Текст книги "Уклоны мистера Пукса-младшего"

Автор книги: Майк Джемпсон

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 9 страниц)

Глава пятая,
рассказывающая о боксе и о проницательности полиции.

Удар был нанесен мастерски. Туловище, как пружина, развернулось в ударе кулака. Высокий бродяга без звука свалился наземь. Оборванные сообщники разбежались в разные стороны. Мистер Пукс облегченно вздохнул: жалкие подобия людей, несчастные туземцы, посмевшие хихикать за спиной юного, но полного гордости джентльмена, позволившие себе смеяться над подданным великой, старой Англии, – по заслугам наказаны.

Битва была, несомненно, выиграна. Да и весь день был особенным, был чрезвычайно интересным и, главное, приносил мистеру Пукеу победу за победой. Еще только сойдя с парохода, мистер Пукс победил без слов хорошенькую египтянку, предложившую ему на скверном английском языке отличную комнату, великолепную постель и свое восхитительное общество. Как хорошо, что старший офицер «Королевы Елисаветы», заботам которого поручила своего сына миссис Пукс, заболел. Как хорошо чувствовать себя одиноким, не боящимся упреков матери, джентльменом! Как хорошо, что можно опоздать в санаторий, гулять с независимым видом по жарким улицам городка, чувствовать себя победителем, англичанином, почти богочеловеком…

Именно в этом месте приятные размышления мистера Пукса споткнулись о звуки зурны[29]29
  Зурна – восточный инструмент (Прим. перев.).


[Закрыть] – конечно, необходимо зайти в кофейню, выпить чего-нибудь холодного, отдохнуть и привести свои впечатления в порядок.

В дымке, плавающем над чашкой черного, вкусного кофе, встают переживания сегодняшнего дня:

…Студенческая демонстрация… Одну минутку, одну крошечную минутку мистер Пукс, увидя демонстрацию, почувствовал себя на седьмом небе: он на мгновение возомнил, что это местный юношеский отдел «Лиги ненависти к большевикам» устроил демонстрацию в его честь, в честь мистера Пукса, председателя юношеского отдела столичной «Лиги». Но знамена были красные, надписи – возмутительные, и мистер Пукс с горечью уяснил себе, что перед ним – демонстрация туземцев-студентов против Англии, против его великой родины, покраснел от гнева и быстро зашагал прочь. Правда, студенты догнали его, один даже похлопал его по спине, но констэбли – такие милые, так похожие на лондонских – уже приближались сомкнутым строем, и мистер Пукс понял, что добродетель колониальной политики великой Англии восторжествует, а порок самостоятельности будет выбит из голов туземцев резиновыми палками королевской полиции. Мистер Пукс, предвидя, что вечером ему придется потратить немало энергии, не помог полиции. Он сочувствовал ей и одобрял ее – этого было совершенно достаточно.

…А потом – эти оборванцы! Мистер Пукс не успел еще прийти в себя от демонстрации студентов, мистер вбежал в переулок, а эти наглецы принялись хохотать. Нет, традиции старой Англии великолепны: как хорошо, что бокс в школе в таком же почете, как и словесность; мистер Пукс идеально управился с нахалами.

Но почему они смеялись? Неужели он, мистер Пукс, смешон? Неужели его спина, над которой потешались оборванцы, чем-нибудь смешна? Мистер Пукс обдумывает это обстоятельство, тянется даже к своей спине, но жара, лень, приятные размышления и спокойствие превозмогают – рука опускается в карман за сигаретами, мистер Пукс закуривает и вдруг – бледнеет: где бумажник? Великолепный черный бумажник? Где паспорт, письма, деньги и фотография матери?!

Руки мчатся по всем карманам, пальцы дрожат – бумажника нет. Мысли мистера, между тем, приводят события в порядок: конечно, когда он дрался с оборванцами, эти негодяи вытянули бумажник. Вот почему они и бросились бежать. Ах, негодяи! Ах, подлое племя!

Содержимого жилетного кармана хватает как-раз на то, чтобы расплатиться за кофе. Мистер Пукс, тщательно обдумывая подробности и детали событий, направляется в полицию. Необходимо заявить о краже, потребовать, чтобы разыскали и вернули хотя бы паспорт и фотографию матери.

– Чем могу служить, мистер? – Дежурный сержант, взволнованный еще демонстрацией студентов, с удовольствием останавливает свой взор на типичном англичанине – Джемсе Пуксе. На мгновение его память напрягается: где он видел это лицо?

– Сержант, меня обокрали. У меня вытянули бумажник.

И мистер Пукс рассказывает подробно о всех событиях дня.

Сержант записывает его слова, а в мозгу копошится недоумение: где он видел это лицо?..

– …Все, мистер Пукс. Сообщите только еще свой адрес, и через день-два мы доставим вам ваш паспорт.

Мистер Джемс сообщает адрес, пожимает руку и направляется к выходу. Взгляд сержанта задерживается на спине Пукса, сержант вскакивает и оглушительно орет:

– Сто-ой!!!

Мистер Джемс, в недоумении, поворачивается, и сержант мгновенно вспоминает это лицо. Конечно же, это тот тип, фотографию которого прислала лондонская полиция, это индусский коммунист Тама-Рой, внезапно очутившийся в Каире вместо Калькутты!

Если у сержанта были еще какие-нибудь сомнения – их рассеяла спина мистера Пукса: на спине была наклеена листовка, коммунистическая листовка, порочащая добрую славу Англии, листовка, которую разбрасывали сегодня студенты.

– A-а, так вы – англичанин. А это…

Сержант лихорадочно роется в пачке писем.

– А это не ваша фотография?

Джемс поражен. Как смеет сержант так с ним разговаривать? Джемс всматривается:

– Да, это моя фотография.

– Так вы – Джемс Пукс?

– Сержант! – Голос Пукса приобретает металлические нотки. – Сержант, я не привык, чтобы со мной так разговаривали. Вы, очевидно, не умеете обращаться с джентльменом!

– Хо-хо, джентльмен! Он – джентльмен! А это что?

Сержант перебрасывает свое тело через низенький барьер, отделяющий его стол от посетителей, и хлопает Пукса по спине.

– А эт-то что?

Сержант тычет прямо в лицо листовку.

Джемс бледнеет:

– О, о, сержант, – кричит он, – теперь я понимаю. Когда была демонстрация, один студент подбежал и похлопал меня по спине. Это… он приклеил эту бумажонку.

Молчание сержанта становится грозным. Джемс понимает, что ему не верят. Блестящая мысль озаряет его голову:

– Сержант, пусть кто-нибудь пойдет на квартиру, где я остановился, и принесет сюда мой портфель. Я – председатель юношеского отдела лондонской «Лиги ненависти к большевикам».

Тут сержант не выдерживает. Его живот трясется, лицо расплывается, как медуза:

– О-хо, он – член «Лиги ненависти к большевикам»! Это же великолепно! Большевик Тама-Рой – председатель «Лиги ненависти». А кто это может подтвердить, юноша?

– Запросите Лондон, сержант. Нет, я с ума сойду! Я вам говорю, что я Пукс, а не какой-то Тама-Рой!

В голосе Пукса дрожат слезы. Еще минутка и мальчик расплачется.

– Успокойтесь, – говорит сержант, – констэбль сейчас пойдет по адресу, данному вами, и принесет ваш портфель. Пока же я вынужден вас задержать.

Тысячи мыслей волновали Джемса в те полчаса, которые потребовались констэблю, чтобы пойти на квартиру прекрасной египтянки. О, когда принесут его портфель и сержант поймет, с кем он имеет дело, мистер Пукс покажет ему! Он обзовет его болваном, ослом, идиотом, он помчится прямо отсюда к вице-королю, он будет телеграфировать лорду Смозерсу, он уничтожит этого олуха-сержанта, посмевшего обидеть такого джентльмена, как Пукс!

А потом нужно будет лечь в санаторий. Нервы Джемса – он это великолепно чувствует – натянуты, как струны. Еще одно какое-нибудь событие, подобное этому, и мистер Пукс попадет в сумасшедший дом.

Посланный сержантом констэбль возвращается. Глаза Джемса жадно смотрят на его руки – нет, констэбль не принес его портфеля…

Мистер Пукс не может знать, что египтянка, к которой он так опрометчиво поехал, – аферистка, мистер Пукс не может знать, что, почуяв сомнения полиции в ее квартиранте, египтянка поклялась, что к ней никто не приезжал, мысленно высчитывая в этот момент, сколько она заработает на продаже вещей Пукса.

Допрос был суров и краток. Так он сознается в том, что он Тама-Рой? Он продолжает упорствовать, говоря, что он – Джемс Пукс? А зачем он приехал в Каир? Он не имеет никакого отношения к сегодняшней демонстрации? А откуда у него листовка? И где его документы?

Таким образом мистер Пукс был отправлен в камеру участка, как подозреваемый в организации демонстрации против британской короны.

Однако, когда первая горячка волнения спала, сержант начал обдумывать все обстоятельства этого удивительного дела.

И чем больше вдумывался в подробности сержант, тем большие сомнения терзали его душу; а вдруг этот субъект действительно – Пукс?

Утро принесло ряд неприятных новостей – на пароходе мистер Пукс действительно занимал каюту первого класса, он действительно сошел с судна в Каире, в санатории действительно оставлено место для мистера Пукса и, главное, Тама-Рой, как это сообщили по радио, находится на судне, – короче говоря, сержант к полудню следующего дня понял, что он ужасно ошибся.

Дело Пукса, между тем, шло по инстанциям. В девять утра Пукс предстал перед судьей.

– Организатор демонстрации, ваша милость, – доложил представитель полиции. – Установлена личность. Тама-Рой. Именует себя Пуксом, ваша милость.

Дело Пукса было тридцать вторым у судьи. Судья даже не взглянул на Джемса.

– Высылка из пределов страны. Конфискация имущества. До высылки – арест.

Приговор был краток. Дело Джемса вместе с полусотней подобных дел направилось к правительственному комиссару, оттуда к командиру порта; командир порта повел длинные переговоры с капитанами судов и, наконец, выяснил, что «Мария» с грузом апельсинов сегодня вечером отходит в Одессу.

Джемс, еще сидя в камере, понял, что он погиб. Машина-автомат правосудия зажала его своими челюстями. Сопротивляться бесполезно. Спасти его может только чудо. Но чудес не бывает. Джемс апатично пошел в суд, не расслышал даже приговора, апатично вернулся в камеру и упал на койку – все кончено, он погиб.

Сержант окончательно уяснил себе свою ошибку только к вечеру. Около часу ушло на то, чтобы выяснить, где сейчас находится Джемс Пукс. Добившись, наконец, точных сведений, сержант помчался на пристань.

«Мария» отходила от мола. Сержант уныло обвел глазами водную гладь – ни единой шлюпки или катера. Сержант кричал, но его не услышали.

А, может-быть, так лучше? Ну, сержант ошибся. Но об этой ошибке никто ведь не узнает – Пукс обязательно погибнет на севере. Может-быть, так действительно лучше. Но в последний момент сержант все-таки решился на героическую попытку: он помчался вдоль мола, догоняя судно. Вот у конца мола судно легло в поворот, сержант задыхается, добегает – поздно, до судна больше сотни сажен…

Сержант вздыхает, а потом начинает хохотать:

– Председатель юношеского отдела «Лиги ненависти к большевикам» едет в данную минуту в страну большевиков, как политический эмигрант, как коммунист Тама-Рой! Это великолепно! Это очень смешно, чорт возьми… Оч-чень смешно!..

Часть вторая
Мозги выворачиваются наизнанку

Глава шестая,
в которой мистер Пукс-младший начинает терять рассудок.

Паралич воли, бездумный покой, отрыв от земли, смерть души, безразличие – вот и весь Джемс Пукс-младший, как на ладони. Целый день в каком-нибудь закоулке, а ночью – нервная, быстрая прогулка по палубам. Все равно, жить осталось только несколько дней…

Джемс пытается привести свои чувства в порядок, сжимает голову, ломает пальцы – напрасно: жесточайшая реальность окружающего выбивает из-под его ног всякую почву для логических размышлений. Шутка ли сказать, его, Пукса, лучшего из лучших британцев, идеального представителя нации, класса, текущего счета, его, Пукса, председателя юношеского отдела «Лиги ненависти к большевикам», везут в Советскую Россию, как коммуниста, как по-лит-э-ми-гран-та, везут, как высланного из пределов Египта за участие в антибританской демонстрации, как индусского большевика!

К своим возврата нет… Милый Лондон, такой широкий, где каждый поворот улицы, каждый камешек рассказывает чудесные истории… Милая Англия… Впрочем, Англия перестала быть милой. Англию нельзя уже назвать «старой, доброй Англией» – в старой, доброй Англии не было ослов в полицейской форме, посылающих джентльменов прямо в пасть к большевикам. Именно, в пасть – Джемс ни минуты не сомневается в своей смерти. Совершенно понятно, что кровожадные агенты ГПУ[30]30
  Автор все время употребляет название ЧК, вместо ГПУ. В тех местах, где это было возможно, мы исправили его ошибки как в этой области, так и вообще в области названий советских учреждений (Прим. перев.).


[Закрыть] еще на пристани перехватят Джемса, который, по их мнению, обманом влез в шкуру коммуниста, и тут же, на пристани, под пение ужасных песен, расстреляют его… Правда, через годы беспристрастный историк занесет имя «Джемс Пукс» на золотые страницы истории героических подвигов. Но это будет через годы, чорт возьми, а расстреляют Пукса через тридцать-сорок часов. И неужели легче умирать, зная, что ты попадешь в историю? Джемс понимает, что он и без того влип в историю. В невероятную историю, начинающуюся насморком, а заканчивающуюся расстрелом…

Джемс потихоньку начинает плакать. Старые и молодые люди, проходящие мимо него, качают соболезнующе головами:

– Что сделали с мальчиком англичане!

Старые и молодые люди, прошедшие сквозь дьявольский строй арестов, заключений и приговоров, люди, принявшие высылку из родной страны, как отпуск, как временный отдых, – искренно жалеют молоденького индуса-коммуниста, растрепавшего свои нервы в борьбе с империализмом. Однако их жалость – ничто по сравнению с жалостью, какую чувствует по отношению к самому себе Джемс:

Такой молодой, а уже почти мертвый… А как хочется жить! Может-быть… разумнее сразу броситься в море? – Джемс нагибает голову над бортом. Брр, какая суровая и чужая вода. Нет, лучше страдать, чувствовать приближение смерти, но все-таки оттягивать роковой конец, вырывать у смерти минуты…

Как хочется жить! А город[31]31
  Мы намеренно опускаем описание города автором, так как оно полно ошибок и неправильностей. Да и вообще мы приглашаем читателя не очень изумляться ошибкам автора в описаниях нашей страны. Последний, очевидно, никогда не был в СССР (Прим. перев.).


[Закрыть], в который его везут, уже виден на горизонте.

«Мария» медленно огибает маяк, входит в порт, гремящий трудом, и ошвартовывается у мола. На набережной очень много людей. В тихом, вечернем воздухе полощется большое красное знамя. Заходящее солнце ласкает последними своими лучами медь инструментов духового оркестра.

Джемс осторожно всматривается: где же вооруженные с головы до ног чекисты? Неужели их нет?

Сходни с грохотом ложатся мостом между прошлым и будущим. К сходням подходят трое людей. На них аккуратная форма, зеленые фуражки, оружие. Мозг Джемса прорезывает страшная мысль:

– Вот они. Вот его смерть.

Эмигранты радостно устремляются к сходням. Их волна захватывает Пукса, влечет за собой; Джемс отбивается, старается вырваться из людского потока, прижимается к борту, но тщетно… Сходни все ближе, ближе, уже видны светлые усы одного из чекистов, Джемс уже чувствует дыхание смерти, Джемс мысленно видит картину своего расстрела, и – нервы юного британца не выдерживают пытки, ожидания, волнения последних недель и страха.

С истерическим криком Джемс кидается к одному из агентов, падает перед ним на колени, и крики, музыку, пение, топот людей и речи разрывает, как вспышка молнии, вопль:

– Не убивайте меня!

Вокруг Джемса собирается кучка людей. Лица всех внимательны. Спутники Джемса рассказывают:

– …И на пароходе он вел себя странно… Плакал, дрожал… Это – высланный из Египта индусский коммунист… Ни с кем не разговаривал… Всех боялся… Очевидно, так измучен вниманием английской полиции, что…

Сильные руки поднимают Джемса с колен. Кто-то подает ему воду, кто-то ласково и крепко похлопывает по плечу:

– Ничего, у нас ты отойдешь, товарищ. У нас ты отдохнешь и поправишься.

Агент отмечает в списке против фамилии Тама-Рой – «прибыл», Джемса берут под руку, ведут к экипажу, и он слышит английскую фразу, обращенную к нему:

– Спокойно, товарищ. Отдохните, успокойтесь, перестаньте нервничать – вы в самой свободной стране в мире.

Экипаж трогается, металл оркестра, сталь человеческих глоток, расплавленная медь знамен остаются позади. Джемс отирает со лба холодный пот – он, пока еще, жив… Так, значит, и они его приняли за Тама-Роя. Значит – его не убьют! Грудь Джемса жадно глотает воздух, сердце бьется чаще и чаще, губы прыгают. Джемс начинает смеяться, сперва тихо, потом все громче и громче.

Истерика…

И все-таки, лежа в постели в общежитии политэмигрантов, мистер Пукс не может успокоиться. Хорошо, сегодня его не узнали. И то – это только потому, что его пожалели, отложив формальности до утра. А утром, когда его будут спрашивать, как он попал в Россию? Утром с несомненной ясностью выяснится, кто он, и его расстреляют. Что из того, что его не схватили на пристани! Его схватят завтра утром…

Джемс твердо решает бороться за свою жизнь. Медленно, собирая все свое мужество, все свое спокойствие, он одевается. Он будет бороться, чорт возьми. Бороться до последней капли крови.

В столовой светло и чисто. Почти все спутники Джемса в клубах и на экскурсиях – они ведь настоящие коммунисты, они с жадностью хотят, не теряя ни минуты, познать жизнь в коммунистическом царстве.

– Чаю, молока, товарищ?

Пукс обрадовался – человек говорит по-английски.

– Вы англичанин?

– Нет, я переводчик. Гражданин СССР.

Пукс осторожно подбирает слова, нанизывает их на нити фраз:

– Благодарю вас, товарищ (он, Джемс, сказал «товарищ». Смелее!)… Мне не хочется есть… Я хотел бы узнать очень многое… Вы понимаете – годы ложной информации о России… Никакой связи с вами…

Переводчик изумлен:

– Вы, ведь, недавно из Англии, товарищ?

Пукс чувствует, что он сделал глупость; надо выкручиваться. Ага!

– Я очень долго сидел в тюрьмах, товарищ.

Переводчик кивает головой – еще год тому назад он сам сидел в тюрьме…

Пукс замирает: неужели этот субъект сидел в Англии? Тогда все погибло…

…в Латвии, где он и родился, и работал, и откуда бежал. Он понимает состояние товарища. А товарищ долго сидел?

Джемс напрягается, как пружина.

– Давайте, не будем говорить об этом. Я жажду узнать все о вашей стране. Обо мне – потом.

Кажется, удачно. Сошло благополучно. Переводчик кивает понимающе головой, спрашивает:

– Что же вы хотели бы узнать, посмотреть?

Опять промах. Посмотреть – это значит выйти отсюда на улицу… Пукс бросается, как в омут, в неведомое.

– Я хочу видеть все. Но, знаете, я очень, очень утомлен… Пусть никто, кроме вас, не знает, что я – приезжий коммунист. Покажите мне все, я приведу в порядок свои впечатления, а завтра…

Что будет завтра, Джемс еще не знает. Но он чувствует, что смерть прошла мимо. В самом деле: он, Джемс, приехал ведь не по своей вине. Он, Джемс, не использует во зло доверия и гостеприимства, которое ему оказывают. Он просто будет стремиться удрать отсюда. Как можно скорее удрать. А если его разоблачат, – он будет откровенен, он расскажет все и вымолит себе право уехать домой.

Тем временем заведующий общежитием политэмигрантов просматривает списки прибывших. Против нескольких фамилий он ставит вопросительные знаки. Среди этих фамилий и Тама-Рой.

Джемс Пукс с переводчиком, которого зовут Георгий и которого Пукс немедленно переименовывает в Джорджа, вышли на бульвар, прошли несколько красивых, чистых, но тихих улиц города, зашли в кафе, посидели там десять минут, прошлись по главной улице, мимо кинематографов и ярко освещенных витрин. Все виденное, даже мелочи опрокидывали все представления Джемса о большевиках. При воспоминании о «Лиге» сердце Джемса сжимается, а радость и покой улетучиваются в одно мгновение.

Если большевики узнают, кто он, – что они с ним сделают!

И снова призрак смерти касается Джемса. Джемс чувствует, что он теряет рассудок. Прогулка испорчена. Нужно искать выход из ужасного положения, в которое его завели насморк и глупость английской полиции.

И выход он находит ночью. На улице – пусто. Прямо под окном – дерево. Прыжок, ветви гнутся под тяжестью тела человека, по стволу сползает тень, и вот Джемс Пукс-младший, один, на советской земле, перед тысячами неизвестных опасностей, погружается в тьму ночи и невероятных приключений.

Джемс Пукс направляется в порт, чтобы забраться на какое-нибудь судно, чтобы спастись от смерти, задевающей его непрерывно своими крыльями. Джемс Пукс погружается во тьму…

Глава седьмая,
в которой мистер Пукс-младший продолжает терять рассудок.

Ночь была поистине кошмарной: сон упорно бежал прочь, да и как заснуть на бульваре, на неудобной и влажной от дыхания ночи скамейке. Действительность, одетая в бархат ночной тьмы, подступала к горлу, туманила голову и окутывала все путами кошмара.

Медленно, медленно – в город, в проснувшийся город, где все такое чужое, странное и враждебное. Именно враждебное – бессонная ночь, несколько часов голода и волнения, только усилили ненависть Джемса к большевикам. Да, конечно же, он не любит большевиков! Он им не верит. Он воспользуется пребыванием в их стране. Он сам на все посмотрит и за несколько дней составит себе мнение о советских порядках.

Вот – вооруженный человек на перекрестке. Это – большевистский констэбль. Ми-ли-цио-нер. Ага! В памяти Пукса встают газетные строки:

«ИХ» МИЛИЦИЯ – СБРОД УБИЙЦ.

…Милиционеры… жулики… оружие использовывается для убийства в личных целях… взятки… избиение прохожих… ограбления арестованных…

Хм! Милиционер с виду очень добродушен. Ну, это – внешний вид, для иностранцев. Посмотрим, посмотрим. Вот-вот: идет пьяный. Он, очевидно, ругается. Милиционер его увидел. Ага, сейчас, сейчас!

Но милиционер только положил руку на плечо пьяного, улыбнулся, стер затем улыбку и начал сурово с ним разговаривать. Пьяный слушал, слушал, затем, старательно козырнув милиционеру, отправился дальше.

Странно… Ну, конечно, – этот милиционер – исключение. Или он просто в хорошем настроении.

Джемс шагает по улице. Лавочка. Джемс нащупывает деньги в кармане, вспоминает русские слова, которым его обучили парни в порту, и входит в низенький, маленький магазин.

– Дай сволочь… – и поднимает один палец, – один фунт.

Лавочница грозно поднимается; по ее лицу Пукс видит, что случилось нечто скверное, что лавочница в гневе, что лавочница целится как бы поудобнее начать бить его, Пукса.

Что такое? Пукс хочет есть. Он подходит к хлебу, тычет в него рукой, шевелит, будто бы разжевывая губами, снова поднимает палец, звенит серебром в кармане и возможно более нежно повторяет:

– Дай… сволочь…

Лицо лавочницы изменяется: это сумасшедший. Бочком она продвигается к выходу и, кланяясь все время Джемсу, делает за спиной отчаянные знаки милиционеру. Милиционер степенно подходит.

Пукс с изумлением следит за разговором: лавочница, тыча пальцем в его сторону, что-то горячо говорит милиционеру; тот хмурится, оправляя ремень, грозно подходит к Пуксу:

– Кто такой? В чем дело?!

Джемс не понимает. По тону милиционера выходит, что он, Джемс, совершил скверный поступок. Но какой?

Джемс снова повторяет пантомиму. Его руки мелькают перед глазами милиционера и, изображая свое желание поесть, Джемс произносит несколько английских слов.

Милиционер расцветает:

– Герман?

Пукс отрицательно качает головой, обрадованный, что его начинают понимать.

– Инглиш? – снова спрашивает милиционер.

Пукс в восторге:

– Иес, иес[32]32
  Иес, иес – да, да (Прим. перев.).


[Закрыть].

И, вместе с потоком английских слов, снова повторяется пантомима.

Милиционер придвигается к прилавку, указывает на хлеб и говорит:

– Хлеб.

Пукс переспрашивает:

– Хлье-еб? Сволочь.

Милиционер прячет улыбку в усы:

– Это – хлеб. Понял? Хлеб, хлеб, хлеб!

Джемс, наконец, понимает: эти подлецы в порту обучили его не тем словам, которые ему нужны. Эта пища называется «хльеб».

Милиционер, между тем, с отвращением произносит «сволочь», отплевывается, морщится, машет руками.

– Это ругательство. Поняли? Ни-ни!

Боже мой, «сволочь» – обидное слово! Пукс возмущен. Снова пантомимой он изображает, как его учат двое в порту, какие слова они ему сказали. Пукс тычет пальцами в продукты и называет их так, как его этому обучили парни в порту. Каждое слово вызывает краску на лице лавочницы и смех милиционера. Каждое слово сопровождается энергичным:

– Ни-ни!

Наконец, Джемсу отвешивают хлеб. Он расплачивается, театрально извиняется перед лавочницей, сердечно прощается с милиционером и выходит, жуя хлеб. К удовольствию от благополучного окончания инцидента примешивается немного изумления.

Милиционер… Строки из газет… И этот – живой… Просто помог ему, объяснил, не обидел… Строки из газет… И вместе с последним куском хлеба Джемс проглатывает свое изумление: совершенно ясно, что милиционер, видя в нем иностранца, вел себя примерно. С другим делом обстояло бы не так.

Тем временем, улицы, бегущие навстречу, приводят Джемса к ограде большого сада.

Джемс представляется:

– Полит-эмигран. Коммонист – Тамма-Рой.

Молоденькая руководительница изумленно поднимает голову; она очень занята, но удовлетворить любопытство иностранного товарища, заглядывающего сквозь решетку ограды детского сада, сможет ее помощница, Аничка Гуздря, которая, кстати, говорит по-французски.

Джемс потрясен: груда кудрей, голубые глаза, маленький упоительный рот. Египтянка исчезает мгновенно из памяти.

А Аничка сыплет словами, как горохом:

– Так товарищ недавно приехал? Ему интересно? Как ему понравился город? Климат? Люди?

Джемс потрясен: это ерунда, что у нее отвратительное произношение. Каждое ее слово – музыка. Джемс краснеет и решается:

– Первый человек, который мне нравится здесь, – это вы…

Оба краснеют. Аничка водит Джемса по детскому саду, объясняет ему все, но Джемс очень скверно слушает – все его внимание поглощено ресницами Анички, из-под которых изредка блестят глаза. В голове снова встают строки:

ОБЩЕСТВЕННЫЕ ДЕТИ В СОВДЕПИИ.

…Рожденные от несчастных женщин… миллиард беспризорных детей… безобразия в детских домах… нищенствующие дети, у которых воспитательницы отбирают по вечерам милостыню… Рождаются без ногтей… Грязные, как свиньи… пухнут с голоду… Учатся воровать… Детей зверски бьют…

Джемс изумленно осмотрелся: да, действительно – дети очень бедно одеты. Столовая посуда – из жести; не у всех детишек свои чашки. Но… чистые, умытые ребятишки. Ласковые и терпеливые воспитательницы, Ничего похожего на описание газеты… Джемс, поглощенный Аничкой, все же отмечает у себя в мозгу, что, очевидно, газеты его родины ошиблись в детском вопросе. Очевидно, большевики привели в порядок несколько детских садов – вот и все.

Приятное общество Анички навевает приятные, ленивые мысли. Надо, однако, итти дальше. Долгое пребывание может возбудить подозрение даже у детишек.

– Неужели, – прощается Джемс, – наше знакомство оборвется сегодня?

Аничка вскидывает головку, хохочет:

– О, у нас принято по вечерам запросто приходить в гости. Мой адрес…

Джемс, напевая, выходит из ограды детского сада. В кармане – адрес Анички, в сердце – нежность. Боже, какие девушки в СССР!

Увлеченный приятными мыслями, Джемс на мгновение забывает о своем ужасном положении. Ему кажется, что он действительно эмигрант, индусский коммунист. Но сладкое мгновение очень быстро проходит – в памяти встают Лондон, «Лига ненависти», Каир, ощущение смертельной опасности, нелепого нахождения здесь, в красном городе. Джемс устало опускается на скамью.

Ах, отчего он не умер в детстве!

Часы убегали. Вместе с часами таяли остатки мужества Джемса. За этот длинный день Джемс успел увидеть многое: постройки домов, чистые сады, марширующую воинскую часть, движение на улицах, школьников, служащих. До заводских районов Джемс не дошел. Все, что он видел в центре города, нагло подкапывалось под привычные – из газет – представления о Совдепии, о большевиках, о культуре.

В конце дня Пукс забрел на большую площадь с громадной церковью посредине. Сразу встало в памяти:

…Молящихся разгоняют… все входящие в церковь берутся на учет… священники, не восхваляющие большевиков, арестованы… подле церквей дежурят фотографы…

Но вот старушка старательно отбивает поклоны в пыли площади перед церковью. Люди входят в широкие двери. Звон колоколов. И ни одного фотографа, никаких разгонов или арестов…

Несомненно, все это случайности. А, может-быть, большевики чуть-чуть исправились. Может-быть…

Джемсом овладевает почти спортивная горячка: нет, он должен все это проверить. Он должен выяснить, где правда.

Столовая. Джемс сразу вспоминает:

КАК НАДУВАЮТ ИНОСТРАНЦЕВ В СОВДЕПИИ.

…Специальные столовые и рестораны… люди едят падаль… на жалованье, выдаваемое большевиками, нельзя даже пообедать… несвежая, отвратительная пища… Иностранцам готовят пищу отдельно… особые рестораны для приезжающих из-за границы…

Но Джемс готов поклясться, что вначале никто не понял, что он иностранец. И, несмотря на это, обед был вкусен. Очень вкусен. Джемс перевел на фунты и шиллинги стоимость обеда и понял, что в Лондоне это обошлось бы ему почти столько же.

Ну, здесь, в мелочах, большевики могли исправить положение. А вот посмотрим – крупные дела!

Но крупные подвиги пришлось отложить – было уже около семи часов, приближалось время визита к Аничке. Правда, по пути к ней, Джемс успел сравнить содержимое магазинов с описаниями родных газет, успел отметить в уме, что красные солдаты – очень аккуратно, и красиво одетые, вежливые, милые люди, но это проделывалось уже механически. Мозг привык уже сравнивать действительность и газетные описания не в пользу последних. Где-то была скрыта ошибка.

У Анички были гости. Аничка решила похвастать перед подругами иностранным поклонником. Аничка хотела подхлестнуть самолюбие окружавших ее молодых людей Пуксом. И поэтому весь вечер у Джемса сладко кружилась голова от Аничкиного внимания. Он не понимал ни одного слова, но вежливо улыбался и кланялся после каждой обращенной к нему гостями фразы. Он начинал забывать о своем трагическом положении. За чаем в большой и некрасивой столовой он осторожно погладил Аничкину руку под столом, и Аничка не рассердилась; больше того – Аничка улыбнулась ему.

Джемс попрощался последним… В темной передней, загроможденной сундуками и коробками, Джемс уверенно и нежно прижал к губам теплую руку Анички.

– Да, да, он зайдет завтра, обязательно зайдет. Он очень счастлив, – такие друзья, как Аничка, такие восхитительные…

Но тут Аничка закрыла ему рот своей ручкой, и Пукс три раза поцеловал бархатную, пахнущую одеколоном ладонь.

Улица сладко кружилась в запахах цветов, зелени и ночи. Джемс переживал сладкие мгновенья. И как молния – прорезала тишину ночи ужасная мысль:

Кто он? Как он смеет ухаживать за девушкой, когда он – бродяга, темная личность, политический враг. Ведь даже сейчас – где он будет ночевать?

Горькие мысли примчались толпой: жизнь ужасна – полюбить в чужой, враждебной стране…

И затем – не сегодня-завтра Джемса изловят, арестуют, расстреляют… А сейчас он – бездомный бродяга, мошенник, погибающий от мук и любви человек.

Ноги сами бегут в порт. Ах, если бы можно было сейчас очутиться дома, в Англии, вычеркнуть из жизни последние три недели!

Безнадежность все ближе подступает к Джемсу. Какая черная вода ночью. Как в ней, наверное, спокойно… Это, кажется, выход.