Текст книги "Ночной посетитель. Страшные истории (сборник) (СИ)"

Автор книги: Мария Колтовая

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 9 страниц)

И вот, настал момент, когда муж выкатил из гаража преображённый газик. Блистая свежей краской и чёрной резиной, автомобиль вальяжно стоял во дворе, как холёный откормленный барбос. Муж предложил прокатиться по селу.

Теперь я понимаю, почему у всех этих газиков-уазиков прозвище «козёл». Вот если сесть верхом на настоящего живого козла и поскакать на нём по дороге, то ощущения от поездки на ГАЗ-67 будут точно такими же. Каждая колдобина, ямка, каждый камешек, попавший под колесо, подбрасывали, подкидывали и нещадно трясли моё бренное тело, и, наверное, вытрясли душу, если бы поездка продлилась чуть дольше. К тому же ГАЗ-67 это бездверный автомобиль и на крутом повороте я почти вывалилась из кабины. Понимаю, что машина армейская и военным не до комфорта, особенно на войне, но я не представляю как они на этом ездили.

Но муж радовался как мальчишка, поистине мужчины никогда не взрослеют.

Он планировал восстановить автомобиль к девятому мая, хотел проехать вместе с колонной бессмертного полка, но поперёк дороги встала пандемия, и шествие отменили. К тому же в ГИБДД отказались выдавать номерные знаки и документы на машину. Говорят такое часто случается с ретро автомобилями, и пришлось моему благоверному кататься только по селу и порубежным окрестностям.

Не знаю, что именно случилось, возможно, он просто не справился с управлением, но вскоре покорёженный, уткнувшийся в дерево газик нашли в овраге.

Сказали, что муж умер быстро, руль глубоко вошёл в грудную клетку.

В крематории меня спросили, что я собираюсь делать с прахом. Я вспомнила тот наш разговор, его беспечные слова:

– Настя, когда я умру, то ты развей мой прах по ветру!

Понадобилось найти двух свидетелей, людей которые бы подтвердили, что при жизни покойный изъявлял желание быть развеянным по ветру. Друзья мужа подтвердили. Они, конечно, не слышали нашего разговора, но поверили мне на слово.

После кремации мне выдали чёрную пластиковую урну и предупредили, что нельзя развеивать прах в общественных местах: в парках, в фонтанах, на городских площадях; в противном случае, я загремлю по статье «Хулиганство».

Я решила сделать это на цыганских озёрах. У нас за селом, на левом берегу реки есть целая вереница небольших, но очень глубоких озёр, муж любил там бывать.

И вот я уже стою по пояс в шелестящей осоке, в зеркальной озёрной воде отражается бесконечное небо, где-то поёт незнакомая птица, а ленивый ветерок едва ощутимо поглаживает кожу. Хорошее место.

Я вскрыла урну и сплеча, наотмашь высыпала прах. Мне захотелось что-нибудь сказать на прощание, но внезапный сильный порыв переменчивого ветра ударил меня в лицо и с ног до головы запорошил мёртвым пеплом.

Время как будто остановилось, звуки смолкли, в гудящей тишине я слышала только испуганный перестук своего сердца и свистящий хрип – прах набился мне в рот и попал в нос. В глазах потемнело, зажгло, брызнули слёзы. Ноги подкосились, и я мешком повалилась в траву, отплёвываясь, чихая и кашляя.

Когда мне всё-таки удалось прочистить горло, и резь в глазах поутихла, я увидела, что вся моя одежда и руки – серые от пепла.

Я плохо помню, как добралась до дома, ещё на пороге стянула одежду и залезла в душ. Я вылила на себя целую бутылку шампуня и бутылку геля для душа, я тёрла мочалкой кожу, пока её не засаднило. Мне постоянно казалось, что пепел скрипит у меня на зубах, и сколько бы я ни чистила зубы, сколько бы ни ополаскивала рот, ощущение не проходило. Одежду я сожгла во дворе в железной бочке.

Ну почему, почему у меня всё и всегда идёт наперекосяк?! Почему я как все нормальные люди просто не похоронила мужа на кладбище или хотя бы не отнесла урну с прахом в колумбарий?

К вечеру я немного успокоилась и легла спать, оставив гореть свет во всём доме. Ночью мне приснился муж, он стоял на том самом месте, у озёр, в высокой шелестящей траве и смотрел на меня тёмными жалостливыми глазами.

– Скоро мы будем вместе, – грустно сказал он.

Утром я опять долго стояла под душем. Несмотря на обильные потоки воды и мыла ощущение чистоты не появлялось, пепел продолжал скрипеть на зубах, сыпаться с волос, разъедать глаза.

Вскоре я заметила, что люди начали меня сторониться. Друзья и родственники перестали заходить в гости, на работе коллеги отодвинули свои столы подальше. Я спросила, что это всё значит, зачем они так сделали и одна из сотрудниц, пряча глаза, сказала, что находиться рядом со мной стало невозможно – от меня разит мертвечиной. Я не обиделась, сама чувствовала этот запах – запах могильной прохлады, застывшего сухостоя, многовековой пыли и увядших цветов.

Я чувствовала себя прокажённой. Не знаю, или от пережитого стресса или во всём этом действительно было, что-то мистическое, но я начала сильно болеть. В поликлинике сказали, что у меня плохие анализы и прописали курс уколов и целую уйму таблеток, но это не помогало. Как-то раз я даже набралась смелости и съездила к бабке, которая по слухам занималась знахарством. Та меня выслушала, посочувствовала, но помогать не стала. Сказала, что не в её это силах, не справиться ей, меня не спасёт и сама заболеет.

Как же глупо всё получилось, наверное, мне даже можно смело вручать Премию Дарвина за самую нелепую смерть. Так не хочется умирать, но муж стал мне снится каждую ночь, говорит, что уже совсем скоро…

Ангел-хранитель

Эта сверхъестественная история произошла в 1939 году с курсантом лётной школы Гражданского воздушного флота СССР.

В тот памятный день мне предстоял тренировочный маршрутный полёт в четыреста километров. Начало лета 1939-го в наших краях выдалось тёплым, погожим и безветренным.

Прошло уже два года с того момента как я приехал в авиационную школу по комсомольской путёвке. Да, прошло два года, а я так и не смог до конца смириться с мыслью, что буду всего лишь рейсовым пилотом. Не о таком будущем я мечтал и не в гражданской авиации видел своё предназначение, мне, как и всем парням в то время, хотелось быть военным лётчиком, лётчиком-истребителем. А в моей школе готовили каких-то смиренных воздушных извозчиков.

Я шёл по лётному полю и как мантру твердил фразу, однажды сказанную мне начальником школы:

– Гражданской авиации хорошие лётчики нужны не меньше, чем военной. Гражданской авиации хорошие лётчики нужны не меньше, чем военной.

Возможно, я даже когда-нибудь в это поверю.

Забравшись в самолет, я подогнал по росту сиденье, накинул лямки парашюта, затянул ремни и крепко задумался.

По всем правилам я должен был лететь с инструктором, но полчаса назад прибежал помощник командира эскадрильи и сказал, что инструктор не придёт, вроде как заболел, а, значит, полёт откладывается. Да, по всем правилам откладывается...Но ведь правила это так скучно, правила это для других, а я… Я не такой как все, я особенный, как-то загнул на «ПО-2» пятьдесят две мёртвые «петли Нестерова» подряд!

Я тогда просто бредил Чкаловым, мечтал стать таким же – дерзким, неустрашимым. Его гибель в 1938 году воспринял как личную утрату, и на траурном митинге, слушая выступления командиров, я поклялся сам себе, что стану не иначе как вторым Чкаловым. Как вы уже успели заметить, неуверенностью в себе я не страдал, уже тогда считал себя эдаким воздушным чёртом; богом ветра – неуязвимым и презирающим смерть. И я решился на самостоятельный полёт. Один без инструктора, только я, штурвал и воздух. Я знал, что у моего решения будут последствия, возможно я даже вылечу из школы, но это того стоит.

Я вырулил на взлётно-посадочную полосу и, потянув рычаг сектора газа, без разрешения на старт, шустро покатился по взлётке. Кровь весело застучала в висках, по телу пробежала знакомая с детства сладкая дрожь. Первый раз подобные ощущения, удовольствие от опасности, я испытал в шесть лет, когда на дворовых качелях сделал полный оборот, так называемое «солнышко» и на долю секунды повис вниз головой.

Всё, я в воздухе. Заданная высота тысяча метров. Внизу травенели сады, извивалась река, древний лес ширился бескрайным тёмно-изумрудным зубчатым морем. Монотонно и безостановочно трудился мотор, слегка побалтывало.

Вскоре я заметил, что облака на горизонте мало-помалу стали превращаться в нечто угрюмое, сумрачное, синевато-чёрное. Поначалу я хотел обогнуть фронт циклона, но потом подумал, что настоящий лётчик должен уметь всё, ведь в полёте можно нарваться на любую погоду. Пронзая облака, я двинулся прямиком на грозу.

Тряска усилилась. Вверх, вниз, затем резкий бросок в сторону, опять вверх, самолёт подбрасывало и швыряло как опадающий лист на сыром осеннем ветру. Я физически ощущал, как натянулись мои нервы. Хотелось орать от восторга. Дождь мощным кулаком ударил в козырёк пилотской кабины. Аппаратура взбесилась. Пытаясь ликвидировать крены, я жал на педали и вертел руль управления. Свинцовую полумглу ослепительной вспышкой распорола сверкнувшая молния. Затем ещё одна и ещё, молнии полыхали беспрерывно и так близко, так рядом, что казалось ещё чуть-чуть и одна из них шарахнет прямо в самолёт.

Дождь заливал мне очки, всё пространство вокруг неустанно, безостановочно гудело и грохотало. И тут я услышал самые страшные для лётчика звуки – мерное гудение мотора внезапно сменилось чиханьем и надсадным кашлем.

– Нет, нет, нет! Только не это! Только не глохни! – заорал я.

Бравада и удаль, переполнявшие меня, мгновенно схлынули, уступая место наползающей панике. Неуязвимый и презирающий смерть бог ветра куда-то исчез, остался лишь перепуганный мальчишка, один в разъярённой и злобно шипящей электрическими разрядами небесной высоте.

Мотор чихнул ещё пару раз и заглох окончательно. «Отставить панику! – пересиливая отчаяние, подумал я. – Надо не терять скорости». Я рванул штурвал, но самолёт не слушался, он с диким истошным воем устремился вниз.

– Балбес! Ты, что не видишь – горючка не поступает в мотор, насос отказал! – вдруг раздалось из наушников шлемофона.

Я вздрогнул, и ошалело уставился на стекло козырька затянутого мутной дождевой плёнкой. Померещилось?

– Что ты замер, балбес! Подай топливо из дополнительного бака! – снова ожили наушники шлемофона.

Не померещилось. Сквозь оглушительное рычание грозы я отчётливо слышал голос, хриплый и незнакомый. Я медленно повернулся в кабине и посмотрел назад. На месте второго члена экипажа сидел человек.

Было сложно разглядеть его сквозь молотящий дождь, но я навсегда запомнил бледное как сама смерть лицо и кромешную темноту за его очками. И эта безглазая темнота смотрела на меня с такой силой, что мороз пробежал по всему телу.

А мой самолёт продолжал терять высоту, стремительно, во весь опор, мчась к земле.

– Ты так и будешь на меня зенки пялить до самой земли или всё-таки подашь горючее в мотор, а, балбес?

–Дда… да… сссейчас, – промямлил я, с трудом отрывая взгляд от смоляной бездны за очками таинственного лётчика.

Я тут же исполнил его указание. Мотор встрепенулся, размеренно зарокотал, винт завертелся. И вовремя. Мне удалось выровнять самолёт в горизонтальный полет, когда до земли оставалось метров триста.

– Ну, бывай, балбес. До аэродрома сам доберёшься, – прохрипели наушники шлемофона. – Не получиться из тебя летуна!

Я снова обернулся, сзади никого не было, только подвижная мутная пелена из дождевых капель.

Обратный полёт я запомнил плохо, добирался в каком-то полусне. Плюхнулся на аэродроме повредив шасси, это в довесок к хвостовому оперению, развороченному грозой.

Удивительно, но чудеса на этом не закончились, меня не выперли из училища. Спасибо товарищам, они всей гурьбой ходили к начальнику школы, просили за меня. На комсомольских собраниях я, понурив голову, каялся и давал честное комсомольское, что такого больше не повторится. О своём спасителе я, конечно же, никому не сказал. Знал, что не найду понимания.

Вскоре началась война. Я попал в авиагруппу особого назначения. На тяжёлых транспортниках мы возили раненых, таскали грузы на передок, помогали партизанам в глубоком тылу, сбрасывали десант. Вылетая на задания, я часто вспоминал слова лётчика-фантома о том, что летуна из меня не получится. Но я же летаю, я лётчик, значит, ошибся призрак.

После войны я ушёл в гражданскую авиацию и у меня сразу, раз под раз произошло несколько нештатных ситуаций. В комиссии сказали, что по моей вине, но я не согласен. Как бы то ни было, из авиации пришлось уйти.

Всё-таки сбылось предсказание, не получился из меня второй Чкалов, а жаль.

Как-то в семидесятых один мой знакомый парашютист под хорошую закуску поведал мне историю о том, как однажды в небе, ему спас жизнь ... ангел. Мой приятель прыгал ночью в горах, и его понесло прямо на каменистые зубья, думал всё, гроб, допрыгался, но тут он увидел другого парашютиста. Тот появился из ниоткуда, просто взял и материализовался в ночном небе. Неизвестный махнул моему приятелю рукой, дескать, следуй за мной и вывел на крохотную площадку в горах, а сам исчез. Приятель утверждал, что это был не кто иной, как его ангел-хранитель.

Может и так. Возможно, тот лётчик был моим ангелом-хранителем?

Проклятый цветок

Как и многих других детей, меня обычно отправляли на всё лето к бабушке в деревню. И был там у меня закадычный дружок Мишка Кругликов. Бесшабашный пацан, румяный, голубоглазый, с русыми вихрами, торчащими в разные стороны.

Как-то в первых числах июля Мишка пришёл ко мне весь из себя таинственный и загадочный. В руках он сжимал старую, разлохмаченную книгу в кожаном переплёте.

– Что это за макулатура?– спросил я у Мишки.

– Сам дурак, это не макулатура, это артефакт, – заявил Мишка тоном профессора всех наук.

– Арте…, что?

Я никогда раньше слыхом не слыхивал такого слова и не знал, что оно означает.

– Артефакт. Ну, штука такая, ценная,– Мишка погладил книгу по обложке и продолжил.– Вчера баба Нюра попросила меня помочь ей на огороде, и я случайно сломал черенок у лопаты. Ну и полез в сарайку, поискать другую и под стопкой старых журналов нашёл эту магическую книгу.

Мишка потряс книгой у меня перед носом. От неё почему-то пахло сырой картошкой.

Надо рассказать, кто такая была баба Нюра. Эта маленькая скрюченная старушка жила на краю деревни, рядом с опушкой леса и все в округе были уверены, что она ведьма. Не знаю почему у людей сложилось такое мнение, бабуля вроде бы ничем особенным не отличалась от женщин её возраста, но вот ведьма и всё тут. Может потому что жила одна и частенько пропадала в лесу по несколько дней. Время от времени баба Нюра просила местных ребят помочь ей по дому, за услуги давала кулёк вкусных пирожков, иногда деньги.

– Ты что, чуфырь, спёр у бабки книгу? – спросил я подозрительно.

– Почему сразу спёр? Просто взял почитать, на время. Потом положу обратно.

В отличие от меня Мишка читать любил. К пятому классу он уже перечитал все книги в местной детской библиотеке. Его даже в виде исключения записали во взрослую библиотеку, и он ходил важный как гусь.

Я взял у Мишки книгу, повертел в руках. На кожаной обложке не было названия, вообще ни одной буковки. Я открыл книгу, полистал. Ничего особенного. Похоже, это был какой-то травник, много рисунков странных растений и описания к ним. Я швырнул книгу на диван.

–Тоска зелёная! Тебе, что школы мало? На кой чёрт тебе этот ботанический сад? Погнали лучше на речку, плот достраивать.

Мишка поднял книгу с дивана, раскрыл и начал бережно перелистывать страницы, что-то бормоча себе под нос.

– Вот, нашёл! – наконец сказал он и ткнул пальцем в рисунок . – Адамова голова – «царь во всех травах», – прочёл Мишка на одном дыхании.– «Растёт возле болот и расцветает к Иванову дню. И ту траву рвать с крестом Господним и читать «Отче наш». И принести ту траву в дом свой и потом положить в церкви под престол, чтобы пролежала она там сорок дней. После этого цветок получает такую огромную силу, что если держать его в руке, то увидишь чертей, домовых, леших, водяных, воздушных демонов и даже Дьявола. Тогда можно сорвать с лешего шапку, надеть на себя и станешь таким же невидимым как и леший!»

Мишка закончил читать и восторженно посмотрел на меня.

–Ну, что скажешь?

Я осторожно пожал плечами.

– Что по-твоему я должен сказать? Сказка какая-то.

– А вот и нет! – Мишка самодовольно улыбнулся. – Этот цветок существует. Я несколько раз видел его, когда ходил с отцом на болота за клюквой. Вот точно такой же как на картинке.

Он сунул книгу мне прямо под нос.

– Ну, хорошо, пусть существует. Пойдём на речку, а?

История про «волшебный» цветок меня нисколько не тронула, я хотел достраивать плот. Но Мишка весь аж загорелся.

– Сегодня ночь Ивана Купалы, значит, будет цвести Адамова голова. Я ночью пойду в лес, на болота и сорву её. Пойдёшь со мной?

Мишка вопросительно, с вызовом глянул на меня.

Я молча смотрел на него и не знал, что сказать. Идти ночью в лес на болота, только для того чтобы сорвать какой-то «волшебный» цветочек… Нет, это того не стоит. Зачем он мне? Видеть чертей, домовых и леших мне совершенно не хотелось. Вот совсем нисколечки. Не думаю, что эти существа безобидны, не зря же их называют «нечисть».

– Знаешь, Мишка, – промямлил я. – Я не пойду и тебе не советую.

– Струсил?

– Нет, – соврал я. – Просто не хочу.

– Ну-ну, – Мишка снисходительно похлопал меня по спине. – Сиди у бабушки под юбкой.

Он выскочил из дома, громко хлопнув дверью. Я подбежал к окну и долго смотрел в его удаляющуюся спину, смотрел даже, когда он совсем скрылся из вида. Тогда я видел его живым в последний раз.

Мишку нашли через три дня на болотах со свёрнутой шеей. Рассказывали, будто в руках он сжимал какой-то увядший, засохший цветок. Что именно произошло уже никто не узнает, но бабушка сказала, что все магические травы охраняет нечистая сила и любой, кто попытается добыть волшебный цветок – либо сходит с ума, либо, как в случае с Мишкой, умирает.

Кукла

Эта странная и жуткая история произошла со мной в прошлом году. Жена уехала в командировку, и забирать нашего сына из садика пришлось мне. Приехал я поздновато, всех детей уже разобрали по домам. Только мой Максимка остался в группе, одинокий как перст.

Я поджидал сына в раздевалке, попутно рассматривая детские рисунки, в белых паспарту, развешанные по стенам. Понять, что конкретно на них изображено мне не удалось. В наш детский сад, похоже, ходили будущие авангардисты, кубисты и сюрреалисты. И тут я заметил куклу. Большая, размером с двух-трёхлетнюю девочку, светлые мягкие пушистые кудряшки обрамляли нежное по младенчеки припухлое лицо, глаза закрыты, тёмные ресницы достают до середины щеки, красное платье с оборками, на ногах красные же лакированный сандалии.

Кукла сидела на детском стульчике и если бы не неестественная безупречность, неподвижность и совершенство несвойственное живому, можно было подумать, что на стульчике спит маленькая очень хорошенькая девочка.

От любования куклой меня отвлёк громкий звук, раздавшийся в коридоре. Как будто кто-то бросил горсть монет на бетонный пол. Я выглянул в коридор – никого. Длинные люминисцентные лампы, тёмное окно в конце коридора и стены расписанные героями мультиков. Ничего особенного, обычный коридор, но мне почему-то стало не по себе. Сердце заколотилось, в груди стал подниматься не понятный жар, я тяжело задышал. Надо успокоиться, надо взять себя в руки, ничего страшного не происходит, это всего лишь пустой коридор.

Я где-то читал о феномене полуденного ужаса. Это когда в яркий солнечный день человек начинает испытывать ничем не мотивированное беспокойство, медленно трансформирующееся в тревогу и достигающее апогея в виде нахлынувшего безотчётного ужаса. Я испытывал что-то подобное. Ну, чем, скажите на милость, может напугать коридор в детском саду? Но он почему-то показался мне противоестественным, чуждым, неправильным.

Я отвернулся и закрыл глаза прислонившись к стене. И стоял так, пока сердечный ритм не пришёл в норму и дыхание не выровнялось. Я открыл глаза и… наткнулся на пристальный взгляд куклы. Сидевшая до этого с закрытыми глазами, кукла пялилась на меня голубыми, ну естественно, какими ещё они могли быть, огромными как у аниме-персонажей глазищами. Затем она несколько раз моргнула и спрыгнула со стула.

Я стоял ни жив не мертв.

– Ты папа Максима?– спросила меня кукла серебряным голоском.

Я пригляделся внимательнее. Ну, конечно, это совсем не кукла, это маленькая девочка. Как я мог так ошибиться? Наверное, просто устал, неделя выдалась напряжённой, аврал на работе. Да, определённо сказалась усталость. Удовлетворённый таким объяснением я облегчённо вздохнул и улыбнулся девочке.

– Привет! Да, я папа Максима. А ты здорово меня напугала.

Девочка склонила голову на бок.

– Я что ли страшная?

– Нет, конечно! Ты очень красивая, как маленькая принцесса. Просто я подумал, что ты кукла, ты так неподвижно сидела.

Я заметил, что при этих словах взгляд девочки потускнел, голубые глаза наполнились совсем не детской печалью.

– Дядя Серёжа плохой, – грустно сказала девочка.

– Кто такой дядя Серёжа? – я не знал, кто этот человек и что он сделал, но я не мог представить, что у кого-то может подняться рука на такого ангела.

Внутри меня даже начала подниматься злость, встретился бы мне этот дядя Серёжа – башку бы оторвал и сказал что так и было.

– Дядя Серёжа плохой, – повторила девочка.

– Кто такой дядя Серёжа?

Девочка нахмурила лобик, как будто пытаясь что-то вспомнить.

– Он плохой, он сделал больно, – сказала девочка.

Тут опять раздался странный звук – будто кто-то кидал монетки. Я неохотно выглянул в коридор, мне совершенно не улыбалось снова испытать приступ паники. Как и в первый раз, коридор оказался пустым и неподвижным.

– Принцесса, не знаешь, что там за звуки?

Мне никто не ответил. Я обернулся. Девочки в раздевалке не было.

В этот момент в раздевалку вбежал Максим, а за ним вкатилась воспитательница Римма Ивановна, очень полная добродушная женщина похожая на чайную бабу. Она помогла мне одеть сына, и мы с Максимом наконец-то поехали домой.

Когда мы проезжали мимо «Детского мира» я неожиданно вспомнил о девочке-кукле.

– Максим, с тобой в группу ходит светловолосая девочка в красном платье и красных сандальках?

– Неа, не ходит, – растягивая слова ответил сын.

Наверное, она в другой группе, подумал я.

– Но у нас в игровой комнате есть большая кукла в красном платье и красных туфлях. У неё светлые волосы и девчонки обожают с ней играть.

У меня вдруг резко разболелась голова. Я почувствовал, что дико устал. Жена уехала, аврал на работе, ещё и эта паранормальщина в детском саду. На хрен всё это! На сегодня с меня хватит, завтра со всем разберусь. А сейчас домой, спать.

Утром я привёз сына в садик и прямой наводкой отправился к воспитательнице. Я попросил Римму Ивановну показать мне куклу. Она удивлённо выслушала мою просьбу, но отвела в игровую комнату и показала куклу. По спине пробежал холодок. На ковре сидела та самая девочка-кукла.

Большая, размером с двух-трёхлетнюю девочку, светлые мягкие пушистые кудряшки обрамляли нежное по-младенчески припухлое личико, неподвижные голубые глаза широко открыты, красное платье с оборками, на ногах красные лакированный сандалики.

Возможно ли это? Я подошёл и взял куклу. Да, это действительно была кукла – дорогая полиуретановая БЖД-кукла с подвижными шарнирными соединениями. Но вчера я видел, как она ходила и разговаривала. Я привык доверять собственным глазам. Может она на батарейках? Я внимательно осмотрел куклу, повертел во все стороны, даже потряс под удивлённым взглядом Риммы Ивановны. Нет батареек.

– Скажите, Римма Ивановна, а откуда в детском саду такая кукла? Видно, что вещь дорогая, коллекционная, это не не какой-нибудь рекаст, сразу видно – авторская работа. Такие куклы не для игр.

Лицо воспитательницы потемнело:

– Лет пять назад ко мне в группу ходила девочка Милана. Чудный ребёнок, она вся была как солнечный свет, если вы понимаете, что я имею ввиду.

Я кивнул. Римма Ивановна продолжила:

– Мы тогда проводили в детском саду «День игрушки», дети должны были принести из дома свою любимую игрушку и не много о ней рассказать. Вот Милана и принесла эту куклу, сказала, что это подарок тёти, маминой сестры. А вечером забирать Милану приехал отчим, он никогда раньше её не забирал, всегда мать или тётя. Настоящий отец девочки бросил их, и мать Миланы сошлась с каким-то торгашом. – Римма Ивановна помолчала. – Я всё время думаю, что если бы тогда не разрешила отчиму забрать девочку...

– Что случилось? – я не хотел слышать продолжения этой истории, я уже понимал, что случилось что-то очень нехорошее, но мне зачем-то нужно было узнать правду.

– Он убил её. Привёз домой и забил молотком, – слёзы потекли у неё по щекам, она стала вытирать их платком размазывая тушь. Её широкое лицо было опустошённым и бледным от воспоминаний. – А куклу, Милана в тот день просто забыла в садике, наверное из-за отчима, душегуба проклятого, она его боялась, это чувствовалось. Вот кукла так и осталась у нас.

Римма Ивановна взяла у меня из рук куклу, поправила ей волосы, одёрнула платье и бережно посадила обратно на ковёр.

–Знаете это не много странно, но я часто нахожу её в разных местах. Однажды я нашла её на крыше. Хотя скорее всего это дети таскают её туда сюда.

–Да, скорее всего дети, – поддакнул я, вспоминая прошлый вечер...

Феденька

Эта история произошла со мной «на заре туманной юности». Мне было лет тринадцать и я жила с семьёй в районном центре, в большом селе, названия которого писать не буду, не хочу. Накануне случившегося нам позвонила бабушка и сказала, что в этом году у неё уродился очень большой урожай малины, и надо бы приехать и помочь ей его собрать.

Бабуля жила в соседней деревеньке Печки, дворов на десять. Добраться туда можно было двумя способами: первый – по просёлочной грунтовке; второй – по тропинке через лес.

У обоих способов были как плюсы, так и существенные минусы. Грунтовка делала большой крюк, из-за чего ехать на велосипеде до Печек пришлось бы часа три. Притом ехать по этой дороге то же самое, что ехать по огромной стиральной доске – к концу пути можно получить сотрясение мозга. Если же добираться через лес, то в Печках я буду уже через полчаса. Единственное, так скажем, неудобство – ехать придётся через старое заброшенное кладбище. Заброшено оно давно, насколько мне известно, последний раз там кого-то хоронили в начале XX века.

Стоит сказать, что кладбище было для нашей округи одновременно и местной достопримечательностью и незримой, но явственной угрозой. И всё из-за Феденьки.

В то утро я проснулась рано и больше заснуть не смогла. Мерзкое солнце так нагрело мою комнату, что она превратилась в духовку. А в духовке особо не поспишь. Изнуряющая жара стояла уже неделю. Родители перед уходом на работу, напомнили мне о вчерашней просьбе бабушки.

Позавтракав, я вышла во двор. Солнце жарило нещадно. Трястись на велике по грунтовке три часа по такой жаре самоубийство. Решила ехать через лес. Страшновато. Я никогда раньше одна не ходила через кладбище, обычно – либо с ребятами, либо с родителями.

Почти все мои одноклассники утверждали, что видели Феденьку, а некоторые и не по одному разу. Думаю, враньё. Обычное детское бахвальство. Лично я Феденьку не видела ни разу, и в реальности он существовал для меня также как и монстр под кроватью или в платяном шкафу. Вроде бы есть, а вроде бы нет.

Я выкатила велосипед из сарая, запрыгнула на сиденье и порулила к лесу. Выехав из колеблющегося знойного марева в лесную прохладу, я даже немного повеселела. Всё будет хорошо. Сейчас я спокойно и без приключений проскочу через кладбище, никого там не встречу, ничего страшного не увижу. Ведь сейчас день, а, как известно, вся кладбищенская нечисть орудует только по ночам.

Но вот только тот случай с дядей Пашей и тётей Мариной произошёл днём… Их ведь так и не нашли. Да, но это произошло зимой. Взрослые говорят, что те просто заблудились где-то в лесу и замёрзли насмерть. Неудивительно, парочка любила выпить.

Я слезла с велосипеда и покатила его рядом с собой. Стали попадаться первые могильные камни. Некоторые едва торчали из земли и почти полностью заросли травой, другие были перевёрнуты, повалены на бок, расколоты. Много покосившихся крестов вставленных в каменное основание. Папа рассказывал, что на этом кладбище не найти двух одинаковых крестов – все разные: железные, кованные, чугунные, полусгнившие деревянные. На некоторых сохранились фотографии, но нет ни фамилий, ни имён, ни дат. Стёрты всевластным временем. Больше всего мне на кладбище нравились несколько хорошо сохранившихся надгробий в виде саркофага. На одном из них даже был выбит странный крест. Папа называл его мальтийским.

Ступая по мягкой траве и таща велосипед среди заброшенных могил, я настороженно озиралась по сторонам. Прислушивалась к мерному дыханию леса и пыталась прогнать из головы все истории про Феденьку. Выходило не очень.

И тут я услышала смешок. Такой гаденький детский смешок, прямо у меня за спиной. Я вздрогнула от неожиданности и остановилась. Смех повторился, только уже слева от меня. Феденька...

Кто-то маленький быстро пробежал между надгробиями. Я успела заметить коричневый пиджачок и шорты открывавшие тонкие, очень бледные ноги. «Надо валить! Срочно вали отсюда!» – кричало моё сознание, но я из тех кого страх парализует чуть более чем полностью. Мои конечности, мышцы, мускулы одеревенели, кровь как будто замерзла в жилах. Я стояла как бревно, мёртвой хваткой вцепившись в руль велосипеда. Снова этот противный детский смех.

Кто-то пробежал совсем близко. Стало холодно и запахло свежевспаханной землёй.

И тут он прыгнул мне на спину. Худые детские ручонки железным кольцом обхватили меня за шею.

– Покатай меня! – прошипел он мне в самое ухо.

Мой паралич как ветром сдуло. Бросив велосипед и вопя во всю глотку, я стала метаться между могилами пытаясь сбросить с себя мелкую тварь. Страх и желание жить увеличили мои силы, и мне удалось сначала ослабить железную хватку, а затем отцепить холодные руки от своей шеи. Я скинула его со спины, и он с отвратительным хлюпаньем ударился о землю.

Он мгновенно вскочил на ноги и замер напротив меня. Маленький. Когда-то мальчик, наверное, лет пяти-шести, теперь мерзкий уродец. Светлые свалявшиеся волосы, измазанная сырой землёй одежда, тёмные провалы пустых глазниц и бледная тонкая морщинистая кожа превращавшая детское лицо в лицо старика.

Уродец улыбнулся обнажая серые щербатые зубки и с улюлюканьем пронесся мимо меня. Я в оцепеневшем ужасе смотрела, как он забрался на могильный камень и стал прыгать с одного надгробия на другое. Тут он запрыгнул на большой чугунный крест и начал раскачиваться на нём. Всё это время он не сводил с меня пустых глазниц и не переставал улыбаться. Крест не выдержал его кульбитов, и они на пару повалились на землю. Уродец пружинисто вскочил на ноги и шипя как змеёныш побежал прямо на меня.