году 4.160 миллионов рублей, а в 1927 – 4.992 миллиона.

Да, государственная промышленность дает на рынок почти семь десятых всех товаров. И соотношение из года в год растет.

Да, у них уменьшается безработица. В 1926 году прирост рабочей силы равнялся двадцати пяти процентам.

Да, они действительно восстанавливают промышленность – в прошлом году капитальное строительство вместе с электростроительством стоило 900 миллионов рублей, а в этом году будет стоить 1.200 миллионов рублей.

Да, они растут.

И они – молодцы. Они, враги, здорово работают. У них изумительная целеустремленность: все, начиная от школы и кончая парламентом, имеет одну цель – строительство социализма.

Боже мой, они очень крепко стоят на ногах: партия, управляющая страной, имеет время для споров по теоретическим вопросам. Если объявляется какая-нибудь кампания, – ее проводит вся страна.

Вообще, поразительное явление: вся страна мыслит, как одно целое. Сперва появляется в прессе несколько статей. И это не статьи официальных лиц, – нет, эти статьи пишутся под шум моторов или в дымной избушке. Затем власть учитывает эти статьи, а потом мысли, высказанные отдельными рабочими или крестьянами, возвращаются к ним уже в виде декретов или обращений.

И при всем этом не было основного, по мысли Джемса, фактора развития промышленности и торговли, – не было конкуренции.

Все это было грандиозно. Период шатаний Джемса кончился. Он перестал качаться, как маятник, между белыми и алыми[49]49
  Автор употребляет чисто английское сравнение – см. «Война алой и белой розы» (Прим. перев.).


[Закрыть] мыслями. Для него стало ясным, как библейские тезисы, одно: страна действительно развивается, все, кроме, конечно, ничтожной горсточки борцов против коммунизма, довольны властью, а власть все время стремится к улучшению жизни. Но не менее ясно было и то, что это – враги. Самые страшные враги. Враги, которых необходимо ненавидеть, потому что они слишком сильны.

Но ненавидеть Джемс не умел. Его с детства приучили презирать представителей другого класса. А здесь презрение не вязалось с действительностью, таяло и исчезало.

Джемс был очень растерян. Джемс отказывался понимать что бы то ни было.

Внешний мир превратился в яркий, вращающийся круг, ослепительно мчавшийся; Джемс стоял в центре круга, непонимающий, ошеломленный, окруженный обломками разбитых богов и храмов.

Ах, дорогой читатель! Если бы от автора зависело дальнейшее течение романа, он, автор, не замедлил бы превратить Джемса в отчаянного контр-революционера, кладущего свою жизнь на алтарь борьбы с советами. Но автор вынужден записывать события так, как они происходили. Автор обязан не извращать правды. Не автор руководит Джемсом и иными героями, но герои – автором.

Вот почему автор, снимая с себя всякую ответственность перед людьми, обязан констатировать, что Джемс на некоторый период утерял свое классовое самосознание и стал, если не сочувствовать, то, во всяком случае, одобрять большевиков. Джемс понимал, что это ужасно. Историки доброй, славной Англии в будущем разложат ощущения Джемса по научным полочкам и наклеят на них соответствующие этикетки с мудреными латинскими названиями. Пока же Джемс резко левеет, с ужасом вспоминает о своих днях в Англии и направляется к Аничке. Он должен начать действовать, чтобы привести в порядок свои растрепанные чувства, но определенного плана у него пока нет. Пока он направляется к Аничке, чтобы…

Автор надеется, читатель, что вы сами понимаете, зачем направляется Джемс к Аничке.

Вы должны это понять, читатель, хотя бы из следующего разговора:

– Анни, я очень взволнован.

– Чем, Рой?

– Анни, сердце человека, потрясенного жизнью, полно любовью.

В этом месте беседы Аничка не замедлила покраснеть и потупить глаза.

Джемс встает:

– Анни, я в чужой стране. Я, в данный момент, нищий. Но я готов швырнуть всего себя к вашим ногам. Мое сердце, Анни…

Аничка – в восторге. Настоящее индусское объяснение в любви, да еще изложенное на французском языке. Это больше, чем великолепно. Поощряюще поднимая глаза, чуть-чуть подернутые томной лаской, Аничка говорит:

– Я вас не совсем понимаю, Рой… Я… вы…

Джемс сгорает окончательно:

– Мое сердце принадлежит вам, Анни. Я люблю, жадно люблю вас.

Аничка вынуждена ответить. Аничка, трепеща от восторга, склоняет головку на плечо Джемса. Губы раскрываются, как лепесток, как расцветшая роза, жаждущая, чтобы ее сорвали.

Джемс начинает понимать, что он должен делать, чтобы привести свои чувства и мысли в порядок. Он склоняется к губам Анички и замирает в сладчайшем из всех полученных им поцелуев. Между поцелуями:

– Единственная!

– Любимый!

– Индусик мой!

И прочие отрывистые словечки и обрывки фраз, со дня сотворения мира призванные заменить длинные речи и рассуждения для влюбленных.

В этот момент, когда тридцать седьмой поцелуй достиг вершины невероятного блаженства – в комнату вошла миссис Гуздря, мать Анички в настоящем и мать Джемса и Анички в грядущем. Джемс, голова которого еще кружилась, кинулся к матери своей возлюбленной:

– Миссис, я прошу, я умоляю вас отдать мне руку вашей дочери.

Ушат холодной воды:

– Я очень тронута… Когда вы устроитесь… Познакомимся ближе… Пока же…

Джемс готов на все. Джемс клянется устроиться в три дня. Он будет работать, как негр, чтобы завоевать расположение родителей. Лед чуть-чуть тронут: конечно, миссис Гуздря не смеет перечить дочери… Если это ее выбор… отчего же…

Голова Джемса была полна сияющей радости, сердце бешено колотилось, когда он входил в двери общежития: счастье его начиналось сегодня.

Автор же позволяет себе думать, что счастье Джемса кончалось сегодня, ибо моряк, который спас в свое время Джемса и которому он рассказал правду о себе, видит, как Пукс входит в общежитие, и изумленно останавливается:

– Значит, он не брехал, что он англичанин?.. – шепчет еще пару энергичных фраз и, решительно махнув рукой, входит вслед за Джемсом в общежитие. Сию минуту моряк передаст рассказ Джемса заведующему общежитием, сию минуту моряк предаст Джемса.

Глава одиннадцатая,
выясняющая, что и в наше время один человек может быть подобен св. троице.

Ночь была поистине кошмарной: сон упорно бежал прочь, да и как заснуть на бульваре, на неудобной и влажной от дыхания ночи скамейке. Действительность, одетая в бархат ночной тьмы, подступала к горлу, туманила голову и окутывала все путами кошмара.

Рассвет не принес облегчения – голод властно вступил в свои права, желудок настойчиво, как грудной ребенок, заорал и зашевелился. Мистер Пукс-младший, поднимаясь со скамьи и расправляя затекшие от неудобной позы руки и ноги, зевнул, потянулся, еще раз зевнул и почувствовал, как его волосы поднимаются дыбом: «Мария», славное судно, его последняя надежда, покидала порт…

Прыгая через три ступеньки, без мыслей, без определенной цели, мчался Джемс вниз по прекрасной лестнице, соединяющей бульвар с портом. Влажный туман – утреннее украшение Одессы – заползал в горло, неприятно щекотал спину; поднимавшиеся по лестнице в город одинокие прохожие с изумлением оборачивались вслед Джемсу, – Джемс ничего не чувствовал, ничего не видел.

Портовая улица, переезд через железную дорогу, улочка, мол, море. Пукс останавливается.

Два часа, проведенные в порту, все-таки пошли впрок: грузчики накормили Пукса, с жадностью следившего за их завтраком, а кучка итальянцев-матросов, принявшая Джемса за загулявшего в чужом порту английского моряка, снабдила его деньгами. Двое добрых парней, объясняясь на ломаном, отвратительном английском языке, обучили Джемса десятку русских слов. Правда, обучая, оба парня хохотали во все горло, но Пукс, согретый лаской и человеческим отношением, радостно смеялся вместе с ними, не чувствуя в их смехе зла или издевки.

Медленно, медленно – в город, в проснувшийся город, где все такое чужое, странное и враждебное. Именно враждебное – бессонная ночь, несколько часов голода и волнения, только усилили ненависть Джемса к большевикам. Да, конечно же, он не любит большевиков! Он им не верит. Он воспользуется пребыванием в их стране. Он сам на все посмотрит и за несколько дней составит себе мнение о советских порядках.

Вот – вооруженный человек на перекрестке. Это – большевистский констэбль. Ми-ли-цио-нер. Ага! В памяти Пукса встают газетные строки:

«ИХ» МИЛИЦИЯ – СБРОД УБИЙЦ.

…Милиционеры… жулики… оружие использовывается для убийства в личных целях… взятки… избиение прохожих… ограбления арестованных…

Хм! Милиционер с виду очень добродушен. Ну, это – внешний вид, для иностранцев. Посмотрим, посмотрим. Вот-вот: идет пьяный. Он, очевидно, ругается. Милиционер его увидел. Ага, сейчас, сейчас!

Но милиционер только положил руку на плечо пьяного, улыбнулся, стер затем улыбку и начал сурово с ним разговаривать. Пьяный слушал, слушал, затем, старательно козырнув милиционеру, отправился дальше.

Странно… Ну, конечно, – этот милиционер – исключение. Или он просто в хорошем настроении.

Джемс шагает по улице. Лавочка. Джемс нащупывает деньги в кармане, вспоминает русские слова, которым его обучили парни в порту, и входит в низенький, маленький магазин.

– Дай сволочь… – и поднимает один палец, – один фунт.

Лавочница грозно поднимается; по ее лицу Пукс видит, что случилось нечто скверное, что лавочница в гневе, что лавочница целится как бы поудобнее начать бить его, Пукса.

Что такое? Пукс хочет есть. Он подходит к хлебу, тычет в него рукой, шевелит, будто бы разжевывая губами, снова поднимает палец, звенит серебром в кармане и возможно более нежно повторяет:

– Дай… сволочь…

Лицо лавочницы изменяется: это сумасшедший. Бочком она продвигается к выходу и, кланяясь все время Джемсу, делает за спиной отчаянные знаки милиционеру. Милиционер степенно подходит.

Пукс с изумлением следит за разговором: лавочница, тыча пальцем в его сторону, что-то горячо говорит милиционеру; тот хмурится, оправляя ремень, грозно подходит к Пуксу:

– Кто такой? В чем дело?!

Джемс не понимает. По тону милиционера выходит, что он, Джемс, совершил скверный поступок. Но какой?

Джемс снова повторяет пантомиму. Его руки мелькают перед глазами милиционера и, изображая свое желание поесть, Джемс произносит несколько английских слов.

Милиционер расцветает:

– Герман?

Пукс отрицательно качает головой, обрадованный, что его начинают понимать.

– Инглиш? – снова спрашивает милиционер.

Пукс в восторге:

– Иес, иес[50]50
  Иес, иес – да, да (Прим. перев.).


[Закрыть].

И, вместе с потоком английских слов, снова повторяется пантомима.

Милиционер придвигается к прилавку, указывает на хлеб и говорит:

– Хлеб.

Пукс переспрашивает:

– Хлье-еб? Сволочь.

Милиционер прячет улыбку в усы:

– Это – хлеб. Понял? Хлеб, хлеб, хлеб!

Джемс, наконец, понимает: эти подлецы в порту обучили его не тем словам, которые ему нужны. Эта пища называется «хльеб».

Милиционер, между тем, с отвращением произносит «сволочь», отплевывается, морщится, машет руками.

– Это ругательство. Поняли? Ни-ни!

Боже мой, «сволочь» – обидное слово! Пукс возмущен. Снова пантомимой он изображает, как его учат двое в порту, какие слова они ему сказали. Пукс тычет пальцами в продукты и называет их так, как его этому обучили парни в порту. Каждое слово вызывает краску на лице лавочницы и смех милиционера. Каждое слово сопровождается энергичным:

– Ни-ни!

Наконец, Джемсу отвешивают хлеб. Он расплачивается, театрально извиняется перед лавочницей, сердечно прощается с милиционером и выходит, жуя хлеб. К удовольствию от благополучного окончания инцидента примешивается немного изумления.

Милиционер… Строки из газет… И этот – живой… Просто помог ему, объяснил, не обидел… Строки из газет… И вместе с последним куском хлеба Джемс проглатывает свое изумление: совершенно ясно, что милиционер, видя в нем иностранца, вел себя примерно. С другим делом обстояло бы не так.

Тем временем, улицы, бегущие навстречу, приводят Джемса к ограде большого сада.

Джемс представляется:

– Полит-эмигран. Коммонист – Тамма-Рой.

Молоденькая руководительница изумленно поднимает голову; она очень занята, но удовлетворить любопытство иностранного товарища, заглядывающего сквозь решетку ограды детского сада, сможет ее помощница, Аничка Гуздря, которая, кстати, говорит по-французски.

Джемс потрясен: груда кудрей, голубые глаза, маленький упоительный рот. Египтянка исчезает мгновенно из памяти.

А Аничка сыплет словами, как горохом:

– Так товарищ недавно приехал? Ему интересно? Как ему понравился город? Климат? Люди?

Джемс потрясен: это ерунда, что у нее отвратительное произношение. Каждое ее слово – музыка. Джемс краснеет и решается:

– Первый человек, который мне нравится здесь, – это вы…

Оба краснеют. Аничка водит Джемса по детскому саду, объясняет ему все, но Джемс очень скверно слушает – все его внимание поглощено ресницами Анички, из-под которых изредка блестят глаза. В голове снова встают строки:

ОБЩЕСТВЕННЫЕ ДЕТИ В СОВДЕПИИ.

…Рожденные от несчастных женщин… миллиард беспризорных детей… безобразия в детских домах… нищенствующие дети, у которых воспитательницы отбирают по вечерам милостыню… Рождаются без ногтей… Грязные, как свиньи… пухнут с голоду… Учатся воровать… Детей зверски бьют…

Джемс изумленно осмотрелся: да, действительно – дети очень бедно одеты. Столовая посуда – из жести; не у всех детишек свои чашки. Но… чистые, умытые ребятишки. Ласковые и терпеливые воспитательницы, Ничего похожего на описание газеты… Джемс, поглощенный Аничкой, все же отмечает у себя в мозгу, что, очевидно, газеты его родины ошиблись в детском вопросе. Очевидно, большевики привели в порядок несколько детских садов – вот и все.

Приятное общество Анички навевает приятные, ленивые мысли. Надо, однако, итти дальше. Долгое пребывание может возбудить подозрение даже у детишек.

– Неужели, – прощается Джемс, – наше знакомство оборвется сегодня?

Аничка вскидывает головку, хохочет:

– О, у нас принято по вечерам запросто приходить в гости. Мой адрес…

Джемс, напевая, выходит из ограды детского сада. В кармане – адрес Анички, в сердце – нежность. Боже, какие девушки в СССР!

Увлеченный приятными мыслями, Джемс на мгновение забывает о своем ужасном положении. Ему кажется, что он действительно эмигрант, индусский коммунист. Но сладкое мгновение очень быстро проходит – в памяти встают Лондон, «Лига ненависти», Каир, ощущение смертельной опасности, нелепого нахождения здесь, в красном городе. Джемс устало опускается на скамью.

Ах, отчего он не умер в детстве!

Часы убегали. Вместе с часами таяли остатки мужества Джемса. За этот длинный день Джемс успел увидеть многое: постройки домов, чистые сады, марширующую воинскую часть, движение на улицах, школьников, служащих. До заводских районов Джемс не дошел. Все, что он видел в центре города, нагло подкапывалось под привычные – из газет – представления о Совдепии, о большевиках, о культуре.

В конце дня Пукс забрел на большую площадь с громадной церковью посредине. Сразу встало в памяти:

…Молящихся разгоняют… все входящие в церковь берутся на учет… священники, не восхваляющие большевиков, арестованы… подле церквей дежурят фотографы…

Но вот старушка старательно отбивает поклоны в пыли площади перед церковью. Люди входят в широкие двери. Звон колоколов. И ни одного фотографа, никаких разгонов или арестов…

Несомненно, все это случайности. А, может-быть, большевики чуть-чуть исправились. Может-быть…

Джемсом овладевает почти спортивная горячка: нет, он должен все это проверить. Он должен выяснить, где правда.

Столовая. Джемс сразу вспоминает:

КАК НАДУВАЮТ ИНОСТРАНЦЕВ В СОВДЕПИИ.

…Специальные столовые и рестораны… люди едят падаль… на жалованье, выдаваемое большевиками, нельзя даже пообедать… несвежая, отвратительная пища… Иностранцам готовят пищу отдельно… особые рестораны для приезжающих из-за границы…

Но Джемс готов поклясться, что вначале никто не понял, что он иностранец. И, несмотря на это, обед был вкусен. Очень вкусен. Джемс перевел на фунты и шиллинги стоимость обеда и понял, что в Лондоне это обошлось бы ему почти столько же.

Ну, здесь, в мелочах, большевики могли исправить положение. А вот посмотрим – крупные дела!

Но крупные подвиги пришлось отложить – было уже около семи часов, приближалось время визита к Аничке. Правда, по пути к ней, Джемс успел сравнить содержимое магазинов с описаниями родных газет, успел отметить в уме, что красные солдаты – очень аккуратно, и красиво одетые, вежливые, милые люди, но это проделывалось уже механически. Мозг привык уже сравнивать действительность и газетные описания не в пользу последних. Где-то была скрыта ошибка.

У Анички были гости. Аничка решила похвастать перед подругами иностранным поклонником. Аничка хотела подхлестнуть самолюбие окружавших ее молодых людей Пуксом. И поэтому весь вечер у Джемса сладко кружилась голова от Аничкиного внимания. Он не понимал ни одного слова, но вежливо улыбался и кланялся после каждой обращенной к нему гостями фразы. Он начинал забывать о своем трагическом положении. За чаем в большой и некрасивой столовой он осторожно погладил Аничкину руку под столом, и Аничка не рассердилась; больше того – Аничка улыбнулась ему.

Джемс попрощался последним… В темной передней, загроможденной сундуками и коробками, Джемс уверенно и нежно прижал к губам теплую руку Анички.

– Да, да, он зайдет завтра, обязательно зайдет. Он очень счастлив, – такие друзья, как Аничка, такие восхитительные…

Но тут Аничка закрыла ему рот своей ручкой, и Пукс три раза поцеловал бархатную, пахнущую одеколоном ладонь.

Улица сладко кружилась в запахах цветов, зелени и ночи. Джемс переживал сладкие мгновенья. И как молния – прорезала тишину ночи ужасная мысль:

Кто он? Как он смеет ухаживать за девушкой, когда он – бродяга, темная личность, политический враг. Ведь даже сейчас – где он будет ночевать?

Горькие мысли примчались толпой: жизнь ужасна – полюбить в чужой, враждебной стране…

И затем – не сегодня-завтра Джемса изловят, арестуют, расстреляют… А сейчас он – бездомный бродяга, мошенник, погибающий от мук и любви человек.

Ноги сами бегут в порт. Ах, если бы можно было сейчас очутиться дома, в Англии, вычеркнуть из жизни последние три недели!

Безнадежность все ближе подступает к Джемсу. Какая черная вода ночью. Как в ней, наверное, спокойно… Это, кажется, выход.

И Джемс, шепча побледневшими губами молитву, подходит к краю мола, огибает штабеля ящиков, подходит почти к самой воде.

– Ну, смелее. Прощай, жизнь… Раз… два…