Текст книги "Измена. Его (не) любимая жена (СИ)"
Автор книги: Мария Кац
сообщить о нарушении
Текущая страница: 4 (всего у книги 7 страниц)
Глава 11
Слова полковника повисают в воздухе, острые и неумолимые. «Готов понести наказание». Сердце у меня замирает, а потом начинает колотиться с новой силой. Нет. Нет, только не это. Он помог мне, а теперь из-за меня пострадает.
Я резко вскакиваю с места, едва не опрокидывая стул.
– Нет! – мой голос звучит громко и резко, перекрывая все остальные звуки в кабинете. – Я… я ничего не видела. Ничего такого не произошло. Майор… майор просто… вывел его, потому что я испугалась. Я запаниковала. Он просто… не дал ему ко мне приблизиться. Все.
Я говорю быстро, путано, понимая, что мои слова звучат неправдоподобно. Но я не могу позволить, чтобы из-за меня у Громова были проблемы.
Полковник смотрит на меня со странным выражением лица – где-то между интересом и… странной оценкой? Потом он переводит взгляд на Громова.
– Майор, забирайте уже гражданку Одинцову и… уходите. Оба. Пока я не передумал.
Громов кивает, цепляя меня под локоть.
Я иду рядом с ним, чувствуя, как дрожу. Мы молча проходим по длинному коридору и выходим на улицу, залитую холодным осенним солнцем.
Как только дверь закрывается за нами, я снова рискую на него посмотреть. Он ведь мне помог. Рискнул и едва не лишился звания.
– Простите! Я… я не хотела, чтобы вы из-за меня… из-за моих проблем… Что вам будет? Вас накажут? Из-за меня?
Он останавливается, а мне серьезно хочется провалиться сквозь землю. Я словно его личная катастрофа. Он постоянно попадает из-за меня в какие-то неприятности. То едва глаза его не лишила, то погон. Может, со мной что-то не так? Я ведь не специально.
Уголки его губ чуть приподнимаются, и это самая настоящая, хоть и сдержанная, улыбка.
– Успокойтесь, гражданка Одинцова. Со мной ничего не будет.
– Но полковник сказал…
– Полковник Зайцев, – перебивает он, и его голос звучит почти… тепло? Точно тот перцовый баллончик ему повредил глазное яблоко. – Это мой друг. Мы с ним еще в школу вместе ходили.
Глазами хлопаю. Глазами хлопаю. Мой мозг медленно переваривает информацию. Мой мозг, перегруженный адреналином, обидой и страхом, с трудом переваривает эту информацию.
– Друг? Но… прокуратура… заявление… все это… – оборачиваюсь назад. На здание смотрю. Мне ведь не показалось? Я ведь… точно была в военной прокуратуре? И тот полковник… он вел себя…
– Выдохните, гражданка Одинцова, – меня впервые коробит от собственной фамилии. – Прокуратура настоящая. Полковник – настоящий. А вот ваше заявление… – он делает паузу, глядя на мое растерянное лицо, – его не примут. Точнее сказать, мы с другом немного преувеличили значимость вашего дела, чтобы как следует припугнуть младшего лейтенанта.
Я смотрю на него, и по кусочкам в голове складывается пазл. Недоуменный, обидный, горький пазл.
– Вы… вы использовали меня? – вырывается у меня почти шепотом, но, судя по изменившемуся выражению лица майора, он меня слышит. – Это была… инсценировка?
– Это была операция, – поправляет он, и его взгляд становится серьезным. – Ваш муж, вернее, его отец, уже полгода поставляет в часть контрафактное горючее. Дешевую смесь, которая выводит из строя технику, а далее всю технику также ремонтируют через его отца. Иными словами, черная отлаженная схема отмыва государственных средств. Алексей, пользуясь своим служебным положением, умело подделывал документы о приемке. Внутри работал сын, снаружи отец. Доказать было сложно – слишком хорошо заметали следы. Мне нужно было создать ситуацию, в которой он бы дрогнул, ошибся, показал свое истинное лицо. Ваша история… оказалась вовремя. Я знал о его долгах, о его слабостях. И сегодня он все подтвердил. Сейчас ему предложат уйти по собственному желанию. Тихо, без скандала. В обмен на отказ от претензий на вашу квартиру и молчание о поставках. Его отец предпочтет сохранить лицо и бизнес.
Я слушаю и, чего скрывать, окончательно теряю веру в настоящих мужчин. Вся эта эпопея, весь мой ужас, мои слезы, мое ощущение, что я наконец нашла защитника… все это было частью его служебного задания. Холодная, расчетливая спецоперация. Ну да, а чего еще я ожидала. Я его чуть зрения не лишила, а он будет вести себя как рыцарь? Где мой приз “наивность года”? Несите, это точно заслуженная победа.
Слезы подступают к глазам, но я поджимаю губы, втягивая носом воздух. Даю себе несколько секунд, чтобы не расплакаться.
– Значит, вы меня тоже использовали, – произношу с неконтролируемой дрожью.
– Это была вынужденная мера, – также холодно бросает. – Если бы я во все это вас посвятил, то не было бы все так реалистично. И это было совсем небезопасно для вас.
– Чем тогда вы лучше него, майор? – он напрягается, брови сдвигаются к переносице. – Вы такой же, как и он. Я для вас была просто… инструментом для получения цели. Вашей цели. Удобной дурочкой, на меня вам было плевать.
Его лицо вновь становится безэмоциональным. Взгляд серым, но цепким.
– Нет. Вы ошибаетесь.
– А что же это было? – я смахиваю слезы тыльной стороной ладони, которые все равно вырвались наружу. В груди что-то оседает. Словно мне положили что-то слишком тяжелое. И я даже не могу ответить себе, почему же все так… мерзко. Он ведь мне не обещал быть рыцарем, это я все придумала, а теперь еще и плачу. – Вы же все знали с самого начала! И ждали подходящего момента! Вы могли просто помочь мне, но вместо этого устроили этот спектакль! Смотрели, как меня унижает муж с этой справкой. Как я вас защищаю перед этим полковником, который оказался вашим другом.
Он смотрит на меня, и я замечаю, как его взгляд меняется. В нем проскальзывает что-то, что я не могу понять.
– Я помог вам, – сухо бросает свое очередное оправдание. – Вы получите развод. Сохраните квартиру. Он больше не посмеет к вам приблизиться. И да, я использовал ситуацию. Но я не использовал вас. В этом есть разница.
– Какая? – почти кричу я, не в силах сдержать эмоций. Да, мне больно и обидно, и я сама не понимаю почему.
– Я не обещал вам ничего, кроме помощи. И я ее предоставил. Просто… более сложным путем, чем вы ожидали. Иногда, чтобы добиться правды, приходится идти в обход.
Я отворачиваюсь, смотря на проезжающие мимо машины. Он прав. Результат тот же. Я свободна. Квартира моя. Алексей точно даст развод. Но в душе оседает горький осадок. Ощущение, что я снова была пешкой в чужой игре. Просто на этот раз пешка оказалась на стороне победителя.
– Я… мне нужно идти, – бормочу я, не глядя на него. – Спасибо за помощь, товарищ майор.
– Одинцова, – он произносит мое имя, и в его голосе снова слышится та твердость, что была в кабинете. – Вы не инструмент. Вы – сильная женщина, которая нашла в себе силы дать отпор. Все остальное… – он делает небольшую паузу, – всего лишь тактические детали.
Я не отвечаю. Молча киваю, а потом резко разворачиваюсь и иду к станции метро. Внутри меня борются два чувства: облегчение от того, что кошмар позади, и горечь от того, как именно этот кошмар закончился.
Он дал мне свободу. Но отнял веру в то, что помощь может быть бескорыстной. И теперь я не знаю, что из этого больнее.
Глава 12
– И он просто взял и признался, что все это был спектакль? – Марина ставит передо мной чашку с ромашковым чаем и, отодвигая в сторону детскую раскраску, присаживается рядом.
Я делаю глоток, но даже ее небольшая уютная кухня, наполненная запахом детского шампуня, разбросанными карандашами и мирно жужжащим холодильником, не приносят облегчения.
– И вот как потом доверять людям? – тяжело вздыхает, качая головой. – Мне говорили о нем только самое хорошее. Как теперь доверять информаторам? – я даже улыбаюсь в ответ. Вот кто всегда может рассмешить, а в ее судьбе для смеха не так много радости. – Я-то думала, он твой рыцарь на броневике! Выходит, все мужики как один сволочи. Одни – откровенные козлы, как твой Лёшка, другие – скрытые манипуляторы, как этот твой майор. Выбирай, мол, на какой яд тебе приятнее подсесть.
Я бессмысленно вожу пальцем по краю чашки, пытаясь поймать ход собственных мыслей. В голове – каша из обрывков сегодняшнего дня: унизительная сцена с фальшивой справкой, леденящее спокойствие Громова, когда он разбивает Лешику нос. И его же спокойное, циничное признание на ступенях прокуратуры.
– Он и не давал мне слова, Марин. Никаких обещаний. Он сказал «помогу» – и помог. Просто… его помощь оказалась с двойным дном. И он прав – я получила то, что хотела. Развод. Квартиру. Гарантии, что этот негодяй больше не сунется. Просто… не знаю, я ожидала чего-то другого. Большей честности, наверное. Мне казалось… – я замолкаю, сама не зная, что мне казалось. Что он увидел во мне что-то особенное? Смешная, наивная Алина. Когда ему это рассматривать во мне? Когда я в него перцовым баллончиком прыснула? Или когда я в автобусе на него блестки просыпала, или…
– Честности? – фыркает подруга, вырывая меня из собственных мыслей. – Дорогая, в наше время честность – это роскошь, которую никто не может себе позволить. Особенно мужчины. Ты должна радоваться, что хоть так все обернулось! Он мог бы тебя просто послать подальше, разбирайся, мол, сама со своими семейными дрязгами. А он вписался, пусть и со своими тараканами и служебными интересами. Результат-то какой! Ты свободна! И квартира при тебе! Слава Богу, ты еще не успела воспользоваться моим глупым советом и связаться с этим двуликим майором. Выпей лучше чаю, остынет.
Я понимаю, что она права. Логически, по всем статьям – да, все сложилось лучшим образом. Угроза миновала. Я отбилась. Но где-то глубоко внутри, под слоем облегчения, сидит обиженный, наивный ребенок, который поверил в сказку про сильного защитника, появившегося из ночи, и теперь горько разочарован, обнаружив за рыцарскими доспехами холодный расчет штабного офицера.
– Ладно, – вздыхаю я, отпивая глоток горячего, чуть горьковатого чая. Он обжигает язык, и это отвлекает. Удается отвлечься хотя бы на физическую боль. – Он ведь и вправду ничего не обещал. Никаких тебе «я тебя спасу» или «положись на меня». Это я сама все придумала, нафантазировала, насмотревшись дурацких сериалов. “Золушку” надо было меньше в детстве читать, тогда бы и на Лешика бы не запала, и майора этого бы раскусила. Наверное, пора наконец повзрослеть и перестать ждать от жизни честности и простых решений. Главный подвох уже случился, его звали Алексей Курсаков. А майор Громов… он просто сделал свою работу. Жестко, цинично, без лишних сантиментов, но чертовски эффективно. Своего рода хирург, который вырезал опухоль, не особо заботясь о том, насколько больно пациенту, лишь бы результат был.
– Точно! – Марина улыбаясь кивает. – Усвоили урок, сделали выводы, движемся дальше. Что там у нас дальше по плану? – она задумчиво взгляд на потолок бросает, словно там есть подсказка. – Ах, точно, отметить твой развод! Минус один балласт из твоей жизни!
– Мама, мама! – Катя радостно к нам бежит, тыча зайцем мне в колено. – Смотли, заяц плачет! Он суп плолил! Весь плолил! Теперь он голодный и будет кушать твои тапки!
Она вся в розовых оборках и с размазанным по щеке шоколадом. В руках сжимает потрепанного игрушечного зайца.
Мы с Мариной переглядываемся, и через секунду взрываемся смехом. Эта маленькая выдумщица всегда умела разрядить самую тяжелую атмосферу своим детским, искренним восприятием мира.
– Нет, Катюш, мои тапки несъедобные, – сквозь смех говорю я, гладя ее по мягким, шелковистым волосам. – Они же кожанные, он их не прожуешь. Лучше давай ему печенье дадим. Вот, – я протягиваю ей тарелку с печеньем.
– Не хочет печенье! – настаивает маленькая егоза, ее большие голубые глаза начинают сверкать той самой детской непосредственностью и очередной задумкой. – Хочет тапки! Он так мне сказал! – она начинает весело хлопать в ладоши, явно довольная вызванным эффектом и нашим смехом.
Марина, все еще улыбаясь, разворачивается к окну и тянется за пакетом приготовленных конфет.
– Алина, – она паузу делает, из-за стола поднимается, в окно вглядывается. – Иди сюда. Срочно.
– Что такое? – в животе появляется знакомое неприятное чувство тревоги. Неужели Алексей? Он же не посмеет… Майор мне пообещал. Или я снова все не так поняла?
– Иди сюда, тебе говорю! – она почти шипит, не отрываясь от стекла. – Ты просто обязана это видеть. Немедленно.
Я подхожу к окну, и Катюша, подхваченная всеобщим волнением, бежит за мной, весело топая босыми ножками и снова начиная хлопать в ладоши.
– Машинка! Большая-плебольшая машинка! – радостно кричит она, указывая пальцем вниз, на улицу. – Как у дяди Болиса! Только челная!
Я смотрю туда, куда прикован взгляд Марины и рот сам приоткрывается от увиденного. Это… что… майор Громов?
Глава 13
Демид
Раскатистый, довольный смех друга оглушительно грохочет под высокими сводами частного спортзала.
– Да ты сам не свой, Демид! Признай уже это, майор Громов! Железный человек, гроза подчиненных и контрабандистов, стоит под окнами какой-то девушки, как провинившийся кадет!
Я бью по груше с такой силой, что она отскакивает и летит обратно с угрожающим свистом. Очередная серия ударов. Правый, левый, апперкот. Мускулы на плечах и спине горят, дыхание ровное, но учащенное. Физическая нагрузка – единственное, что хоть как-то помогает прочистить голову от навязчивых мыслей.
– Я не стою под окнами, – сквозь зубы бросаю, уворачиваясь от ответного качка груши. – Мне просто нужно передать ей документы.
– О, да! – с довольным видом, опираясь на канаты, тянет Тим. – Конечно, «документы»!
– И эти «документы» такие срочные, что их нельзя отправить с курьером или положить в почтовый ящик? – продолжает он подкалывать, наслаждаясь моей редкостной неуверенностью. – Нет, ты должен лично вручить их ночью, тайком, под окнами. Очень похоже на тебя, ага. Прямо классический майор Громов – секретность и скрытность превыше всего.
– Заткнись, Тимур, – рычу я, нанося серию быстрых джебов. – Ты ничего не понимаешь.
Тимур, мой лучший и, пожалуй, единственный друг. Его мощная, атлетическая фигура в простой футболке и спортивных штанах выглядит так, будто он только что сошел со страниц глянцевого журнала о здоровом образе жизни. Высокий, чуть выше меня, с густыми темными волосами и пронзительными серыми глазами, которые видят насквозь. Он – тот, кого в деловых кругах за глаза зовут «Палач». Не из-за жестокости, а из-за безжалостной, хирургической точности в бизнесе. Он умеет добиваться своего, не оставляя противникам ни шанса. Таким он стал после развода. Они с женой девочку ждали, но что-то пошло не так. Тим тогда в командировку уехал, а у Маринки начались преждевременные роды. Малышка родилась на седьмом месяце, врачам не удалось ее спасти. Я тогда думал, что друг с ума сойдет, он только ради жены и держался, а она с ним увидеться не захотела. Он еще в поезде обратно ехал, когда адвокат прислал ему бумаги на расторжение брака. С тех пор три года прошло, но женщин он к себе ни одну не подпустил. Стал тем самым мужчиной, которые просто пользуются и уходят, оставляя за собой дорогой подарок.
– Я понимаю, что ты ведешь себя как последний романтик, а это с тобой случается не так часто. Точнее… никогда? Я даже с Иркой не припомню, чтобы ты так маялся, – он произносит имя моей бывшей жены, а у меня сразу в голове воспоминания проносятся. С Ириной развелись тихо, без скандалов. Просто поняли, что мы два разных человека, идущих в разных направлениях. Точнее, она поняла. Я просто пришел со службы и увидел на пороге чемоданы. Не то чтобы это стало для меня удивлением, но все равно отпустить не могу. Брак у нас по любви был, но в итоге счастливой я ее так и не сделал. Я был слишком поглощен службой, она – карьерой. Ирка не стала затягивать, в один день собралась. – Так вот, с Ириной ты так не метался. Все было четко, ясно, по плану. А тут… Ты сам не понимаешь, что делаешь. Майор, а ведешь себя как…
– Хватит! – я резко останавливаю грушу ладонями. Спортзал наполняется звуком моего тяжелого дыхания. – Она… она другая.
– Чем? – Тимур поднимает одну бровь. Что говорить о его удивлении, когда я сам себя не узнаю. – Тем, что плеснула тебе в лицо перцем? Или тем, что ты за ней, как нянька, бегаешь, возвращая забытые баллончики? Друг, я тебя знаю сколько? С того самого дня, как ты, бледный пацан с чемоданом, приехал в Суворовское, а я, местный «авторитет», решил проверить новенького на прочность. И чуть не остался без зубов.
Я все еще не могу не смеяться, вспоминая тот день. Мы дрались насмерть, а потом, истекая кровью и синяками, пошли в столовую есть гречневую кашу. Хер знает, когда успели стать лучшими друзьями? Он, сын олигарха, отправленный отцом на перевоспитание, наверное, поэтому я до последнего видел в Алексее хорошее, что он тоже может измениться. Я же – сын простого армейского капитана, мечтавший о погонах. Мы были совершенно противоположными личностями, но сейчас уже можно сказать, что наша дружба выдержала все – и академию, и его уход в бизнес, и мое погружение в службу, и его личную трагедию.
– Она не такая, – повторяю я, снимая перчатки. – Она… хрупкая. Но при этом в ней столько силы. Ты бы видел, как она смотрела на этого… мужа в том кабинете, после всей его грязи. Если бы я не вмешался, то она бы точно его затыкала линейкой, – друг усмехается, да и я тоже, вспоминая, как она косила глаза в сторону канцтоваров. – И когда она поняла, что я ее использовал… Она посмотрела на меня так, будто я ударил ее, хуже, чем он.
Тимур перестает улыбаться. Его лицо становится серьезным.
– И что ты теперь будешь делать, майор? Твоя блестящая операция завершена. Цель достигнута. Курсаков написал заявление по собственному, а судя по уже разросшимся слухам, он нехило обосрался, когда ты ему стал угрожать. Явно же к ней не сунется. Да и документы он подписал об отказе на квартиру. Его отец уже в тень свалил. Ты должен быть доволен. А ты стоишь здесь и лупишь по груше, будто хочешь ее убить. А после к ней собираешься идти. Зачем?
– Я не знаю, – честно признаюсь я. Впервые за долгие годы я не знаю, что делать дальше. У меня нет плана. – Мне нужно… объясниться.
– Объясниться? – Тимур снова хмыкает, но уже без насмешки. – Ты, Громов Демид Каримович, собираешься объясняться с женщиной? Мир определенно сошел с ума, – он головой встряхивает, словно и вправду поверить в это не может. – Ладно. Адрес у тебя есть? Ты сказал, что ее нет в собственной квартире, тогда где она может быть?
– У подруги она живет. Точнее, жила, – говорю я, вытирая лицо полотенцем. – Адрес дома есть. А номера квартиры… не знаю.
Тимур смотрит на меня с нескрываемым изумлением, а потом снова начинает смеяться.
– Ну что ж, друг. Похоже, тебе предстоит операция по установлению места дислокации гражданки Одинцовой. Удачи. Только, ради всего святого, на этот раз постарайся обойтись без тактических уловок и служебных хитростей. Иногда, я слышал, помогает просто быть честным.
Я не отвечаю. Просто беру свою спортивную сумку и иду к выходу. В чем-то друг прав. Пора заканчивать с тактическими схемами и стратегическими целями. Пора говорить правду. Какую – я пока и сам не до конца понимаю. Но я знаю, что должен увидеть ее снова.
Глава 14
Алина
Прямо под окнами, у подъезда, стоит тот самый, уже знакомый до боли темный внедорожник. Он кажется еще более массивным и внушительным в тесном дворе старого спального района. Он действительно выглядит, словно боевой танк, заблудившийся среди песочниц.
Прислонившись к водительской двери и сложив руки на груди, стоит майор Громов. Он в гражданском – темные джинсы и та самая черная куртка, в которой он появился той ночью и спас меня от хулиганов. В правой руке он держит большой букет роз. И он не смотрит по сторонам, не листает телефон. Он смотрит прямо на наше окно. Прямо на меня, словно знает, где я нахожусь.
Сердце начинает дико колотиться в груди, отдаваясь глухим, неровным стуком в висках.
Что ему нужно? Почему он здесь? Неужели что-то пошло не так с его «операцией»? Алексей передумал, отец нашел на него управу, и теперь он пришел сообщить, что все мои надежды рухнули? Или он пришел потребовать какую-то плату за свои «услуги»? Может, он все же не такой бескорыстный, как пытался казаться, и сейчас предъявит счет? А цветы… цветы – это что? Отвлекающий маневр? Приманка?
Моя фантазия, всегда работающая лучше интуиции, уже начала рисовать самые дурацкие и пугающие картины. В висках начинает давить от переизбытка адреналина и неопределенности.
– Ну что, твой «тактик» пожаловал, – шепчет Марина, не сводя с него глаз. – Интересно, это еще одна служебная операция или на этот раз что-то… личное? Может, совесть замучила, пришел извиняться? С цветами, между прочим! Белыми розами! Это ж символ… начала чего-то нового, что ли? Или невинности? Хотя, с твоей-то биографией последних дней о какой невинности речь…
Я даже не могу ей возразить. Просто стою и смотрю на мужчину, а он, словно мой взгляд ловит, чуть позу меняет, но не делает ни шага к подъезду. Он ждет. Он явно ждет, чтобы я вышла.
– Выйдешь к нему? – Марина толкает меня локтем в бок. – Как-никак, он всю дорогу перегородил своим танком. Надо бы ему сказать, чтобы… подвинулся. А то соседи сейчас начнут возмущаться, а он у нас тут с цветочками.
– Вот ты выйди и скажи ему, – бормочу, чувствуя, как по спине бегут мурашки. – Может, он к кому-то другому приехал? Просто… этот кто-то живет в твоем дворе. Или у него тут любовница живет…
– Ага, конечно, – фыркает Марина. – Случайно совпал двор, случайно та же машина, и он случайно пялится именно в наше окно. Очень вероятно. Слушай, если ты не выйдешь, я сейчас Катюшу выставлю на балкон, пусть она ему про тапки расскажет. Может, тогда он поймет, что его миссия провалена и у тебя тут дела поважнее. Как-никак зайца надо накормить, а это уже не шутки.
Мысли путаются, сердце продолжает бешено колотиться. Он обманул меня. Использовал. Но… он же и спас. Дважды. И сейчас он здесь, еще и с цветами. Не с документами, не с угрозами, а с белыми розами, которые так не вяжутся с его суровым обликом.
– Ладно, – выдыхаю и иду в прихожую. – Ладно. Я выйду. Узнаю, что ему нужно. И скажу, чтобы передвинул свой танк.
– Вот это настрой! – одобрительно кивает Марина. – Только давай без швабр на этот раз. Хотя… нет, бери швабру. Она безопаснее перцового баллончика.
Смотрю на подругу, которая едва смех сдерживает.
Ладно. В чем-то она права. Швабра и вправду безопаснее, но… в последнее время в моих руках все превращается в оружие.
Я набрасываю себе на плечи куртку и выбегаю на улицу. Вечерний воздух моментально бьет в лицо, заставляя поежиться. Он все так же стоит там, на своем посту. Его взгляд встречается с моим. В его глазах нет ни насмешки, ни холодной расчетливости. В них какое-то странное, непривычное для него выражение – сосредоточенности и серьезности, смешанное с… неуверенностью?
Я делаю несколько шагов вперед, останавливаясь в паре метров от него. Между нами повисает напряженное молчание.
– Гражданка Одинцова, – хрипло произносит он. Его голос по-прежнему звучит низко и твердо, но в нем нет привычного приказа. – Мне нужно с вами поговорить.
Молча вздыхаю, стараясь не показывать, как сильно это его “гражданка Одинцова” режет слух. Звучит это не как обращение, а как… не знаю точно, как именно это звучит, но так точно не обращаются, когда хотят извиниться. Как будто он до сих пор видит перед собой не живого человека, а дело, подлежащее разрешению.
Я молчу, сжимая руки в кулаки внутри карманов куртки. Готовая к обороне. Всегда готовая к обороне. Интересно, в какой момент эта черта у меня появилась? До замужества я никогда не задумывалась над объяснениями, а когда вышла замуж за Лешу, то он почти всегда спрашивал где я, что делаю, с кем нахожусь. И если раньше я все списывала на волнение, усталость, даже ревность, то сейчас я понимаю, что это всего лишь был банальный контроль.
Он делает шаг вперед, и инстинктивно я отступаю на шаг назад. Его лицо, освещенное тусклым светом дворового фонаря, кажется еще более резким. Он замечает мое движение и останавливается.
– Я принес вам это, – он протягивает букет. Белые розы, крупные, идеальной формы, кажутся абсолютно инородным предметом в его сильной руке. – В знак извинений.
Я смотрю на цветы, потом на него. В голове стучит одна мысль: «Тактика. Это всего лишь тактика».
– За что извиняться, товарищ майор? – мой голос звучит холодно и отстраненно, я даже сама удивляюсь этому. – Вы блестяще провели свою операцию. Достигли всех целей. Я получила то, что хотела. Тут скорее я должна быть вам благодарна, а не вы мне.
Он едва заметно морщится, делая небольшой шаг ко мне, но при этом не нарушая личного пространства.
– Вам не стоит разговаривать со мной, как с начальником штаба, отчитывающимся о выполнении боевой задачи.
– А как же мне с вами говорить? – вырывается у меня, и в голосе прорывается та самая обида, которую я пыталась задавить. – Я ведь для вас так и осталась «гражданкой Одинцовой». Удобным инструментом в ваших руках. Вы использовали мою боль, мой испуг, мое унижение… Вы смотрели, как он тычет мне в лицо эту справку, и ничего не говорили! Вы дали ему унизить меня, чтобы он почувствовал себя увереннее и совершил ошибку! Разве это не так?
Он слушает, не перебивая, пока я высказываю обиду. Понимаю, глупо, он ничего мне не обещал, и вообще не обязан был помогать, но в груди почему-то все равно жжет.
– Да. Все так.
От его признания становится еще больнее. Где-то в глубине души я ждала оправданий, отрицаний, но не этой солдатской прямоты, к которой я не привыкла.
– Но это была не вся правда, – продолжает он. Его голос теряет официальные нотки, в нем появляется какая-то новая, непривычная хрипотца. – Да, я использовал ситуацию. Но я не использовал вас. Есть разница. Я видел, как он на вас смотрит. Как говорит с вами. Я видел синяки. И я понял, что просто помочь вам написать заявление – значит оставить вас один на один с ним и его связями. Мне нужно было не просто наказать его. Мне нужно было полностью его обезоружить. Чтобы он больше никогда не смог к вам подойти и не начал вновь угрожать.
Он делает паузу, его взгляд становится настолько пронзительным, что мне хочется отвернуться.
– Но я не учел одного. Я не учел, что вы… что вы будете смотреть на меня потом так, как будто я нанес вам удар хуже, чем он.
В его словах нет ни капли оправдания. Есть лишь констатация ошибки в расчетах. Тактической ошибки.
– И что теперь? – спрашиваю я, все еще не двигаясь с места. – Вы исправили ошибку? Привезли цветы в качестве… извинений? Чтобы сгладить неприятную ситуацию?
– Нет, – он качает головой. – Я… я хочу начать все сначала.
Он снова протягивает мне цветы. На этот раз его рука кажется менее уверенной.
– Начать что? – у меня даже голос садится. Он ведь… он это сейчас о чем? О свидании?
– Не знаю, – честно признается он. И в этой честности есть что-то, что заставляет мое сердце сделать неровный, предательский толчок. – Но я хочу попробовать.
Я медленно, почти не веря себе, вынимаю руку из кармана и принимаю букет. Шипы роз цепляются за грубую ткань моей куртки. Они пахнут чем-то неуловимо сладким, нежным, так не сочетающимся с этим человеком, с этим двором, со всей моей жизнью.
– Я не прошу у вас доверия, – говорит он, видя мое замешательство. – Понимаю, что не заслужил. Я просто предлагаю… прошу дать мне еще один шанс на реабилитацию. Я дам вам время подумать, гражданка Одинцова.
– Подумать?
– Да. Дня три хватит.
Он резко, тем самым офицерским шагом разворачивается и делает несколько шагов к своей машине, не оставляя мне времени для вопросов. Он ведь… точно говорил о свидании? Или я снова не так все поняла?
