Текст книги "Кетура и лорд Смерть (ЛП)"

Автор книги: Мартина Левитт

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 11 страниц)

Я повернула было обратно к ее дому, но путь мне преградил один из ее великанов-сыновей.

– До свидания, – сказал он.

Я хотела обойти его, но вовремя увидела, что дорогу к дому Лили охраняют все семеро ее «сыночков».

– До свидания, – сказал второй, за ним третий и все остальные по очереди.

Я побрела обратно в Крестобрежье.

Глава десятая,
повествующая о Портном и Регенте и о том, что я решила; о хороших лимонах и плохих  новостях

Пока меня не было, в наш домик пришли Гретта с Беатрис и выполнили за меня всю домашнюю работу. Сейчас они сидели и шили, на их лицах застыла тревога. Бабушка по-прежнему спала.

– Я ходила к Сестрице Лили, – тихо сообщила я и принялась заваривать наперстянку.

– Чары не действуют, верно? – спросила Гретта напрямик.

– Она говорит, это потому, что я уже кого-то люблю.

– Должно быть, Бена.

– Должно быть, но глаз не останавливается на Бене, только замедляется.

– Наверное, ждет твоего пирога, – с надеждой проговорила Беатрис.

– Наверное.

Я присела на край Бабушкиной кровати с чашкой чая из наперстянки и гладила Бабушкины волосы, пока та не проснулась, улыбаясь.

Пока я держала для нее чашку, Гретта с Беатрис перешептывались. Бабушка еще не успела допить, а на ее лицо уже вернулся румянец, и я предложила ей позавтракать.

– Ты была права, Кетура, – сказала она. – Смерть, похоже, еще не так близко, как я думала.

Поев, Бабушка взялась за веретено и заверила меня, что чувствует себя достаточно хорошо, чтобы приготовить ужин.

– Если вы чувствуете себя хорошо, Бабушка Рив, можно мы с Кетурой немного погуляем? – попросила Гретта.

– Конечно, мои дорогие, бегите, играйте. Ах, молодость так беззаботна и невинна!

Мы вышли на улицу, и подруги немедленно набросились на меня:

– Ты не всегда бралась за амулет! – обвиняюще воскликнула Гретта. – Иногда ты смотрела на парня, а амулет не трогала. Что, скажешь, не так?

– Не так! – защищалась я. – И на охоте, и на собрании, и когда народ работал…

– А на Портном ты амулет испытала? – спросила Гретта.

– На Портном нет…

– А на Регенте? – подключилась Беатрис.

– И на нем нет…

– Так мы и думали, – подвела итог Гретта, уперев руки в бока.

– Но они ведь ваши! – воскликнула я. – Гретта, признайся – ты же сама любишь Портного!

– Это верно, я им восхищаюсь, Кетура. Он добрый отец своим детям и чинит одежду Отшельника Грегора бесплатно. Но человек, который просто так, по собственной воле, совершает добрые дела, не позволит командовать собой, а это, Кетура, может быть весьма опасно. К тому же я заметила пыль в углах его дома.

– Не каждый же может быть таким совершенством, как ты, Гретта, – пробормотала я.

– Послушай меня, сестра моя, подруженька, – строго сказала она. – Мы проявляем себя во всем, что делаем. Грязный пол – грязная душа, не заправленная постель – неряшливая душа. Идеальная чистота в доме показывает, что и ты сам идеально чист. В каждом совершенном стежке звучит хвала Господу нашему. А этот человек, он живет…

– …комфортно, – перебила я.

– …в лености, – закончила Гретта. – В его саду я насчитала целых девять сорняков!

– Тогда тебе должно быть приятно, что он требует совершенства в стежках, – сказала я.

– Посмотри, как вынуждены одеваться его бедные дети! Ходят в заплатанных лохмотьях! – продолжала она.

– Я видела их, – возразила я. – Они одеты не хуже, чем бедные пастухи дальше по дороге.

– Мастер Портной вовсе не беден, – огрызнулась Гретта.

– Может, он просто бережлив, – сказала я.

– У него такие чудесные дети! Вот они идеальны. А он с его оранжевыми чулками!.. – Она задумалась, потом сказала: – У него такая пышная шевелюра, он такой мускулистый… Ему бы податься в кузнецы, а он одежки шьет!

Тут в спор вступила Беатрис:

– Если глаз-амулет не выносит вида оранжевых чулок Портного, то он наверняка перестанет крутиться, как только услышит музыку, которую Регент сочинил для короля.

– Но, Беатрис, признайся – ты же сама любишь Регента! – воскликнула я.

– Я не выйду замуж и уйду на небо чистой, – сказала она, медленно покачав головой.

– Подруженька, что может быть чище, чем отдать всю себя, и сердце, и душу другому человеку? – возразила я. – Нет, я никогда не смогла бы полюбить ни Регента, ни Портного!

– Но ведь Сестрица Лили сказала, что ты уже любишь!

– Сказать-то она сказала, но…

– Тогда ты должна испытать всех, – настаивала Гретта. – Пойдем!

Они подхватили меня с обеих сторон под руки и повели к коттеджу Портного. Признаю – я слишком устала, чтобы спорить, не говоря уж о том, чтобы вырваться от них. Я даже начала опираться на подруг при ходьбе, до того я вымоталась.

Потной проявил исключительную любезность, принимая нас у себя. Дом у него был солидный, прочный, ладно выстроенный, хоть и простой. Мебель была сработана так, чтобы выдерживать плохое обращение со стороны детей. В комнате стоял запах хорошей еды, чувствовалось, что она тут в изобилии. Правда, на окне ни цветочка, ни занавески, но все равно дом был полная чаша.

– Заходите, Кетура, Гретта, Беатрис, – сказал он, жестом приглашая нас в свой уютный коттедж. Гретта с надеждой посмотрела на меня и показала глазами на мой передник.

– Спасибо, Кетура, – продолжал Портной, – за помощь с платьем для леди Темсланд.

– С платьем?..

Гретта выложила какое-то шитье на солидный стол.

– С платьем, над которым ты работала, Кетура, – «напомнила» она мне. И обратилась к Портному: – Ей не терпится, чтобы вы оценили ее труды.

– Конечно! – отозвался Портной. Он взял платье и вывернул его, чтобы проверить стежки на юбке. Поначалу его лицо было строгим – вот-вот велит все переделать, – но по мере того как он вглядывался в швы, все ближе поднося ткань к глазам, выражение на его лице смягчалось и наконец сменилось на восхищенное.

– Очень хорошая работа, Кетура! – похвалил он.

Я покраснела, услышав похвалу за работу, выполненную не мной, но он принял это за румянец скромности.

– Ни к чему стесняться таких отличных швов, Кетура, – продолжал Портной. – Я вижу всего лишь пять несовершенных стежков.

– Пять?! – выпалила Гретта.

Он коротко кивнул ей и вновь воззрился на меня, словно удивляясь, каким образом он до сих пор не замечал, какая я искусная швея.

– П-пять кривых стежков? Где? В-вы, должно быть, ошиблись! – Гретта даже заикаться начала.

– Здесь, – показал он. – И здесь, и вот эти два, и вот тут.

Мы с Греттой впились глазами в стежки, на которые он указывал. Затем Гретта выпрямилась и натянуто произнесла:

– Верно. Они не такие ровные, как остальные.

– Господи, сэр, – сказала я, – рука, сшившая это платье, не сделала пяти неверных стежков с тех самых пор, как ей самой исполнилось ровно столько же лет!

– Но он прав, Кетура, – сказала Гретта. Ее гордость была уязвлена. – Они не совершенны. – Она опять многозначительно указала глазами на карман моего передника, где лежал амулет.

Взгляд у подруги был так настойчив, что я почла за лучшее прикоснуться к амулету. Да, да, я восхищалась Портным, но… нет, я его не любила. Глаз дергался и метался с обычной живостью.

Я еле заметно покачала головой. Гретта вздохнула и посмотрела на Портного так, будто это была его вина.

– Мастер Портной, у вас прекрасные дети. Но почему же они бегают по улице в лохмотьях, тогда как у других детишек новая одежда?

– У них будет новая одежда, когда они сами научатся ее шить, – сказал он. – Я буду их учить, но шить для них я не буду.

Гретта бросила на него неприязненный взгляд, но он, кажется, не заметил.

– Значит, вы разрешаете своим детям носить только ту одежду, которую им отдают другие? – бесцеремонно спросила она.

– Именно так, – кивнул Портной.

Глаз так бешено дергался в моей ладони, что вскоре я уже не могла больше переносить это и вынула руку из кармана. За нашими спинами вздохнула Беатрис.

– Доброго дня, мастер Портной, – сказала Гретта.

– Доброго дня, Гретта, – любезно ответил Портной. – Еще раз спасибо тебе, Кетура.

* * *

– Какой несносный человек! – бормотала Гретта, когда мы шагали по дороге. – Позволять своим детям бегать Бог знает в чем! Конечно, ты никогда не влюбилась бы в такого, Кетура.

– Гретта, это не его вина, что я не могу его любить.

– Ну и отлично, – буркнула она. – Не придется выносить вид его оранжевых чулок, когда я приходила бы тебя проведать.

– Тогда, – подала голос Беатрис, – пойдемте в церковь.

– Нет, нет, я так устала! – застонала я.

– Чем скорее ты посмотришь на Регента и потрогаешь амулет, тем скорее сможешь пойти домой отдыхать, – отрезала Беатрис. Я настолько не привыкла слышать от нее такие решительные заявления, что больше не сопротивлялась.

* * *

Мы вошли в маленькую часовню. Регент сидел, склонившись над пюпитром с нотами, и что-то писал. Когда он поднял голову и увидел нас, скорбное выражение его лица несколько смягчилось.

– Кетура! – обрадовался Регент. Он почти что улыбнулся – я едва узнала его с этим намеком на улыбку на лице. – Твой кузен Билл – в точности такой, как ты обещала. Благодарю, что послала его ко мне. Наш хор сможет выступить перед королем!

Беатрис, покраснев до ушей, деликатно указала на карман моего передника. Тем временем Регент рассыпался в похвалах голосу моего кузена, а потом, снова опечалившись, заметил:

– Как странно, что ты, будучи из одного с ним рода, не получила и толики его таланта!

Я собралась с духом и опустила руку в карман. Глаз дергался вверх-вниз и влево-вправо так энергично, что чуть не выпрыгнул из моей ладони.

Я слегка качнула головой, подавая знак Беатрис, и та обратила на Регента обиженный взор, как будто он ужасно подвел ее.

– Господин Регент, – произнесла она, – Билл сказал мне, что знает причину вашей постоянной печали. Он говорит, это потому, что вы одиноки. Потому что вам нужна жена.

Я ахнула, удивленная такой дерзкой речью моей робкой подружки. Гретта спрятала улыбку.

– Тогда он столь же проницателен, сколь и талантлив, – ответствовал Регент. – Он разгадал мою тайну. Я и вправду одинок, но жениться не могу.

– Почему? – изумилась Беатрис.

– Если я стану растрачивать свою любовь на женщин, для музыки ничего не останется. Так учила меня мать.

– Да ведь вы уже взрослый! – воскликнула она.

– Я все равно слышу ее голос, даже сквозь музыку: «Помни, сын мой: музыка, и только она одна, вознесет тебя в небеса».

Он обшаривал глазами пустое пространство над головой, словно пытался высмотреть призрак матери. Потирал суставы пальцев, как будто они ныли.

– Она учила меня каждый день отрекаться от мирских вещей. Все они – зло, говорила она. Музыка же, говорила она, – это язык небес. Я должен посвятить музыке всего себя.

– Она где-то поблизости, господин Регент? Я думала, вы приехали издалека.

– О да, она близко, хотя и не в таком месте, куда можно дойти ногами или доехать на лошади. Но она близко. Я чувствую это. Когда я делал ошибку, играя на органе, мать била меня по пальцам тонкой золотой линейкой. Я и сейчас ощущаю эти удары – всякий раз, когда желаю любить что-то другое.

Беатрис мягко проговорила:

– Ну что вы, не может же все быть так плохо!

– Мать хотела стать супругой Господа, но ее отец этого не позволил. Боялся, что Господь накажет его, обнаружив, какую мегеру он вырастил из своей дочери. Поэтому он выдал ее замуж за органного мастера, который слишком много пил. Она воспитала из меня музыканта. Я еще не умел произнести слово «мама», а уже мог сыграть сонату. Каждый миг бодрствования я занимался музыкой. Материну линейку я называл «Зуб», потому что она больно кусалась.

– Как мне жаль вас! – сказала я. Беатрис поахала в знак сочувствия, а Гретта прижала ладонь к губам.

– А тебе – тебе жаль, Беатрис? – спросил Регент с глубоким чувством.

– Господин Регент, ваша музыка напоминает мне обо всех печальных мыслях, которые я когда-либо передумала, – проговорила Беатрис. – Ваша музыка вывернула бы наизнанку сердце самого Князя тьмы. Быть может, если бы вы сделали ее… чуть веселее, вы меньше слышали бы голос вашей матери и кто-то смог бы утешить ваше сердце.

– Мне нет другого утешения, кроме музыки, – грустно ответил он. Потом сел за орган и заиграл такую траурную мелодию, что я вылетела вон из церкви.

Гретта с Беатрис вскоре нагнали меня.

– По крайней мере, ты попыталась, – сказала Гретта.

– Должно быть, это все же Бен, – сказала я. – Глаз просто ждет, когда я испеку пирог, за который мне дадут звание Лучшей Стряпухи. Я уверена.

Беатрис погладила меня по руке:

– Отдыхай. Позже придумаем что-нибудь с пирогом.

Я помотала головой и, хотя все мое тело ныло от изнеможения, шла, не замедляя шага.

– Нет времени. Ярмарка открывается завтра, и если допустить, что у меня есть хоть малейшая возможность дожить до нее, я должна сегодня печь пироги.

* * *

Когда мы пришли домой, Бабушка возилась в саду и выглядела так хорошо, что моя душа возрадовалась, а тело обрело новые силы. Я принялась за пирог с кабачком.

Не успела я управиться с ним, как раздался стук в дверь. Гретта поднялась, чтобы открыть. На пороге стоял Бен Маршалл и баюкал еще один кабачок размером с младенца. Держа в одной руке деревянную ложку, а в другой мутовку, я с сияющим лицом шагнула к нему. За его спиной маячила Падма, сжимавшая в объятиях несколько кочанов латука.

– Заходи, Бен, – пригласила Бабушка, – и ты, Падма. Кетура как раз приготовила пирог с твоим чудесным кабачком, Бен, и мы собирались попировать. Садитесь, садитесь оба. Как нам повезло, что ты выращиваешь такие огромные овощи, Бен, потому что у тебя тогда есть, чем делиться.

– Я принес еще один. Кетура, ты вся в муке! Ты такая… красивая.

Ох, милый Бен, подумала я. Добрый, надежный Бен. Но как бы мне не пришлось вечно ходить обвалянной в муке с сахаром, чтобы он находил меня красивой! При этой мысли я почувствовала себя еще более усталой. Но все равно Бен очень милый.

– Мне подумалось, – сказала Падма, – что это так великодушно со стороны Бена – раздаривать кабачки беднякам, и я решила принести латук. К тому же меня попросила пойти матушка Маршалл.

Бен глянул на нее как на бродячую кошку, увязавшуюся за ним домой. Бабушка подала им по куску моего пирога, и Бен тут же принялся уплетать за обе щеки.

– Практикуюсь перед завтрашними соревнованиями, – пояснила я, всей душой желая, чтобы для меня настало это самое завтра.

Падма тоже села за стол и с готовностью попробовала пирог.

– Потрясающе вкусно! – промямлил Бен с набитым ртом.

– Есть некое послевкусие, – деликатно заметила Падма, – но в общем пирог весьма неплох.

Бабушка перевела разговор на то, как похорошела наша деревня, и Бен, мои подружки и даже Падма заговорили о чудесах этого превращения.

– Мистресс Смит и еще несколько женщин ходили к Отшельнику Грегору, – рассказывал Бен. – Скребли, и выбрасывали хлам, и убирали, и мыли, и подметали, и пололи, пока он не расплакался и не пообещал исправиться.

Все засмеялись.

Падма учтиво проговорила:

– Вдова Харкер, которая держит свою корову прямо в доме, потому что у нее нет хлева, сегодня утром пришла домой и обнаружила во дворе премиленький коровник.

Бен заметил мою молчаливость и сказал:

– С таким пирогом, Кетура, ты могла бы выиграть звание Лучшей Стряпухи на ярмарке.

– Я рада, что он тебе понравился, – ответила я.

Падма метнула хмурый взгляд сначала в Бена, потом в меня.

– По пирогу мало о чем можно судить, – изрекла она. – К тому же вчера он сказал то же самое мне. Бен такой переменчивый!

– Но я и правда считаю, что с этим пирогом Кетура немножко выходит вперед.

Гретта с Беатрис заулыбались, а Падма принялась яростно тыкать вилкой в свой кусок пирога. Мне стало ее жалко, такой у нее был несчастный вид, но меня порадовало, что Бен высказался в мою пользу.

И тут послышался тихий стук в дверь. Я открыла и увидела Тобиаса с лимонами в руках.

Я кинулась к нему на шею.

– Боже, какие они красивые, Тобиас! – воскликнула я, забирая у него лимоны. – Такие пузатые, такие свежие. Очень дорого стоили?

Он медленно протянул ладонь с пригоршней монет, которые Джон Темсланд дал ему на вторую покупку.

– Ни пенни, Кетура, и все же они стоили очень дорого.

Только сейчас я заметила, как страшно он бледен, – белее, чем серая пыль, припорошившая его губы и веки.

– Как же ты раздобыл их?

– Это очень странная история, Кетура.

– Садись и рассказывай, – велела я.

Он медленно сел, предварительно нащупав стул рукой, будто слепец. Гретта положила руку на плечо брата.

– Я искал и искал, Кетура, – начал Тобиас. – Ни у кого не было лимонов. Наконец я решил пойти на дорогу, что ведет в Большой Город – только до перекрестка, вдруг там проедет какой-нибудь торговец, который скажет, где искать лимоны. И мне таки встретился проезжий со всякими диковинками в телеге. Я рассказал ему, что мне поручено раздобыть лимоны для лучшей в Крестобрежье стряпухи. О, лимоны, сказал он, надо же, у меня они есть – из самой Испании. Я хочу их купить, сэр, сказал я. Но когда я протянул ему деньги лорда Темсланда, он покачал головой. Тут мало, сказал он. Возьмите это, сэр, сказал я, и скажите, что мне сделать, чтобы восполнить недостающее; что бы это ни было, я это выполню. Он схватил монеты и сказал, что я должен буду служить ему целый год, и только тогда я расплачýсь полностью.

Но мне нужны лимоны сейчас, сказал я, чтобы Кетура Рив могла приготовить блюдо для короля. Очень хорошо, сказал он, тогда ты сделаешь годовую работу за месяц. Нет, сэр, сказал я, лимоны нужны прямо сейчас. Тогда мы не сделали дела, сказал он. Тогда отдайте обратно мои монеты, сказал я. Не отдам, сказал он, и вали отсюда, парень, сказал он.

Мистресс Кетура, ты же знаешь, я никудышный борец, но ведь и тебе, и молодому лорду, и королеве нужны лимоны! И я кинулся на него. Он был высокий и куда толще меня, но я на все был готов ради лимонов. Он избил меня зверски, а потом вытащил дрын, которым погонял осла, – видно, хотел меня прикончить. Я бы потерял и жизнь, и деньги – их мне было жаль больше всего, потому что они должны были пойти на твои лимоны.

Торговец занес дрын и уже готов был обрушить его мне на голову, как вдруг застыл, глядя куда-то в никуда. Побелел, посерел, как рыбье брюхо. Один раз мотнул головой, потом тоже один раз кивнул, как будто вел беседу с кем-то невидимым. Я задрожал от страха, глядя на его лицо – такой на нем был ужас. Он забыл про дрын, и тот выпал из его руки.

Наконец он перевел глаза на меня. Они были белыми от ужаса и одновременно в них застыло смирение. За мной пришел Смерть, сказал он. Я много раз водил его за нос, и теперь он пришел взыскать должок. Перед тем как забрать меня, он дает мне один, последний, шанс искупить страдания, которые я причинил людям своим мошенничеством. Паренек, сказал мне торговец, тут у меня в куртке зашиты монеты. Забери их себе, если простишь меня.

А лимоны, сэр, спросил я, – можно я заберу их? Он кивнул. Тогда я прощаю вас, сказал я. И тут он весь как бы сжался и рухнул замертво.

Глаза у него оставались открытыми даже в смерти и, казалось, смотрели на меня с благодарностью. Я долго стоял около него, пока не пошел дождь и вода не залила его открытые глаза, а осел не заревел от голода. Тогда я отправился домой.

Тобиас смотрел в стол, рот его был раскрыт, как будто у него не хватало сил свести челюсти вместе.

Я поднесла лимоны к носу. Они пахли солнцем. Мой пирог усладит нёбо солнечным сиянием и облачной сладостью. Мой пирог принесет мне звание Лучшей Стряпухи на ярмарке. Мой пирог даст мне Бена Маршалла…

Тобиас заплакал.

– Кетура… Тот человек умер от чумы.

Глава одиннадцатая,
в которой я дарю свой первый поцелуй

Мои лимоны принесли с собой чуму. Я принесла чуму в мое любимое Крестобрежье. Разве лорд Смерть не предупреждал нас не ходить в Большой Город?! Чума! Слово звенело в моих ушах и застревало в горле, и душило, так что некоторое время я не могла говорить.

Тобиас закрыл лицо руками.

– Я болен, Кетура!

Гретта обняла его, а я погладила по голове:

– Не бойся, Тобиас, – сказала я.

Мальчик поднял ко мне лицо. Слезы, смешавшись с дорожной пылью, прочертили грязно-серые дорожки на его щеках.

– Никому не рассказывай о том, что случилось, – сказала я и тоже заплакала. – Я пойду к лорду Смерти.

– Поздно пытаться сохранить тайну, – возразила Гретта. – Падма уже полетела разносить новости.

– Что ты сделаешь, Кетура?! – воскликнул Бен, в его голосе прозвучали страх и обвинение. – Так это правда, что ты привела к нам смерть?

Внизу, в деревне, раздавались крики и вопли.

– Они будут думать, что ты принесла чуму, Кетура, – простонала Беатрис, сложив ладони вместе, словно в молитве.

– Но это так и есть, подруженька, – сказала я. – Они будут правы.

Гретта подошла к окну.

– Они идут сюда! – воскликнула она.

Бабушка, одетая в ночную сорочку, подошла ко мне.

– Уходи в лес и схоронись там, Кетура, – сказала она с пугающим спокойствием. – Я притворюсь, будто ты здесь и не пущу их в дом. Постараюсь задержать их подольше.

– Я пойду в лес, – сказала я, – но не затем, чтобы прятаться.

И тут я услышала стук копыт по булыжной мостовой, а затем в дверь заколотили.

– Бен, ты должен защитить Бабушку, – обратилась я к нему.

– Я? Как я смогу защитить ее от толпы? – беспомощно сказал Бен.

Снова раздался стук в дверь, а затем она с грохотом распахнулась. Перед крыльцом стояли Джон Темсланд, Генри и еще несколько молодых людей.

– Мы рассеем толпу, – сказал Джон, спешиваясь. – Возьми мою лошадь и уезжай, Кетура. Беги! Отправляйся к моему отцу при дворе короля. Я найду тебя там.

– Нет, я пойду в лес. Защитите Бабушку. И молчите о том, где я. Доверьтесь мне.

Я схватила Тобиаса за руку, мы выбежали через заднюю дверь и припустили в лес. Мчались, пока крики толпы не затихли вдали.

– А теперь будем ждать, – сказала я. – Он придет. Он всегда приходит.

И верно – минуло совсем немного времени, и из-за деревьев выехал на коне лорд Смерть. Плащ развевался за его спиной, словно огромные черные крылья. Он ехал медленно и уверенно. Лицо лорда Смерти было прекрасно и ужасно в своей решимости.

При дневном свете его вид наводил жуть. Как смеет он разгуливать под лучами солнца без тени стыда и раскаяния?! Лорд Смерть и его могучий конь составляли глыбу тьмы, высасывавшей свет из дня. Из-под ног коня вздымались облака, так что казалось, будто он ступает в тумане. Деревья с жадностью вбирали в себя солнечный свет – весь до последнего лучика, и лишь зеленая мгла медленно ложилась на лесную почву.

– О Господь наш небесный, – прошептал Тобиас. – Я теперь тоже вижу его!

Веснушки на лице мальчика, казалось, встопорщились от страха. Но успокаивать его не было времени.

Лорд Смерть взглянул на меня с высоты, и выражение на его лице было мрачным, горьким и властным. Облака, которые теперь закрывали солнце, сделали весь мир серым; даже листья приобрели какой-то непонятный цвет. Тобиас перекрестился, его начала бить дрожь.

Лорд Смерть спешился и отвесил мне церемонный поклон. Я присела в глубоком реверансе. Он не уклонялся от моего взгляда, а я от его. Мои глаза спрашивали: «Почему, почему, почему?»

Наконец он произнес:

– Перемен, что вы произвели в деревне, могло бы хватить, но…

– Это все моя вина… мои лимоны… Это я принесла чуму, – прошептала я.

– Я же предупреждал не иметь никаких сношений с Городом! – Он перевел иссушающий взгляд на Тобиаса. Тот застонал.

Поднялся ветер. Черные тучи громоздились все выше и выше, как будто вся земля горела и небеса задыхались от темного дыма.

– Почему? – спросила я. – Почему ты губишь ни в чем не повинных людей?

– Такие ли уж они невинные, Кетура? Ты говоришь о толпе, которая пришла в твой дом и сожгла бы тебя заживо, ежели бы застала! – Голос лорда Смерти гремел так, что под моими ногами сотрясалась земля.

– Думаешь, я не знаю, что чума не выбирает, что она убивает всех подряд? Как насчет детей – маленьких, невинных детей? Как насчет них? – Мой голос был тонок и тих, он совсем потерялся в вое ветра. Но лорд Смерть слышал его.

– Ежели бы безвременная смерть приходила только к тем, кто ее заслуживает, что сталось бы со свободой выбора? Никто не творил бы добро ради добра, но лишь затем, чтобы избежать ранней гибели. Никто не выступал бы против зла по велению собственной отважной души, но лишь затем, чтобы прожить лишний день. Право на выбор – великий дар человеку, но одно он выбирать не в силах – когда и как ему умереть.

На это мне нечего было ответить.

Но я знала, что должна сделать.

Я протянула к нему ладони.

– Прости меня! – Я не узнавала собственного голоса – такой он был придушенный и жалкий.

Вдали блеснула молния, последовал раскат грома, потом еще один, на этот раз ближе. Над головой клубились черные тучи, но дождем даже не пахло. Воздух был сух, как старые кости.

– Не проси, Кетура! – повелел он тихим голосом, в котором, однако, прозвучала нотка мольбы.

– Прости, мой господин, – сказала я, – но я должна попросить.

– Слишком поздно. Гуди Томпсон, ее муж и оба ребенка уже больны. И другие… Слишком поздно!

– Нет, государь, нет! Я знаю, что для тебя ничего не поздно. Я прошу… прошу тебя…

– Кетура! – Его крик отразился от туч, слился с громом в единый звук.

– Мой господин, я прошу…

– Как ты смеешь, Кетура?!

Небо вокруг было темным, почти как ночью, и беззвучные молнии змеились в вышине. Тобиас упал на колени, а затем потерял сознание. Вокруг меня грохотал гром и ревел ветер.

– Пощади его! Его и… – я подняла ладони выше, – и все Крестобрежье! И короля, и… Пусть я умру, но ты должен сделать моих подруг счастливыми. Прошу тебя! Ты не можешь мне отказать!

Я не смотрела вверх, видела лишь его сапоги. И тогда, хотя ветер продолжал метаться в траве и раскачивать лес, хотя черное небо яростно гремело и сверкало молниями, вокруг нас воцарилась тишина. И в этой тишине его голос пронзил мне сердце:

– Кетура, разве ты не знаешь, что твоя душа принадлежит мне? Никто на земле – ни человек, ни король, ни волшебник не могут равняться со мной в могуществе. Приходит день – и каждый склоняется передо мной. Однако ты, Кетура, деревенская девушка, заключаешь со мной сделку, водишь меня за нос и выпрашиваешь все новые и новые милости, оправдывая это тем, что хочешь выйти замуж по любви! Что ты скажешь в свое оправдание?

Я едва могла вдохнуть – с такой силой ветер бил мне в лицо.

– Что если на этот раз я дам тебе кое-что… – проговорила я. – Кое-что драгоценное?

Вокруг него вздымались черные тени.

– Ты ничего не можешь мне дать, – ответствовал он с поистине королевским достоинством.

Я сделала шаг к нему.

За этот шаг я проделала путь в сотни миль. Моя деревня была теперь так далеко, что я едва помнила ее. Путь обратно займет тысячу дней.

В нем не было ни дыхания, ни тока крови, ни следа пота или слез. Рядом с ним я остро ощущала бренность и грубость собственного тела, ощущала, что у меня больше общего с землей, чем с ним. Он был воздух, ветер, облако, птица. Я была лишь прах и тлен.

Внезапно мне пришло на ум, что он, быть может, и не желает того, что я могу ему дать, но ничего драгоценней у меня не было.

Еще один шаг.

– Кетура… – прошептал он. Поднял руку, как будто хотел коснуться моих волос. Его глаза светились теплом, хотя сам он источал только холод.

И когда его уста приоткрылись, чтобы снова заговорить, я нежно прижала свои губы к его губам.

Неужели я и в самом деле думала, что останусь жива, поцеловав его? Но я умерла. На одно мгновение дыхание и жизнь покинули меня, и больше не было времени, не было завтра — только мои губы, прижавшиеся к его губам.

Я тут же отстранилась, часто дыша… и вернулась в мир живых.

С него слетела вся его величественность, на лице осталось лишь ошеломление и… и что-то еще, чему я не могла подобрать имени.

– Я поцеловала тебя, – выдохнула я.

Тени вокруг его лица посветлели.

– Теперь… теперь я повелеваю тобой! – сказала я, торжествуя и трепеща. – Ты должен удовлетворить любое мое желание, – добавила я чуть более смиренно.

Он еле заметно покачал головой.

– Но… но я же поцеловала тебя! – воскликнула я, краснея. Меня охватила неуверенность. – Пожалуйста, ведь я не за себя прошу.

– Не смей, – грустно сказал он.

– Ты должен мне помочь, лорд Смерть! Одного поцелуя недостаточно? Тогда…

И я опять поцеловала его.

– И еще…

На этот раз я почувствовала, как его руки обхватили меня, он привлек меня к себе и поцеловал в ответ. В первое мгновение я не могла поверить, что передо мной смерть – нет, он был просто человеком, мужчиной, не более того. А в следующий миг я испугалась и попыталась оттолкнуть его. Тщетно! Он обладал силой большей, чем у сотни мужчин. Он продлевал поцелуй, пока моя кровь не стала такой холодной, что начала жечь меня изнутри.

Он внезапно прервал поцелуй и отшатнулся так резко, что я чуть не упала. Мои губы заледенели, глотка горела от холода, в груди стало морозно и пусто.

– Это опасно! – сказал он сурово.

Я подняла к нему лицо.

– Сэр, я знаю, вы можете сделать все что угодно…

Его глаза не были мутными, пустыми глазами мертвеца. Наоборот, они были ясными – мне показалось, что я вижу в них бесконечное ночное небо и звезды. В его глазах жила невыразимая скорбь и беспримерная красота.

– Почему я не в состоянии отказать тебе, Кетура? – настойчиво спросил он.

Я не могла ответить ничем, кроме правды:

– Потому что вы меня любите!

Тишина, в которой мы разговаривали, исчезла, и снова в моих ушах заревел ветер.

– Это правда, – сказал он голосом тихим и в то же время всепроникающим.

Послышался треск молнии и раскат грома – такой оглушительный, что у меня зазвенело в ушах, и с неба полился дождь.

Сквозь завывание бури я отчетливо расслышала голос лорда Смерти:

– Твоя любимая деревня в безопасности. У тебя время до конца ярмарки, а затем я пошлю за тобой оленя.

Мне показалось, что он не произносит слова вслух, но говорит напрямик в некие безвоздушные уголки моего тайного разума.

Дождь привел Тобиаса в чувство. Мальчик не двигался, не оглядывался по сторонам – вытаращив глаза, он смотрел только на меня.

Лорд Смерть взлетел на коня и в следующий миг пропал. Я опустилась на колени рядом с Тобиасом.

– Он… это… – пролепетал мальчик.

– Он ушел. – Я погладила его по волосам. – И забрал с собой чуму.

Тобиас еще немного полежал, поплакал, и я не могла отличить, где на его лице капли дождя, а где слезы. Затем он медленно сел. Дождь постепенно иссякал, в разрыве между облаками проглянуло солнце.

Тобиас встал, ощупал себя, словно удостоверяясь, что жив. Немного покачался на ногах и улыбнулся.

– Я буду жить! – прошептал он. – Я это чувствую. Я это знаю! Это сделала ты, Кетура! Я обязан тебе жизнью.

Я зажала ему рот ладонью.

– Не мне, Тобиас. Не мне. Жизнь тебе подарил лорд Смерть, как он делает это каждый день. Никогда этого не забывай.

– Но…

– Никогда не забывай!