Текст книги "Солдат великой войны"

Автор книги: Марк Хелприн

сообщить о нарушении

Текущая страница: 21 (всего у книги 50 страниц) [доступный отрывок для чтения: 21 страниц]

Новые часовые шли к постам, волоча ноги, еще окончательно не проснувшись, ничего не подозревающие, беспечные. Десять минут неспешным шагом, которые требовались, чтобы дойти от лагеря до поста, тянулись ужасно долго, но на полпути сменщики внезапно остановились. Миг спустя речные гвардейцы подняли головы, прислушиваясь. Звук двигателей наплывал на долину, отражаясь от крутых склонов.

План рухнул, когда сменщики побежали обратно в лагерь, сдергивая с плеч винтовки, а остальные дезертиры уже выскакивали из палаток. Два биплана появились над гребнем и пролетели прямо над Гварильей, который отчаянно махал им каской, убеждая развернуться. Но они пролетели над долиной, стреляя из пулеметов по палаткам.

И ушли на восток, исчезли за гребнем, оставив лагерь в полном хаосе. Раненые мужчины, перепуганные часовые, голые, босоногие женщины, прижимающие к телу одежду, метались по территории, пока оставались силы, а потом усаживались на землю. Все кричали. Когда самолеты появились вновь, строча из пулеметов, речные гвардейцы встали, грозя им кулаками.

Пули взрывали землю, прошивали палатки, убивали ревущих мулов. Рев двигателей, казалось, поглотил все остальные звуки.

Сотни полураздетых вооруженных людей разбегались по кустам.

– Кто послал эти самолеты? Кто послал самолеты? – кричал лейтенант Валторта, пока не охрип. – Сомкнуть ряды! Сомкнуть ряды! – Но выполнить приказ не представлялось возможным, потому что все рассыпались вокруг лагеря. Появившись в третий раз, самолеты сбросили бомбы, которые при падении рвали палатки. Прогремели четыре мощных взрыва.

Все это время птицы продолжали громко петь. То ли потому, что не обращали никакого внимания на стрельбу, то ли именно из-за стрельбы. В любом случае это было достойно изумления. Начались стычки – между маленькими группами и один на один. Дезертиры сражались, как запаниковавшие лошади. Поначалу речные гвардейцы сдерживались, потому что не хотели убивать итальянцев. Но после того как их нерешительность стоила нескольким из них жизни, они начали сражаться, как сражались бы с австрийцами или немцами, применяя штыки и приклады. Стреляли во врагов, кололи штыками, разбивали головы прикладами.

Когда все закончилось, солнце палило немилосердно, и выжившие думали, что они умрут, если не доберутся до речки. И многие в этом не ошиблись.

* * *

Хотя ноги полковника Пьетро Инсаны не доставали до земли, когда он сидел на складном парусиновом стуле, решимости у него хватало. Как только речные гвардейцы вернулись в тюрьму со своими ранеными и пленными, он кардинально все поменял.

Приказал поднять флаг над тюрьмой, выставил у ворот часовых, отправил в город людей за провизией. Так много людей убежало из долины, где находился лагерь дезертиров, что теперь вся Сицилия знала о речных гвардейцах, которые, чтобы уберечься от отравления, едва начав, перестали покупать еду и полагались теперь только на собственные запасы да на пойманную рыбу. Теперь они патрулировали холмы и дороги, спускались в Трапани, на востоке доходили чуть ли не до Палермо – только для того, чтобы показать, что они здесь.

Речных гвардейцев засекретили до такой степени, что мало кто знал об их существовании, тем более на Сицилии. Бипланы направило совсем другое начальство, их появление над лагерем в тот день оказалось роковым совпадением, и они практически сразу вернулись в Венето. Но их прилета хватило для разговоров, что армия намерена навести на Сицилии порядок самолетами, пулеметами и артиллерией. И хотя никакой бойни заранее не намечалось, смерть более ста человек заставила задуматься многих сицилийцев. В альпийских окопах далеко на севере, где даже в середине июля итальянские солдаты клали винтовки на снежные брустверы, бой в тупиковой долине получил название Рейда на гору Спараджо. Большинство не сомневалось, что все участники рейда обречены, но, разумеется, они ошибались. Никто не знал фамилий тех, кто обосновался в Капо-Сан-Вито. Списков при себе не держали, а отправленные в военное министерство в Риме там же и уничтожили.

Прибыл военный корабль, чтобы забрать пленных. В кандалах и наручниках их перевезли на моторных шлюпках на закамуфлированный миноносец, который тут же и отбыл.

К августу речные гвардейцы страстно мечтали вернуться на север, что представлялось вполне естественным для людей, которые большую часть лета провели в каменной крепости на Сицилии, выходя из нее лишь для того, чтобы отправиться на патрулирование гор и долин. За это время лишь несколько событий внесло хоть какое-то разнообразие в рутину их жизни. В июле через стену бросили бомбу. Грохота хватило, и она убила несколько кур. На берегу за северной стеной неожиданно появились две блондинки и полезли купаться голышом. Заподозрив ловушку, полковник приказал всем покинуть крепостные стены, но уже после нескольких драк из-за биноклей, которых на всех не хватало. Женщины, преподавательницы одного из скандинавских университетов, полагали, что итальянцы сексуально зажаты, и пребывали в полной уверенности, что на пустынном берегу их никто не видит. И когда сто пятьдесят мужчин таращились на двух голых купающихся блондинок, поначалу никто не обратил внимания на одинокий голос, который доносился из внутреннего двора. Солдат, прозванный Сосунком, выкрикивал привычную проповедь: «Подумайте о всех проблемах и мерзости в своей жизни, грехе, страданиях, грязи, которые может принести нам этот маленький шланг и причиндалы, болтающиеся между ног, подталкивающие к возбуждающему и отвратительному. Поблагодарите Господа, – вещал он тонким, пронзительным голосом, – за чудеса современной хирургии. Простая, безболезненная, совершенно безопасная процедура может привести нас к более чистой жизни. Напряжение исчезает. Возбуждение уходит, уступая место непоколебимому спокойствию». Никто даже не повернулся. Тот, кто обратил его, должно быть, был гением, но теперь он ловил новообращенных в пустоте. Вскоре после появления обнаженных шведок через стену бросили еще одну бомбу. Несколько осколков попали в ногу одному парню, который закричал от боли, но быстро поправился. Бомбометателя застрелили, когда он убегал от тюрьмы-крепости, и оставили непохороненным. Речные гвардейцы с отвращением наблюдали за медленным, но неотвратимым разложением тела на расстоянии. Ночами до них доносился запах. Но к подобным запахам они привыкли, а неделя жары и прожорливость птиц привели к тому, что от тела остались только кожаные ботинки, выбеленные кости и черное пятно на земле. В середине июля достаточно далеко от берега проследовал французский флот. Он выглядел красивым и мощным. Алессандро рассказал остальным, что Наполеон в совершенстве владел итальянским, а бегло говорить по-французски так и не научился, и это им очень понравилось, потому что они знали Наполеона и хотели зачислить его в свои. Вскоре после прохождения флота они поймали огромного тунца, которого почистили, сняли кожу и зажарили с травами на огне. В начале августа видели мощные метеоритные дожди. Речные гвардейцы лежали на спине и наблюдали, как с неба сыплются белые и серебристые звезды. Все происходило в полной тишине, и падающие звезды казались игривыми, как девушки весной. Они сияли, улыбались, а потом исчезали.

Как-то вечером в начале сентября полковник собрал всех и приказал построиться.

– Никаких радостных криков, никаких ахов и охов, – начал он. – Мы возвращаемся на север. Не знаю, что нас ждет после возвращения. Мне ничего не сказали.

Солдат, который обычно молчал, попросил разрешения задать вопрос.

– Как вы это узнаете? В крепость никто не приходил.

– У меня есть маленький песик, – ответил полковник. – Его зовут Малатеста. Он умеет говорить, плавать и даже летать. Он – моя единственная связь с окружающим миром, через него я узнаю все и сообщаю обо всем.

Алессандро не смог сдержаться.

– Господин полковник? – спросил он.

– Да?

– Вы когда-нибудь слышали о благословенном соке, который льется с плаща Всевышнего, восседающего на эвкалиптовом троне в глубокой тени белой безвоздушной долины на луне?

Полковник ничего не ответил.

– Отбываем сегодня ночью, – продолжал он. – Скотовоз прибудет через час. Мы все помним скотовоз. По пути на север мы совершим рейд. Ударим по восточной части острова, чтобы дать знать, что мы можем ударить где угодно и когда угодно. Несколько банд дезертиров засели около Катаньи.

– Из армии? – спросил кто-то.

– Да. Они не очень хорошо организованы, но достаточно сильны, чтобы собирать налоги в Риндаццо и Адрано. Никто не пытался с ними разобраться, потому что затаились они в горной местности, рядом с вулканом. Но мы появимся внезапно – на этот раз никаких самолетов не будет – и, разбившись на маленькие группы, выследим их и уничтожим. Конечно, местность они знают лучше нас, но инициатива будет на нашей стороне.

– Мы попадем в Катанью?

– Да, попадем, но вам не захочется там оставаться. По завершении операции мы поведем пленных по улицам Катаньи. Рим на этом настаивает, хотя по нам могут стрелять из окон.

– Не сможем даже остановиться, чтобы поесть сладкого? – спросил Фабио.

Скотовоз заглушил двигатели, и течением его понесло к берегу. Невидимый в темноте, он быстро приближался к ним.

* * *

Еще раз они прошли вдоль белых песчаных пляжей Туниса и забрались так далеко на юг, что вновь оказались отрезанными от всего мира. Словно вращаясь по орбите вокруг солнца-Сицилии, они шли по жарким пустынным просторам, а в какой-то момент повернули на север. Нос скотовоза взрезал волны, которые снова и снова обдавали палубу белой пеной. Вернувшись к Сицилии, они подошли к пустынному берегу с заглушенным двигателем через несколько часов после захода солнца. Выбрались на берег, на этот раз без тяжелого снаряжения и повозок, захватив только винтовки и вещмешки. По левую руку, достаточно далеко, на вершине холма пылал большущий костер.

Лейтенант и полковник сверились с картой. Они высадились в километре от заданной точки, и теперь им предстояло форсировать реку, к счастью, в это время года практически пересохшую. Скотовоз уже относило от берега течением, когда они перевалили через дюны и вошли в огромный цитрусовый сад, по которому отшагали в темноте несколько миль. Им хватало времени, чтобы есть апельсины и стоять на открытых местах между деревьями, слушая пение птиц, которых не заглушили ни появление речных гвардейцев, ни наступление ночи. Ночная прогулка доставила им немалое удовольствие, но деревья зачастую росли не в ряд, так что иной раз кто-то из солдат бился о них головой.

К железнодорожной насыпи они вышли там, где не было поблизости ни деревни, ни городка. Ели апельсины, сидели или лежали на гравии в ожидании поезда, смотрели на рассыпанные по небу звезды.

– Когда попадем в Катанью, – сказал Фабио, – я зайду в кафе и закажу пять капучино.

– Ничего не выйдет, перо, – возразил Гварилья. – Тебе придется бежать по улицам, как и всем остальным, наставив винтовку на наших пленников, и надеяться, что тебя не уложат выстрелом в затылок.

– Нет, – упорствовал Фабио. – Капучино. Пять чашек.

– Ты совсем отощаешь, когда спустишься с вулкана, – сказал Алессандро, – если, разумеется, вообще спустишься, и твое тело не примет или не узнает капучино. У тебя исчезнет потребность и в еде, и в кафе, Фабио. Ты станешь крепким как сталь и аппетитом сравняешься со штыком.

Фабио моргнул.

– Я уже крепкий как сталь. Мы все такие.

– Горные солдаты знают свое дело, – продолжил Алессандро, сжимая в кулаке несколько камушков, пока один не треснул. – Когда мы с ними покончим, тебе не захочется в кафе.

– А если захочется? – не сдавался Фабио.

– Ты будешь пить мочу и разбивать скалы, ты станешь бойцом.

– Я два года провел в окопах, – запротестовал Фабио. – Я уже боец.

– Ты никогда не ел землю.

– Это точно, – кивнул Гварилья. – И никогда не ел камни.

– Ох, да пошли вы, – фыркнул Фабио и принялся за очередной апельсин.

Далеко на западе появился свет. Поначалу крошечный лучик, прямо-таки звезда, затерявшаяся в саду, но она росла и прибавляла яркости, пока не превратилась в мощный, ослепляющий прожектор, медленно движущийся над железнодорожными путями. Лейтенанты приказали всем, за исключением Гварильи, уйти под деревья, а ему – встать на путях и раскурить сигару.

И хотя Гварилье это не понравилось, спорить он не стал: очень уж любил кубинский табак. Стоял между рельсов, удовлетворенно попыхивая, в какой-то момент спросил у офицеров, затаившихся под густой кроной апельсинового дерева: «А зачем?»

– Поезд должен нас ждать, – шепотом ответил полковник, хотя необходимости в шепоте не было никакой.

– Понятно, – кивнул Гварилья.

– Увидев огонек твоей сигары, он остановится.

– Это хорошо, – ответил Гварилья и выпустил ароматное облако дыма, на несколько мгновений закрывшее ему звезды.

Свет приближался, отклоняясь из стороны в сторону – вместе с паровозом, который покачивало на вроде бы ровных рельсах. Состав полз медленно, словно стесняясь своего опоздания, но тем не менее расстояние до солдат, ожидающих под деревьями, сокращалось.

Когда он приблизился настолько, что стали видны движущиеся штоки и слышно шипение пара, напоминающее шипение змей, Гварилья отошел с путей и помахал сигарой.

– Не маши сигарой, – услышал он голос полковника, доносившийся из темноты. – Мы не нищие. Эти люди действуют согласно приказу.

И хотя паровоз был относительно маленький и тянул только три вагона, вблизи он показался Гварилье огромной железной башней.

– Мне нужно забрать людей, – сказал машинист. – Где они?

– Сначала позволь мне заглянуть в вагоны, – ответил Гварилья.

– Валяй.

– Идите сюда, – крикнул Гварилья, убедившись, что вагоны пусты. – На борту никого нет.

С обеих сторон из-за деревьев появились солдаты и забрались в вагоны. Времени на это ушло совсем ничего, и офицеры поднялись в кабину паровоза. Через несколько минут полковник вышел на открытую площадку в задней части паровоза. Перекрывая шипение пара, рев горящего в топке угля и плеск воды из охладителей и протекающих баков, обратился к своим людям:

– Машинист просит прощения за опоздание. Его дочь сегодня выходила замуж, и он никак не мог уйти с торжества. Кроме того, это выглядело бы подозрительно. По крайней мере, он не врет, не несет чушь насчет ремонта путей или замены колеса… Он говорит, что до вулкана далеко, о чем мы и так знаем, но он успеет доставить нас туда до рассвета. Как бы ни выглядел этот паровоз, скорость он может развить очень приличную.

– Браво! – воскликнул кто-то из солдат.

Машинист неожиданно появился на площадке рядом с полковником.

– Солдаты, мой поезд очень быстрый. Ехать на предельной скорости опасно. – Он улыбнулся молодым, вооруженным до зубов парням. – Но мы на войне.

* * *

Они расселись, привалившись к бортам открытых вагонов, поставив рядом винтовки, примкнутые зачехленные штыки торчали над стальными шпангоутами и позвякивали на ветру. Один Гварилья устроился на ящике в первом вагоне. Курил новую сигару и с наслаждением наблюдал, как ветер уносит пепел. Запах табачного дыма доносился до последнего солдата в последнем вагоне. Гварилья, закинув голову, любовался звездами, словно сидел на веранде какого-нибудь летнего курорта.

Лежа справа от Гварильи, Алессандро тоже смотрел в ночное небо. Ему хотелось есть. На обед пришлось довольствоваться одними апельсинами, а они, конечно же, насытить не могли. Поезд набирал скорость, и возникало ощущение, что они не едут по земле, а летят высоко-высоко среди созвездий. Алессандро любил звезды за их недостижимость и верил, что каждая – его союзница. Словно все они были его сокровищами, а он сам – совсем другим человеком, их созерцание приносило ему ни с чем не сравнимую радость. И пусть война могла превратить солдата в ничтожество, он имел полное право радоваться тому, что они всегда ставили войну на место.

Машинист не кривил душой. Судя по скорости поезда, а вагоны немилосердно мотало из стороны в сторону, он выпил две бутылки виски и бил по регулятору молотком. Металлические части гремели и стучали. Вагоны стремились оторваться один от другого, сцепки жалобно стонали, но держали. Когда они поднялись на плоскогорье, ветер усилился, там не росло ни единого дерева, чтобы хоть как-то ослабить его. Когда дорога пошла вверх, скорость упала, и все облегченно вздохнули, решив, что машинист внял голосу разума, но, преодолев перевал, они так помчались, что у многих закружилась голова. Их сдерживала лишь сила трения, и машинист ругался, подгоняя поезд, заставляя его мчать все быстрее и быстрее.

В кромешной тьме они на огромной скорости вылетели на огромную равнину, распластавшуюся под бескрайним небом. Их взглядам предстал метеоритный дождь. Метеориты, точно трассирующие пули, сверкали в непосредственной близости от земли и, казалось, прижимали к ней небо. В темноте, без фонарей и костров, под небом остались только животные: люди попрятались в спальнях. И свет звезд говорил с этими животными, испуганными, страдающими и лишенными дара речи, говорил так отчетливо, что они его понимали, не просто говорил, но обещал освободить от тягот, одарить душой и даром речи. Солдат в вагонах, которые мчались среди тех же полей, под теми же звездами, в это соглашение тоже включили. Им обещали искупление грехов, любовь и возвращение домой.

* * *

Их высадили несколькими группами у подножия Этны. Пока офицеры разбирались с картами, многие речные гвардейцы завалились спать прямо на поле.

– Я думал, это будут такие же горы, как вокруг Рима, а тут огромная территория. Как мы узнаем, где их искать? – спросил Фабио у Валторты.

– Мы сами не знаем, – ответил лейтенант. – Придется прочесать весь сектор. Если они здесь, мы их найдем. Если нет – не найдем. Начнем отсюда и будем идти зигзагом, пока не поднимемся на вершину.

– Потребуется миллион лет, чтобы прочесать всю эту территорию, – запротестовал Гварилья.

– Нет, если растянемся по одному, – ответил Валторта, глядя на облака, зацепившиеся за вершину конуса чуть не в тридцати километрах от них. Подхватил вещевой мешок. – Так не воюют, но это и не война. С таким количеством одиночных патрулей им от нас не ускользнуть.

– А если кто-то из нас наткнется на целый десяток из них? – спросил Алессандро.

– Начинай палить по ним. Мы будем достаточно близко, чтобы услышать выстрелы.

– Возможно, вы подойдете только через час.

Лейтенант рассовывал по карманам запасные патроны.

– Что тебя беспокоит? У тебя хорошая винтовка и много патронов. Не подпускай их близко. И все у тебя будет в порядке.

– Они разбегутся.

– Мы их окружим. Переловим по одному, а потом отведем на равнину.

– Умные залягут и подождут, пока мы пройдем мимо, – сказал Гварилья. – А потом спустятся на равнину без нашей помощи.

– Не думаю, – покачал головой Алессандро. – Скорее они попытаются укрыться в чаще леса или в густом кустарнике – как животные, на которых охотятся. Полковник наверняка охотник.

– Охотник, – подтвердил лейтенант. – А ты?

– Нет, но у меня была лошадь, выдрессированная для охоты. Иногда мы преследовали дичь и к вечеру всякий раз оказывались далеко в лесу или на вершине холма.

* * *

Стояло все еще раннее утро, когда Алессандро с Гварильей, посланные обследовать соседние сектора, наткнулись на фермерский дом. Увидели амбары, мельницу, пруд. Две женщины что-то стирали в желобе – вода лилась с таким же напором, как в Альпах. При виде вооруженных до зубов солдат они замерли, точно олени, но слегка успокоились, когда Алессандро спросил, где мужчины.

– Здесь только мой отец, – ответила младшая, и тут же прижала руку ко рту, словно подписала себе смертный приговор.

– Не бойся, – улыбнулся Гварилья. – Мы хотим только поесть и искупаться.

Она убежала в сад, чтобы позвать отца.

– Зачем вам столько воды? – спросил Алессандро другую женщину.

– Мы ее продаем.

– Нам немного продадите?

– Почему же нет?

Менее чем через полчаса Алессандро и Гварилья плавали в пруду, а отец одной из девушек читал им лекцию о патриотизме и короле. Он воевал в Африке, видел других солдат, бредущих по полям, и подозревал, что Алессандро и Гварилья охотятся на дезертиров, скрывавшихся на склонах вулкана. Он настоял, чтобы они помылись и поели задаром, но они все равно отказывались отвечать на его вопросы из опасения, что он не тот, за кого себя выдает.

– Откуда нам знать, – прошептал Гварилья, с усов которого капала ледяная вода, – что он не расстреляет нас в пруду?

– Он давно уже любуется нашими винтовками, – ответил Алессандро, указав на крестьянина, который с нежностью крутил одну в руках, – и пока не пристрелил нас, правда? А кроме того, только ветераны так относятся к оружию. – Алессандро нырнул. В кромешной темноте погружался все глубже, пока давление на барабанные перепонки не заставило его повернуть назад. Как можно быстрее он вынырнул на поверхность, выпуская по пути серебристые пузыри, и стал жадно хватать ртом воздух.

– Какая тут глубина? – спросил он крестьянина.

– Не знаю, – ответил тот. – Это часть горы. Иногда вода начинает булькать, но нечасто. Мы ее пьем. Еще никому не удавалось достать до дна. Когда я был маленький, отец принес катушку с проволокой в тысячу метров. Грузик до дна так и не достал. Можно мне взглянуть на штыки?

– Конечно, – нервно ответили они.

Крестьянин снял чехлы, наблюдая, как свет играет на смазанных лезвиях.

– Он же идиот, – прошептал Гварилья, плывя к берегу.

– И спорить не буду, – согласился Алессандро.

Они вылезли на берег, побрились с горячей водой, надели только что выстиранную, влажную форму. Затем прошли на крутую веранду, положили винтовки на вещмешки и сели, чтобы поесть. Женщины, чьи мужья долгие годы воевали на севере – они подглядывали за Алессандро и Гварильей, пока те плавали, – совсем потеряли контроль над собой. Их словно поразила какая-то нервная болезнь: губы, языки, глаза, руки, пальцы шевелились странным образом, хотя значение всех этих жестов угадывалось безошибочно.

Сидевший за столом напротив Алессандро и Гварильи старик рассуждал об австрийцах и африканцах. Время от времени стучал кулаком по столу, не замечая, что глаза у дочери остекленели, а невестка, стоявшая у него за спиной, вдруг положила обе руки на грудь, облизала языком верхнюю губу, закрыла глаза, начала крутить бедрами и застонала, как волчица.

Алессандро и Гварилья не знали, что и думать. Они разинули рты и выпучили глаза, но старик решил, что они так зачарованы его рассказом о войне в Эритрее и он вдохновил их на боевые подвиги.

Та, что стонала, как волчица, распахнула ставни и, держась за них, чтобы закрыть, если тесть вдруг оглянется, стянула платье до талии. Алессандро и Гварилья откашлялись, вздохнули, присвистнули и набросились на отбивные.

– Это правильно! – закричал старик. – Гребаные турки! Мы знали, что нам с ними делать!

Когда трапеза закончилась, невестка повернулась, сунула под платье огромный сицилианский хлеб и убежала на кухню.

– Ну, и что теперь, парни? – спросил старик.

– Пожалуй, мы немного вздремнем, – ответил Алессандро. – Всю ночь на ногах.

– И потеряете светлое время? Господи! Когда я служил, мы каждую ночь совершали марш-броски, а днем сражались. Идите скорей! Поймайте этих ублюдков!

– Выспавшись, мы будем лучше сражаться! – взмолился Гварилья.

– Чушь! – Старик вскочил на ноги. – И да благословит вас Бог! – Он вынес их винтовки и вещмешки. Втроем они двинулись вверх по склону холма, за которым высился вулкан. Тут крестьянин благословил их еще раз и зашагал к своим полям.

Алессандро и Гварилья чуть отошли и обернулись на дом. В окнах верхнего этажа виднелись две женщины – они танцевали.

– Они же голые, – выдохнул Гварилья.

– Сам вижу.

– Давай вернемся.

– Он смотрит.

Гварилья повернул голову.

– Он машет рукой. Этот сукин сын машет нам рукой. Будет следить за нами, как сторожевой пес, пока мы не уйдем.

– Настоящий патриот.

– Погоди-ка. – Гварилья схватил Алессандро за рукав. – А это еще кто?

С другой стороны, скрытый от глаз крестьянина постройками, к дому подходил солдат с винтовкой. Постучал в дверь, и женщины, точно гончие, опрометью бросились вниз.

– Кто это? – вскричал Гварилья.

– Ты и сам знаешь кто, – ответил Алессандро. – Посмотри, как он стоит, одергивая гимнастерку и приглаживая волосы. Кто еще это может быть? А?

– Я его убью, – пообещал Гварилья.

Они разделились и начали зигзагами подниматься на Этну. Солнце стояло уже высоко, форма просохла, они изнывали от жары и продолжали путь только потому, что знали: наверху дует прохладный ветерок.

* * *

Алессандро шатало под тяжестью вещмешка. Сто пятьдесят патронов, больше чем он мог израсходовать, теплая одежда, запас еды на несколько дней, вода. А еще высокие ботинки, ремень, обоймы, кожаные подсумки, винтовка, штык и чехол, револьвер, патроны для револьвера и масса каких-то вещей, рассованных по карманам. Весило все это больше, чем он сам.

В четыре он остановился на поляне, окруженной молодыми каштанами. Лето еще не закончилось, но листья уже начали желтеть: не от жары, как везде, а от холода на большой высоте.

Лес, который был перед Алессандро выше по склону, больше подходил для Северной Европы, чем для Сицилии – темный, явно не знающий недостатка в воде, он выглядел как лес в средневековой Франции или как Вилла Боргезе в начале декабря. Тревожно-веселое щебетание птиц, как будто бы говорило, что здесь не ступала нога человека, хотя это никак не могло быть правдой, потому что крестьяне поднимались на Этну собирать каштаны. Возможно, птицы просто никогда не видели солдата.

Алессандро положил на землю вещмешок и винтовку. Теперь, когда они не оттягивали плечи, он почувствовал себя ангелом, которого тянет к небесам. Много часов он поднимался по склону – через лес, кусты, виноградники, поле, пересекал черные потоки лавы, которые обдирали ботинки и оставляли синяки на лодыжках. Форма потемнела от пота, промокла даже та сторона вещмешка, которая прижималась к спине.

Дважды он натыкался на Гварилью, но больше ни на кого, и они пришли к выводу, что никого не найдут, потому что глаза щипало, а шли они, опустив голову, согнувшись под тяжестью ноши, ничего не замечая вокруг. «Не приходится сомневаться, – отметил Гварилья, – что они видят и слышат нас».

Глубины речушки с ледяной водой, которая текла через поляну, вполне хватало, чтобы Алессандро мог погрузиться целиком, когда лег на дно. Уже задувал холодный ветерок, и Алессандро знал, что ночь будет холодной, но рассчитывал найти Гварилью, поохотиться с ним вместе, а потом поджарить добычу на костре.

Он выбрался из речушки, стряхнул воду с волос, оделся и присел на вещмешок. Далеко-далеко море сверкало под жаркими солнечными лучами. И что-то в этой холодной и спокойной синеве, что-то у самого горизонта помогло Алессандро забыть обо всех тревогах и полностью расслабиться, живя одним этим мгновением.

Он наклонился, схватил винтовку за ствол у штыка, приставил к дереву. В море медленно двигался корабль – по полоске синего белая исчезающая точка. Алессандро поднял каштан и понюхал. Он напомнил об осеннем Риме, о виа Кондотти, если смотреть на нее в сумерках с площади Тринита-деи-Монти, когда загораются огни в ресторанах, расположенных вдоль Тибра, и на фоне оранжевого неба видны четкие силуэты королевских пальм на Джаниколо. Он сожалел, что никогда не брал мать на прогулки по Риму, который с каждым годом узнавал все лучше. А теперь она уже никогда не увидит его, они никогда не гуляли по городу вместе: она ходила медленно, а у него не хватало терпения подстраиваться под нее.

Внезапно его резко бросило вперед, словно в спину его боднул бык. Он пролетел полполяны, и буквально перед тем, как удариться о сваленное дерево, его развернули спиной к нему. Тот, кто его толкнул, проделал путь к дереву вместе с ним, а теперь развернул, и он видел только синеву неба.

Когда они приземлились, из легких Алессандро вышибло весь воздух, да еще ему изо всей силы врезали в лицо. Он не мог шевельнуться, не мог ответить. Сперва вообще ничего не соображал. Потом огромный, лысеющий синеглазый мужчина поднялся, оставив его лежать на земле, и не спеша направился к винтовке Алессандро. Схватил ее, рывком сдернул со штыка чехол, отбросив в сторону, повернулся и двинулся на Алессандро.

Штык, которым он когда-то сам убил человека, теперь приближался к нему, точно собака-ищейка, только более плавно и уверенно. Лицо человека оставалось безмятежным, словно он собирался вонзить лопату в кучу земли перед тем, как приняться за завтрак.

Не отрывая глаз с серебристого, хорошо смазанного острия, Алессандро глубоко вдохнул. У него был выбор. Я могу умереть, думал он, и это острие будет последним, что я увижу, а могу за долю секунды до удара рвануть в сторону и попытаться удрать, пусть он еще не знал, как ему это удастся.

Впоследствии он и сам не мог объяснить, как это вышло, но мышцы словно взорвались, и он прянул в сторону. Штык вонзился в мягкую землю, разрубив валявшуюся ветку.

Алессандро сделал кувырок назад, в кусты, и покатился по склону, а его плоть и форма рвались о камни и ветки. Чтобы увеличить скорость, он отталкивался руками и ногами, если к чему-то прикасался, катился и катился, пока не замер, тяжело дыша, у маленького, заросшего травой холмика.

Он мог проследить свой путь, на удивление длинный, поднял голову, чтобы посмотреть, не преследуют ли его. Ветер едва шевелил листву, а лысеющий блондин уходил вверх по языку лавы с пугающей скоростью, унося с собой винтовку и вещмешок Алессандро.

Ни о чем не думая, сперва даже не поднявшись, Алессандро устремился за ним.

* * *

Он не хотел потерять дезертира из виду, стараясь сам не попасться ему на глаза, поэтому держался у края языка лавы, укрываясь за кустами и деревьями. Царапины на лице кровоточили, черная пыль, которой он дышал, оседала на ссадины, и он с десяток раз подвернул ногу, хотя со временем дыхание выровнялось, а кровотечение прекратилось.

Приходилось двигаться как можно тише, ведь он находится совсем близко от дезертира. Тот шел по языку лавы легко и уверенно, словно альпинист, держа путь к жерлу вулкана. Алессандро преследовал его уже два часа, держась в сотне метров справа и немного позади, и за все это время дезертир ни разу не оглянулся, но когда солнце начало садиться, а тень падала с востока, остановился и оглядел склон, оставшийся ниже. Алессандро распластался среди камней.

Дезертир стоял, расправив плечи, высокий, подсвеченный со спины солнцем. Вечерний ветерок подхватил его волосы, взбил, создавая впечатление, что на нем золотой шлем. Дезертир застыл среди поля желтой травы, которая в низинах еще оставалась зеленой. За его спиной по небу не плыло ни единого облачка. Температура падала, и Алессандро видел свои винтовку и вещмешок на плече дезертира, а в мешке лежали еда, вода, патроны и теплые вещи.