Текст книги "Солдат великой войны"

Автор книги: Марк Хелприн

сообщить о нарушении

Текущая страница: 20 (всего у книги 50 страниц) [доступный отрывок для чтения: 21 страниц]

– Как они доберутся до пушки? Когда выбегут на палубу, мы их перестреляем. Нас сто пятьдесят человек.

– У них люк около пушки, которая защищена броней.

Жара не располагала к чтению, да и две книги, которые лежали в вещмешке Алессандро, следовало читать не под летним солнцем, а зимним вечером в теплой библиотеке, поэтому он смотрел на длинные волны, которые катились одна за другой, не разбиваясь и не сталкиваясь. Вода, пронизанная светом, казалась прозрачной. Уходящая в глубины синева завораживала.

Вечером им дали хлеб, сыр, воду, много воды. После того, как они полюбовались заходом солнца, их собрали в большом трюме.

Их настоящий полковник распорядился включить прожектор. Луч бил над их головами в переднюю переборку, словно в сценический задник. Полковник сидел на парусиновом стуле у ржаво-оранжевой металлической стены.

Это был неаполитанец лет пятидесяти, его звали, хотя они этого и не знали, Пьетро Инсана. Невысокий, полный, он производил впечатление доброго дядюшки. Он всегда думал перед тем, как что-то сказать, и пользовался непререкаемым авторитетом. Алессандро сразу понял, в чем причина: полковник знал, что надо делать. Показал себя настоящим политиком, говорил мягко, и хотя они предполагали, что он понятия не имеет, как стрелять из винтовки или бросать гранату, вся власть была в руках именно у него.

– Добрый вечер, – начал он, когда все успокоились. Его голос было едва слышно за шумом двигателей, а на стуле он сидел так расслабленно, словно находился в своем доме в Неаполе и слушал, как дочка пиликает на скрипке. Его ноги не доставали до пола, в паузах между словами и даже произнося что-нибудь, он иной раз смотрел в небо, где начали появляться звезды. – Я ваш полковник, возможно, вас не удивит, что я не могу назвать вам свою фамилию.

Солдаты переглянулись и закатили глаза.

– Вам кажется, это какое-то безумие, да? Вам приказано не называть фамилий. У вас нет знаков отличия, ваша часть не имеет названия, мы на корабле, который, по вашим предположениям, идет в Африку, и у вас на три взвода – полковник, и полковник этот даже не военный. Что из этого следует? Итак: вы не просто не должны называть друг друга по фамилиям, вы должны их забыть. Вы должны забыть как фамилии ваших друзей, так и ваши собственные фамилии.

Несколько человек нервно засмеялись.

– И это еще не все. Ты! – Он обратился к солдату в первом ряду. – Откуда ты родом?

– Из Санта-Роза-делле-Монтанье, – ответил солдат, с тоской подумав о родном доме.

– Нет, – возразил полковник.

– Нет? – неуверенно переспросил солдат.

– Ты из Милана.

– Но, полковник, я правда из Санта-Роза-делли-Монтанье, – не согласился солдат. – Я там родился. Мои родители там…

– Нет, – оборвал его полковник, – ты из Милана. Отныне ты из Милана. – Он оглядел всех и добавил: – Милан очень большой город.

– Ах-х-х! – выдохнули все, как один человек.

– Под страхом смерти, – отчеканил полковник.

– Под страхом смерти, – повторил солдат.

– Вы хотите, чтобы ваших близких убили?

Тут все взгляды обратились к полковнику.

– Я считаю, это ошибка, собрать вас после того, как вы познакомились друг с другом, но армия считает, что вы подходите для этого дела: морская пехота, сто пятьдесят человек, оставшихся в живых, которым больше нечего делать. Вас слишком мало, чтобы создать из вас отдельную часть, и слишком много, чтобы раскидать по разным частям. На войне опасно быть опытными, закаленными в боях и малочисленными, потому что вы одновременно и нужны, и легко заменимы. Мы хотели закрыть вас еще до того, как вы покинули Местре. Возможно, вам трудно в это поверить, но никто не знает, где вы… ни армия, ни флот. Вы не можете отправлять письма, и вы не будете их получать. Не потому, что мы хотим лишить вас связи с домом. Просто нам не нужны никакие ниточки, ни к вам, ни от вас.

Он уселся поудобнее и посмотрел в ночное небо, которое пересекала полоса дыма.

– Почему? – вопросил он совсем как философ. Танцующие куртизанки не сумели бы так захватить внимание речных гвардейцев, как полковник в те долгие секунды, пока он обдумывал ответ на собственный вопрос. – В армии гораздо больше дезертиров с передовой, чем известно общественности. Если на то пошло, десятки тысяч. В большинстве случаев армия полагается на полицию, карабинеров или военную полицию. Не так сложно поймать дезертира, если знаешь, где он. Сопротивляются они редко. Если же все-таки сопротивляются, достаточно двух-трех человек, чтобы справиться с одним, и это у полиции получается лучше всего. Но у армии есть другая проблема. Дезертиры очень разные, непохожи друг на друга, совсем как сперматозоиды, пытающиеся добраться до яйцеклетки. В большинстве случаев это слабые и напуганные люди, и их ловят еще до того, как они успевают покинуть Венето. Некоторые попадают в Рим или Милан, и тут у нас начинаются сложности. Но самые отчаянные и опасные стремятся на Сицилию. Сицилия – яйцеклетка. Там они уже не желают оставаться просто дезертирами. Многие ушли в горы и организовали банды. Не одни, вместе с мафией. До войны я был судьей. Мы уже начали прижимать мафию. Половина мафиози сбежала в Америку, мы ломали их структуры, но когда началась война, они ожили, особенно в глубинке, потому что армия больше не может помогать в борьбе с ними. Людей у нас нет. Все заняты на северном фронте. Мы не знаем, насколько тесны у них связи с городскими бандитами, но предполагаем, что они работают рука об руку, и усилили свое влияние и там. Несколько сотен дезертиров ушли в горы в пяти или шести местах, и теперь они правят округой, выполняя приказы бандитов, у которых раньше были только ножи и гладкоствольные ружья. Война снабдила их многозарядными винтовками, гранатами, штыками и даже пулеметами. На все это мы могли бы закрыть глаза, но прошла информация, что некоторые из этих банд начали снабжать оружием австрийцы. Доставляют его на субмаринах. Мы попытаемся сделать то, что оказалось не под силу карабинерам и местным военным гарнизонам. Наша задача уничтожить эти банды, тактика – внезапное нападение. Мы должны захватить в плен как можно больше дезертиров и привезти на север, где их будет судить трибунал. На Сицилии вы не должны никому говорить свои фамилии, если вам дороги ваши близкие. – Он вновь изменил позу. – Не стоит расстраиваться. Они не знают о нашем прибытии, не знают, кто мы, наше появление станет для них сюрпризом. Мы ударим с суши и моря и, взяв пленных, еще летом уплывем обратно на материк.

* * *

Они уходили в море по широкой дуге, чтобы их не видели с суши. Не думали, что кто-либо на Сицилии ждет подхода скотовоза со ста пятьюдесятью элитными солдатами, но хотели вообще избегать суши, словно опасались, что и у пустынных гор есть глаза. Со всех сторон скотовоз окружало Средиземное море, простирающееся на юг до самой Африки. Однажды они увидели английский миноносец, который двигался параллельным курсом. Полдня оставался на виду, потом повернул, постепенно уменьшаясь до точки, превращаясь в мираж, наконец, исчез из виду, и вновь их окружала одна лазурь.

Они находились вне торговых путей, вне войны, и тишина нарушалась только гулом работающего двигателя да плеском волн. Нигде не видно было поднимающегося из трубы дыма далекого корабля, и небо синело той же пустотой: ни облаков, ни птиц.

Гварилья и Алессандро стояли на плавно покачивающемся носу корабля.

– Смотри. – Гварилья обвел горизонт рукой. – Вокруг одна синева. Мы ничего не можем с этим поделать. И не можем этого понять.

– Синева за пределами нашей досягаемости, – кивнул Алессандро. – Она важна. Мы – нет.

– Мы не можем даже прикоснуться к ней. – Гварилья вглядывался в бесконечность синевы. – И все-таки, если бы не моя семья, я бы мог остаться в море навсегда.

– Гварилья, тебе не захочется быть в море в шторм.

– Даже в шторм на глубине оно спокойное. Я не против того, чтобы утонуть. Я бы лишился тела, веса, превратился бы в кусок синевы… Гварилья синий.

Капитан скотовоза знал один маленький островок с источником пресной воды. Перед началом войны он вывез оттуда на материк последнего пастуха и стадо. Теперь, по его словам, там осталось только несколько одичавших овец, а вода из источника ручейком стекала в море. Они также могли набрать там дров, чтобы сэкономить уголь. Еще он говорил, что с верхней точки островка видна Сицилия и им надо подойти с юга, чтобы островок находился между ними.

Они вошли в маленькую бухту, бросили якоря, матросы спустили на воду две шлюпки. Когда полковник увидел три своих взвода, сгрудившихся у леерного ограждения и не сводящих глаз с залитого солнцем островка, он разрешил всем высадиться на берег. Те, кто умел плавать, попрыгали за борт, тут же сбросив ботинки.

Алессандро прыгнул с кормы. После недели на море наконец-то оказался в воде. В одних лишь трусах летел, казалось, долгие часы. Раскинув руки, глубоко вдохнул, вращался в воздухе, точно сорванный с ветки лист. Наконец разбил гладкую поверхность фонтаном брызг, провалился глубоко-глубоко, пока запасенный воздух не потащил его вверх, к ветру. Другие солдаты падали в воду, как артиллерийские снаряды. Алессандро вновь нырнул, закрыл глаза, принялся кружиться под водой, наслаждаясь состоянием невесомости. А солдаты продолжали прыгать за борт, входили в воду, словно ангелы – в атмосферу.

Что-то заставило всех, а их было больше сотни, изо всех сил спешить к узкой полоске пляжа. Они напоминали стадо мигрирующих бурых дельфинов. Когда вылезли из воды, принялись обследовать холмы. Их босым ногам не грозили ни колючки, ни острые камни: землю покрывал толстый, пружинистый слой сосновых иголок, который формировался несколько тысячелетий.

Они поднялись на хребет, уставились на север, где в жарком воздухе виднелись вершины сицилийских гор. Островок окружало совершенно пустынное море. Солдаты стояли, прикрывая глаза ладонью от слепящего солнца. Одно слово перекатывалось по их неровной шеренге, звучало, как магическое заклинание: «Сицилия».

* * *

Они пошли на запад и несколько дней курсировали вдоль белоснежных пляжей Туниса, пока наконец в три часа ночи под сверкающими звездами не миновали городок Сан-Вито-Ло-Капо, в котором не светилось ни единого огонька, и не высадились на восточной стороне самого северного мыса Сицилии. Скотовоз развил максимальную скорость и заглушил двигатель, чтобы подойти к берегу в тишине. В полной темноте – все фонари предусмотрительно погасили, – корабль выполз носовой частью на песок, словно бревно, принесенное морем.

– Как же вы отойдете от берега, не включая двигатель? – спросил Фабио одного из матросов.

– Скоро начнется прилив, а течение здесь от берега. К рассвету мы будем достаточно далеко, чтобы запустить двигатель, не разбудив в городе ни единой живой души, – ответил матрос.

Повозки и ящики с припасами краном вытащили из трюма и поставили у борта. Речные гвардейцы, с винтовками и набитыми вещмешками, спускались в воду на веревках, погружаясь по пояс. Шли к берегу, подняв над головой винтовки и патроны. Повозки опустили в воду и выкатили на берег по легкому прибою. Ящики с амуницией перевезли на двух шлюпках, загружая их под завязку.

Когда скотовоз разгрузили, он, как и предсказывал матрос, приподнялся в воде. И скоро его понесло в море – с неработающим двигателем и потушенными огнями.

На холме, господствующем над пляжем, где они высадились, и в нескольких километрах к северу от спящего городка высилось несколько зданий, окруженных массивными каменными стенами с парапетом. Когда-то это была тюрьма, но теперь здания пустовали. Они направились туда, стараясь не шуметь, обходя несколько домов, темнеющих неподалеку. На створках ворот висели щиты, предупреждающие, что посторонним вход воспрещен, а нарушителей ждет суровое наказание. На двух скобах, приваренных к створкам ворот, висел здоровенный замок. Один из речных гвардейцев предложил перелезть через стену и затащить повозки и ящики на веревках.

– Слишком много шума, – ответил полковник, роясь в курьерской сумке. – У меня есть ключ.

Облюбовавшие тюрьму кошки в ужасе разбежались, когда речные гвардейцы вошли на просторный двор и закрыли за собой ворота. Впотьмах они не видели ничего, кроме теней. С обращенной к морю стороны cortile не слышалось шума прибоя, зато можно было разглядеть горы, поднимающиеся в глубине острова. Полковник приказал разбить лагерь на стороне, противоположной от моря.

– Никаких костров, – предупредил он, – и никакого шума. Составьте винтовки в пирамиды – и спать. Мне нужен один часовой у ворот и один на крепостной стене у парапета. Как только начнет светать, с крепостной стены часовой уходит, а окошко в воротах закрывается. Чуть-чуть освоимся и решим, как быть с домашним хозяйством, хотя я надеюсь, что дома мы много времени проводить не будем.

– Господин полковник? Не будем? – переспросил солдат в очках, выглядевший как кукла, но при этом один из лучших стрелков в Европе благодаря отличной винтовке, крепким нервам и прошлому на гражданке: он вырос в семье оружейных дел мастера и с детства приобщился к стрелковому оружию.

– Тебе нравятся пешие прогулки, так? – спросил полковник.

– Я их просто обожаю, господин полковник, – ответил солдат-кукла.

Они составили винтовки в пирамиды, положили на землю вещмешки, улеглись сами. Несколько секунд Алессандро смотрел на звезды. Теперь они не покачивались и за ними не приходилось следить глазами, как на корабле, зато видимость ограничивали темные стены. Он не думал, что его мать бродит сейчас среди звезд, но их незыблемость, недоступность и непостижимость навели его на мысль, что он, возможно, не прав.

* * *

Они оставались в тюрьме несколько недель. Каждый получил камеру, где держал снаряжение, которое инспектировалось дважды в день, чтобы убедиться, что речной гвардеец в любой момент готов к выходу на задание: сухой паек, патроны и вода уложены в рюкзак, висевший на двери камеры. В дневные часы никто не подходил к окнам.

Порядок отличался от заведенного в Мерстре разве что тишиной. Они занимались боевой подготовкой, отмеряли круги по внутреннему двору, чистили оружие и маршировали в полной тишине. Команды отдавались шепотом. Как и в Местре, ели они мало. До того, как взойдет луна, и после того, как она зайдет, им разрешалось ходить купаться в полосе прибоя за тюрьмой – группами по пять человек. Они спускались вниз по веревке с крепостной стены и бросались в волны. Тут и обнаруживалось, какими сильными они стали, как быстро могли плыть, не сбивая дыхания. И обратно по веревке они не взбирались, а буквально взлетали.

– Эти сукины дети, за которыми мы сюда приехали, наверняка уже наели огромные животы, – уверял Фабио. – Наверняка целыми днями жрут и пьют вино. Когда мы начнем гоняться за ними по холмам, в жару, с оружием и водой, кто, по-вашему, победит?

– Они, – отрезал солдат-кукла. – Спрячутся в кустах, а когда мы пойдем мимо, уложат выстрелами в спину.

– Нас сто пятьдесят, – напомнил Фабио.

– Не уложат, если мы будем там, где нет кустов и деревьев, – добавил Алессандро.

– А что мы будем есть?

– Не знаю, но, думаю, то же, что и всегда: финики, инжир, спагетти, вяленое мясо. Что, по-твоему, ждет нас там? – Он указал на горы, высившиеся над тюрьмой. – Рестораны?

Ночью Алессандро лежал в своей камере с распахнутой дверью, слушая море. Когда-то он жаждал того, что помнил, прилагал столько усилий, чтобы максимально точно вспомнить эпизоды прошлого, цвета, ощущения, меняющийся свет. Когда-то он думал, что все вернется на свои места, как только он покинет армию и доберется до дома, но теперь понял: можно выкупить сад, вырвать сорняки, обрезать фруктовые деревья, посадить овощи, вернуть на прежние места шезлонги, кошек, воду в фонтане, но это не будет прошлым. Оно ушло навсегда, воспоминания могут утешить только тех, кто не очень-то понимает, что он любил.

Глядя в закругленный потолок камеры. Алессандро решил, что выбросит все фотографии матери и отца, если по возвращении у него возникнет искушение положиться на память. Воскрешения не добиться планированием или мыслительными усилиями, и если прошлое может ожить, это должно стать полным сюрпризом, в сравнении с которым поблекнут образы и ритуалы памяти.

Мимо камеры прошел кто-то из лейтенантов.

– Вставай. Идем в горы.

* * *

После того как они выстроились во внутреннем дворе, из них случайным образом выбрали пять человек, которые должны были остаться в тюрьме, чтобы охранять пулеметы и другое тяжелое снаряжение. Полковник тоже остался, но лейтенанты получили от него точные и подробные инструкции. Они выходили из крепости пятерками, пересекали пустынную дорогу и начинали подъем. Местом сбора определили вершину, где предстояло разделиться на более мелкие группы. Часы показывали пять утра.

Дорогу они пересекли, никому не попавшись на глаза, хотя последним пришлось улечься в траву и дожидаться, пока проедет крестьянин на осле. Осел учуял их и заревел, за что ему врезали по бокам, словно он дурно себя вел. Как только дорога опустела, мужчины вскочили, подхватили винтовки и побежали к склону.

Он оказался настолько крутым, что им пришлось поддерживать друг друга. Трава скользила под ногами, они зарывались пальцами в землю, хватались за выпирающие камни, которые часто вываливались из земли и катились вниз, за пучки травы, напоминающие конские хвосты. Ругаясь и поскальзываясь, они добрались до скал, на которых ничего не росло, и продолжили подъем, уже не столь трудный, пока все не собрались на вершине, примерно в тысяче метров над уровнем моря.

Те, кто ждал отстающих, смотрели в сторону дома. В городке Сан-Вито-Ло-Капо не горело ни огонька, луны не было, лишь свет звезд помогал разглядеть границу воды и суши и само море. Иногда волны отражали свет яркого созвездия и отбрасывали его в сторону горы.

В группу Алессандро вошли Гварилья, Фабио и солдат-кукла, ценное приобретение, благодаря его меткости. На стрельбище он смотрелся отлично, чуть ли не все его пули попадали в десятку. И на передовой он был грозой австрийцев, поражал маленькие, далекие, быстро движущиеся цели. Никто не мог потягаться с ним и в скорострельности.

Лейтенант отдал приказ: шесть маленьких глотков воды, один сушеный инжир, одно печенье. Они уяснили еще на передовой: хочешь продержаться подольше на взятых с собой запасах еды, ешь часто и помалу, а не редко и много. Конечно, для этого требовалась высочайшая самодисциплина, но с этим у них проблем не возникало.

Офицеры сверили карты. Информатор, выдавший координаты первого лагеря, на который они собирались напасть, сейчас находился в море, где-то между Италией и Аргентиной, надеясь прожить там весь отпущенный ему Богом остаток жизни. К лагерю вела дорога из Трапани, но полковник боялся, что могла ждать засада. Вместо этого им предстояло подойти к лагерю с севера, продвигаясь вдоль хребта, по столь труднопроходимой местности, что, кроме пастухов и коз, там никто не бывал. Чтобы выйти на исходную позицию, требовалось три дня. Зато они подошли бы к лагерю в глубокой, заканчивающейся тупиком долине не по дороге, где их могли встретить огнем, а с противоположной стороны, совершенно неожиданно для дезертиров.

– Три дня? – возмутился Фабио. – Мы будем лазить по горам три дня?

– Если хочешь сэкономить два дня и войти в долину по дороге, – ответил ему Гварилья, – тебя похоронят без единой царапины на ногах.

– В зоопарке на Вилле Боргезе, Гварилья, есть бабуин…

– Да, я знаю, – перебил Гварилья. – После того, как директор зоопарка заглянул ко мне в мастерскую, он бегом вернулся назад, чтобы дать бабуину имя Адонис.

– Идите по самому высокому хребту, – приказал лейтенант, – и помните, что любой звук разносится в горах очень далеко. На эту позицию вам надо выйти до рассвета. – Он указал место на карте. Если не успеете, останьтесь там, где находитесь, остальные подождут вас до следующей ночи. Имеющуюся у вас провизию разделите на три дня. Воду найдете по пути. Если кого-то встретите, уводите с собой.

– А если встретим пастуха и стадо?

– И что?

– Козы разбегутся.

– Со временем он их найдет и соберет. Естественно, никаких костров. Выполняйте.

С моря дул влажный ветер. Даже в темноте горный массив впечатлял своими огромными размерами. Как и на море, над ними ярко сияли звезды, только теперь их иной раз закрывали черные тени грядущих дней.

На двое суток они растворились на склоне хребта, пробираясь по зеленым лесам, пересекая луга с белыми и желтыми цветами, где царствовала безмятежность, и время, казалось, остановилось. Они пересекали открытые места, прикрывая друг друга, и, только приглядевшись, могли засечь другие группы гвардейцев, пробирающихся среди скал и кустов. Жители прибрежных городков заметить их не могли. Они оставляли за спиной седловины и долины, их сопровождал только ветер. Если бы не тяжелые винтовки, патроны и гранаты, они могли подумать, что исчезли из самой истории.

Пока они пробирались по горам, Алессандро то и дело спрашивал себя, а может, дезертиры поступили правильно, сбежав в это тихое и спокойное место. И ответ, как он ни старался подобрать другие, выходил утвердительным.

Вспоминались ему и слова Гварильи, произнесенные вскоре после отплытия из Туниса: «Некоторые из этих людей сбежали на передовую не потому, что струсили. Просто не могли смириться с мыслью, что никогда больше не увидят своих детей. Если так, разве можем мы ловить их с чистой совестью?»

«Совесть тут ни при чем, – возразил тогда Алессандро. – Полковник хочет бороться с мафией, генералам надо удержать солдат от побега, а наше дело – выполнять приказ. Если мы не будем охотиться, тогда охотиться будут на нас».

«А если все откажутся?»

«Армия развалится, и австрийцы через полмесяца будут в Риме».

«А стоит ли умирать, чтобы не пустить их туда?»

«Да».

«Почему?»

«Потому что ты все равно умрешь быстрее, чем думаешь. Помимо того, что австрийцам, вышагивающим по городу со шпагами и в плюмажах, в Риме вообще не место, нас с тобой они могут после этого отправить завоевывать Францию и Грецию, а если мы не воспротивимся, нас будут преследовать и в конце концов пристрелят. В истории, Гварилья, всем правит иллюзия, а успех долго не длится. В тот краткий период времени, который нам отпущен, мы должны делать все, что в наших силах. Если начнешь переделывать мир, закончишь убийством людей из-за революционного нетерпения жажды победы».

«Так что будем убивать дезертиров».

«Да. Если присоединимся к ним, умрем вместе с ними».

* * *

Зарю третьего дня они встретили на вершине холма, с которого открывался вид на долину с крутыми склонами, поросшими лавром и можжевельником. В глубине долины, где земля чуть поднималась, а деревья росли по берегам узкой речки, стояло полсотни белых палаток.

Когда за спиной взошло солнце, на палатки навели бинокли, и речные гвардейцы разглядели во вражеском лагере женщин, мулов, сушащееся на веревках белье, ямы для жарки мяса, возвышение, напоминающее сцену, и часовых, как минимум десять, стоявших на проселочной дороге, которая вела в лагерь. Еще десять патрулировали периметр лагеря. Они сделали запруду, чтобы черпать воду для огородов. Из лагеря просматривалась вся долина.

– Это итальянцы, – вырвалось у кого-то из речных гвардейцев. Это было сказано о людях, на которых они готовились напасть, но утренний ветер унес эти слова.

Когда лагерь проснулся, западный ветер понес запах свежеиспеченного хлеба и кексов вверх по склону, туда, где затаились среди камней полуголодные речные гвардейцы, дожидавшиеся полудня, чтобы сделать шесть глотков воды и съесть кусочек вяленого мяса, пять крекеров и один сушеный инжир.

Лейтенанты отвели своих людей с гребня в лес, где дикие кабаны спали в своих логовах, дожидаясь ночи. На гребне осталось только трое наблюдателей с биноклями и блокнотами. Им приказали рассредоточиться и не высовываться, чтобы не попасться на глаза обитателям лагеря. В их числе оказался и Алессандро, и лучшего выбора, хотя лейтенанты этого и не знали, быть не могло, потому что в доме на Джаниколо он с детства пользовался подзорной трубой, разглядывая Рим, горы, высящиеся за городом, высокие облака, и замечал подробности, доступные только тренированному и терпеливому глазу.

Когда вечером три обожженных солнцем солдата докладывали об увиденном, выяснилось, что первые двое, конечно, собрали кое-какие сведения о лагере и дезертирах, но качество информации стало понятно, лишь когда заговорил Алессандро.

– В лагере по меньшей мере двести пятьдесят человек, – начал он.

– Откуда ты можешь это знать? – спросил один из наблюдателей. – Они же все время перемещались, приходили, уходили.

На лице Алессандро отразилось презрение.

– По палаткам. Определил, сколько человек в каждой, перемножил с учетом того, что у командиров палатки отдельные.

– Они же все время входили и выходили. Мы поняли, что нет никакой возможности подсчитать, сколько человек в одной палатке.

– Я подсчитал.

– Как?

– Запомнил, кто входил и кто выходил.

– Как ты их различал? – спросил один из лейтенантов.

– По одежде, особенностям фигуры, цвету волос, походке и тысяче других признаков.

– И ты можешь держать все это в голове?

– Да, – кивнул Алессандро. – В каждой палатке по шесть человек.

– Продолжай.

– Из двухсот пятидесяти только две трети бывшие военные. Треть никогда не служила.

– Как ты об этом узнал? – спросил второй наблюдатель.

– Повторяю последний раз, – сердито ответил Алессандро. – Это несложно определить по тому, как человек держится, как сидит или двигается в группе, как разжигает костер, как завязывает узел… по одежде, манере поведения, снаряжению… Например, если человек служил в армии, он немного напрягается, когда кто-то обращается к нему, как ты сейчас. Другие опускают голову. Обычные бандиты не чистят ботинки, не складывают вещмешки в ряд… Послушай, хочешь верь, хочешь – нет.

– Продолжай, Dottore, – попросил лейтенант Валторта.

– Хорошо. Они нервничают, чувствую себя виноватыми. Они не ждут именно нас, но вообще ждут. Их часовые наблюдают за дорогой и рассыпаны по периметру лагеря. Они в кустах на полпути к склонам долины. Один в каких-то четырехстах метрах от нас. Он из Чивитавеккьи[50]50
  Чивитавеккья (Civitavecchia) – город в центральной Италии на Тирренском море.


[Закрыть] и поет арии из «Чинчинделлы».

Два других наблюдателя не выдержали.

– Мы его видели, – кивнул один, – но не слышали, чтобы он что-то пел. И как ты узнал, что он из Чивитавеккьи?

Алессандро сурово глянул на них.

– Я тоже его не слышал, но понял, что он поет, по губам, и наблюдал, как двигаются его плечи. – Оскорбившись, он повернулся и пошел прочь.

– Вернись, – приказал лейтенант. – Не обращай внимания на этих идиотов. Что еще?

Алессандро продолжил:

– Они вооружены «манлихерами» и патронов у них предостаточно, но нет ни мин, ни колючей проволоки. Смена часовых у них организована, но оборонительного плана нет. В лагере с полдесятка женщин – проститутки из Палермо. Детей нет. Мулы постоянно ржут, потому что в кустах бродят дикие кабаны. Поздно вечером и рано утром шума от них особенно много. Никто не обратит внимания на наше приближение, если только наши винтовки не будут ударяться о камни.

– Кто у них главный?

– Не знаю. Возможно, он на вилле в Мессине.

– Числом они нас превосходят, но территория большая и местность пересеченная, – сказал лейтенант.

– Вот что я еще могу добавить, господин лейтенант. У них мало часов, потому что часовые не доверяют сменщикам: они не хотят сидеть на скале и петь «Ла Чинчинделлу», в то время как сменщики будут спать или купаться в реке, вместо того чтобы вовремя заступить на пост, поэтому они берут часы с собой. Каждый пост – отдельная система, они не связаны между собой, мне кажется, это обычное дело для тех, кто не в ладах с дисциплиной. Ближе к концу смены они то и дело достают часы из кармана и смотрят на них. Поскольку сменщик не знает, когда начинается смена, часовые оставляют свои посты и идут в лагерь, чтобы их вызвать. Это очень глупо, учитывая, что мы можем перехватить их по пути.

В тот вечер речные гвардейцы доели последние запасы еды с тем, чтобы утром пойти в бой за хлеб. Они собирались захватить часовых в плен или оглушить ударом приклада по голове, что позволяло избежать криков. Потом гвардейцы вошли бы в лагерь и штыками перерезали растяжки палаток. Практически все оказались бы в палатках и в ловушке. Те, кто попытался бы вылезти из осевшей на землю палатки, увидели бы перед собой ствол винтовки.

Никто не надеялся, что план сработает, учитывая, что речных гвардейцев так мало, а дезертиров – так много. Были сомнения, что всех часовых удастся нейтрализовать без шума, да и не все дезертиры могли находиться в палатках. А удери хоть один человек, об операции узнает вся Сицилия.

Гварилья предложил поставить блокпост на дороге и разместить людей по гребням, но лейтенанты уже выделили на это десять человек и сказали, что после пленения дезертиров сотня речных гвардейцев прочешет долину, вылавливая беглецов.

Ночью они выдвинулись к часовым. Шум их не выдал, потому что дикие кабаны, которых они потревожили, пробегали рядом с часовыми и даже забегали на территорию лагеря. Загрохотали выстрелы. Пули свистели, срезали листья, разбивали камни.

Когда все закончилось, речные гвардейцы уже заняли исходные позиции. Пятьдесят готовились нейтрализовать часовых, восемьдесят – ворваться в лагерь, если кому-то удастся поднять тревогу. Когда гремели выстрелы, раздавались крики, часовые покинули посты, а группы безоружных дезертиров тащили через кусты подстреленных кабанов, все хотели атаковать, и все знали, что такое желание снедает всех, но они уже рассыпались по территории и не могли получить общий приказ. Темнота способствовала атаке, но уменьшала шансы захватить дезертиров в плен и удержать их, поэтому они ждали рассвета с примкнутыми штыками на случай, что дикие кабаны вздумают напасть и на них.

– Подумаешь, – сказал солдат-кукла Гварилье и Алессандро, когда те примкнули штыки. – Если кабан нападет, я его пристрелю. Потом закричу: «Я убил свинью! Я убил свинью!» На том все и закончится. – Тем не менее штык он тоже примкнул – против подсвинков, не таких осторожных, как матерые самцы, очень агрессивных и более быстрых.

Лежа в пахучей траве, слушая, как птицы объявлют о приближении зари, они чувствовали, как учащенно забилось сердце. В шесть утра уже рассвело, и солнце освещало горы, но долину еще окутывал сумрак. Часовые начали покидать посты. Один, с винтовкой на плече, наткнулся на отряд из десяти речных гвардейцев. Они нацелили на него штыки. Он поднял руки, закрыл глаза, затаил дыхание.

Другие часовые вернулись в лагерь, и еще до того, как их сменщики продрали глаза, речные гвардейцы заняли их посты и затаились. Все вспотели, большинство от напряжения, кто-то от страха. Они привыкли к окопам, колючей проволоке, минам и артиллерии. Ожидали свистков и вспышек ракет – сигнала к атаке. И хотя война на передовой была гораздо опаснее той, которую они вели сейчас, с первой они уже свыклись.